Текст книги "Не на ту напали (СИ)"
Автор книги: Людмила Вовченко
Жанры:
Историческое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
– Я же говорила, что она мне нравится, – вытирая глаза, сказала Клара.
– Главное теперь – чтобы камень был на месте, деньги – под ним, а ферма не развалилась раньше, чем я до неё доеду.
– Ты уже думаешь, как всё переделать?
– Я уже думаю, кого уволить.
Клара посмотрела на неё с искренним любопытством.
– Ты же их ещё не видела.
– И что? У меня есть дом. На нём сидели без хозяйки. Значит, кто-то воровал, кто-то ленился, кто-то боялся, а кто-то притворялся незаменимым. Люди в таких местах всегда одинаковые.
– Какая ты добрая.
– Это не злость. Это опыт.
Она снова раскрыла дневник и нашла ещё несколько страниц, посвящённых гардеробу. Беатрис действительно всё продумала.
«Платья заказаны у мадам Роше. Не смей, Элли, опять брать унылое. Ты и так слишком долго носила цвета чужого дурного вкуса. Для работы – два прочных костюма у миссис Хейл. Сапоги – у Уолтера на Рыночной. Он ворчит, но шьёт честно.»
Элеонора тихо присвистнула.
– Что там? – спросила Клара.
– Моя тётя собирала мне гардероб лучше, чем я сама. И, кажется, знала, что я терпеть не буду ползать по ферме в кружеве.
– Это любовь, – с важностью сказала Клара. – Вот что значит настоящая забота. Не вздохи, а сапоги.
– Ты мудра не по годам.
– Я просто женщина.
Они проехали ещё с час в почти хорошем молчании. Дорога то выбегала на открытые места, где ветер пах водой и далёким морем, то снова ныряла между холмами. Воздух становился солонее. Где-то далеко кричали чайки. Весна здесь чувствовалась иначе – не только землёй, но и влагой, свободой, ощущением простора.
Элеонора смотрела на этот пейзаж и неожиданно ловила внутри не только расчёт, но и что-то похожее на удовольствие. Здесь было красиво, хоть и сурово. Не декоративно. Не как картинка для вышивки. А как место, где можно по-настоящему жить: дышать, ругаться, работать, мёрзнуть, печь хлеб, стричь овец, ссориться из-за яблонь и засыпать от усталости, а не от тоски.
К полудню они остановились у небольшого трактира на развилке, чтобы напоить лошадей и самим перекусить. Трактир был скромнее городского ресторана, но чище большинства мест, где Элеоноре уже довелось побывать. Белёные стены, тёмные балки, чисто выскобленные столы, горшки с сухими травами на окнах. В воздухе пахло супом, дрожжевым хлебом, копчёным мясом и свежеоткрытым пивом.
И, к счастью, ничем дохлым.
Они с Кларой сели у окна. Хозяйка – широкобёдрая женщина с красными руками и лицом, на котором было написано, что она может одновременно сварить бульон, рассудить драку и вышвырнуть нахала за дверь, – принесла им чай, миски с тушёной фасолью и хлеб.
Элеонора обхватила ладонями чашку и вздохнула.
– Вот это я понимаю. Чай, который не оскорбляет воду.
Клара прыснула.
– Ты всё-таки запомнила.
– Я запоминаю всё важное.
– И меня?
Элеонора подняла на неё глаза.
– К сожалению, да. Теперь уже не избавлюсь.
Клара усмехнулась, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое.
– Хорошо. Потому что я тоже, кажется, к тебе привязалась. Это раздражает.
– Очень неразумно с твоей стороны.
– Да. Но я, видимо, устала быть разумной.
Они ели, разговаривая уже легко, почти по-домашнему. Клара рассказывала о тётке, которая ещё три года назад решила выдать её за владельца свечной лавки и до сих пор не могла простить, что та убежала не к мужу, а в газету. Элеонора, в свою очередь, впервые без внутренней занозы говорила о том, что будет дальше.
Не о побеге.
Не о страхе.
А о ферме.
– Я хочу сначала понять, что там осталось, – сказала она, отламывая хлеб. – Дом, люди, запасы, крыши, заборы, сад. Потом – деньги. Потом – считать.
– А потом?
– А потом всё остальное.
– Очень подробно.
– Разумеется. На пустом энтузиазме можно открыть рот, а не хозяйство.
Клара, прищурившись, смотрела на неё поверх чашки.
– Ты ведь уже это делала.
– Что?
– Начинала с нуля.
Элеонора замолчала.
На секунду в памяти резко всплыли другие утренние часы, запах моющих средств, склад, коробки, дешёвый кофе и собственные руки, красные от воды и работы. Она не могла объяснить Кларе клининговую фирму, контракты и современные деньги. Но ощущение – могла.
– Да, – сказала она наконец. – Делала. В другом месте. С другим названием. Но суть та же.
– И справилась.
– Более-менее.
Клара улыбнулась.
– Значит, и тут справишься.
Элеонора не ответила сразу. Подула на чай. Посмотрела в окно, где на дворе ветер трепал привязанных лошадей и гнул молодую траву у колодца.
– Здесь сложнее, – сказала она. – Здесь всё не только про работу. Здесь ещё и про право. Моё право быть на этой земле. Моё право не отдать её назад. Моё право не стать снова удобной.
Клара поставила чашку.
– Тогда хорошо, что ты не одна.
Элеонора посмотрела на неё.
– Ты понимаешь, что я пока не могу тебе ничего обещать?
– А я и не прошу обещаний. Я пока просто еду рядом и смотрю, как ты будешь грызть этот мир за щиколотки.
– Какая изящная дружба.
– Какая есть.
Они допили чай и вернулись в повозку уже не как случайные попутчицы, а как женщины, которые выбрали ехать вместе – хотя бы до ближайшей точки смысла.
К вечеру небо потяжелело. Солнце спряталось за сероватой дымкой, ветер усилился. Дорога пошла вдоль низких каменных оград. За ними лежали пастбища, и всё чаще попадались овцы – не маленькие белые точки издалека, а целые стада, с пастухами, собаками, перекличками, клоками шерсти на колючих кустах.
Воздух пах шерстью.
Землёй.
Морем.
И чем-то ещё – старым хозяйством, работой, молоком, дымом и терпением.
Элеонора всё чаще смотрела не просто вперёд, а по сторонам, будто уже сверяла этот мир с хозяйственными записями из дневника. Старая давильня. Северный сарай. Сад. Овчарня. Коровник.
Клара заметила.
– Ты уже мысленно расставляешь там людей?
– Нет, – сказала Элеонора. – Сначала я мысленно ищу, что где сгнило.
– Какая ты романтичная.
– А ты думала, я буду ехать и вздыхать о горизонте?
– Ну хотя бы разок.
Элеонора отвернулась к окну.
На горизонте, далеко-далеко, между холмами, блеснула полоса воды.
Она всё же вздохнула.
– Вот теперь можешь считать, что я восхитилась пейзажем.
Клара тихо улыбнулась и не стала шутить.
Когда возница наконец показал кнутом вперёд и сказал, что к ночи они будут у места, Элеонора почувствовала, как внутри всё собралось.
Не страхом.
Предвкушением.
Это было похоже на те минуты перед тем, как открыть дверь в запущенную квартиру после съехавших жильцов, только сейчас за дверью ждал не чужой бардак, а её жизнь.
Сумерки ложились быстро. Дорога сузилась, свернула с основного тракта. Теперь они ехали между низкими каменными стенами, поросшими мхом. Деревья стали гуще. Где-то справа шумела вода – не река, скорее ручей после дождей. Повозка тряслась сильнее, потому что дорога здесь была хуже.
Клара плотнее запахнула плащ.
– Вот теперь я начинаю понимать, почему твоя тётя не любила гостей.
– Я тоже начинаю понимать, почему свекровь хотела это продать.
Ещё поворот.
Потом подъём.
Потом низкая калитка в каменной ограде.
Потом возница, привставший на козлах и ткнувший кнутом вперёд:
– Вон.
Элеонора подалась вперёд.
Сначала она увидела только тёмный силуэт.
Дом.
Не развалина.
Но и не радость.
Старый каменный дом стоял на небольшом подъёме, боком к дороге, с тяжёлой крышей, двумя трубами и окнами, в которых сейчас не было света. Один край крыши чуть просел. Слева тянулась низкая пристройка – видимо, кухня или хозяйственная часть. Чуть поодаль – сарай. Ещё дальше – тёмный прямоугольник какого-то более крупного строения, вероятно, овчарни. За домом угадывались силуэты деревьев – сад.
И тишина.
Не мёртвая.
Ожидающая.
Элеонора почувствовала, как холодок пробежал по спине.
Это было её.
Её земля.
Её дом.
Её хлопоты, деньги, нервы, крыши, ягнята, сараи, яблони и люди, которых она ещё не знала.
Повозка остановилась.
Возница спрыгнул первым.
Клара посмотрела на Элеонору.
– Ну?
Элеонора не сразу ответила.
Смотрела.
Запоминала.
Дом выглядел так, как и должен выглядеть упрямый старый дом после болезни хозяйки: ещё стоит, но уже ясно, что дальше без руки и воли начнёт умирать быстрее. В каменных стенах была сила. В окнах – усталость. В сарае – перекошенная дверь. В одном углу двора навалена старая бочка и какие-то доски. Но всё это было не безнадёжным. Именно это она поняла первым делом.
Не безнадёжно.
Запущено – да.
Дорого – наверняка.
Сложно – безусловно.
Но не безнадёжно.
Она медленно выдохнула.
И улыбнулась.
Не широко.
Не счастливо.
А так, как улыбается человек, наконец увидевший работу по вкусу.
– Ну что, – сказала она очень тихо. – Здравствуй, тётушка. Здравствуй, ферма.
Клара спрыгнула на землю и протянула ей руку.
– Хозяйка, – сказала она с лёгкой насмешкой, но без тени издёвки, – прошу домой.
Элеонора взялась за её ладонь и осторожно спустилась.
Под подошвой хрустнул гравий. Пахнуло сырой землёй, овечьей шерстью, старым деревом, дымом, который когда-то здесь был, но сейчас почти выветрился.
Она стояла во дворе, в сумерках, перед чужим пока ещё домом, и чувствовала, как внутри поднимается не страх и не слёзы.
Азарт.
Чистый, злой, рабочий азарт.
Потому что всё только начиналось.
Глава 7.
Глава 7
Утро на ферме оказалось другим.
Не таким, как в городе.
Не таким, как в дороге.
Здесь не было постепенного пробуждения.
Здесь утро начиналось сразу.
Резко.
Холодно.
С запаха.
Элеонора открыла глаза и первым, что почувствовала, был не свет – запах сырости, старого дерева и… овец.
Она лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок.
Тёмные балки.
Паутина в углу.
Тонкая полоска света из окна.
И тишина.
Не городская.
Не мёртвая.
А глухая, тяжёлая, как будто дом сам слушает, кто в нём теперь живёт.
Она медленно выдохнула.
– Ну что, – тихо сказала она, – доброе утро, хозяйка.
Села.
Спина отозвалась неприятной тянущей болью.
Нога – глухо.
Но терпимо.
Жить можно.
Она опустила ноги на пол.
Холод пробежал по коже.
Настоящий.
Не дворцовый.
Не прикрытый коврами.
Она встала.
Потянулась.
И на секунду остановилась у окна.
Двор.
Вчерашний.
Но при утреннем свете – другой.
Более честный.
Грязь.
Следы.
Перекошенная бочка.
Куча старых досок.
Сарай, который держится на упрямстве.
И… движение.
Кто-то уже был во дворе.
Мужчина.
Сгорбленный.
С ведром.
Он остановился.
Посмотрел на дом.
И она поняла – он знает.
Знает, что она здесь.
Знает, что теперь всё изменится.
И не уверен, хорошо это или плохо.
– Отлично, – пробормотала она. – Начинаем с недоверия.
– Ты уже разговариваешь сама с собой? – раздался сонный голос Клары.
Элеонора не обернулась.
– Я всегда это делала. Просто раньше делала это тише.
Клара застонала, перевернулась и уткнулась лицом в подушку.
– Сколько сейчас?
– Достаточно, чтобы работать.
– Я тебя ненавижу.
– Привыкай.
Она отвернулась от окна.
– Вставай. У нас ферма.
Клара подняла голову.
Посмотрела на неё.
И вдруг усмехнулась.
– У тебя глаза горят.
– Это плохой знак.
– Для кого?
Элеонора чуть улыбнулась.
– Для всех.
Они вышли во двор уже одетые.
Элеонора – в мужском костюме.
Плотная ткань.
Практично.
Без лишнего.
Клара на секунду задержала взгляд.
– Тебе идёт.
– Мне удобно.
– Это хуже.
– Почему?
– Потому что ты в этом опаснее.
Элеонора не ответила.
Она уже смотрела вперёд.
Тот самый мужчина с ведром стоял чуть в стороне.
Ждал.
Не подходил.
Но и не уходил.
Элеонора направилась к нему.
Спокойно.
Без резкости.
Но уверенно.
– Доброе утро, – сказала она.
Он чуть кивнул.
– Мэм.
Голос низкий.
Осторожный.
– Имя?
– Том.
– Работаешь здесь?
– Работал.
Пауза.
– Теперь снова будешь, – спокойно сказала она.
Он моргнул.
– Мэм?
– Если хочешь.
Он посмотрел на неё внимательнее.
Дольше.
– А если нет?
Элеонора чуть наклонила голову.
– Тогда не будешь.
Пауза.
Тишина.
Он медленно кивнул.
– Понял.
– Отлично.
Она оглянулась.
– Кто ещё?
– Пара людей. Не все ещё вышли.
– Значит, выведем.
Она повернулась к Кларе.
– Видишь?
– Вижу.
– Что скажешь?
Клара скрестила руки.
– Скажу, что ты сейчас выглядишь как человек, который пришёл менять правила.
– Потому что я их меняю.
– И они это уже поняли.
Элеонора кивнула.
– Хорошо.
Она снова посмотрела на Тома.
– Через час все во дворе.
– Да, мэм.
– И ещё.
Он остановился.
– Да?
– Чай у вас здесь варят нормально?
Клара тихо прыснула.
Том замялся.
– Эм… не знаю.
– Значит, узнаем.
Через час во дворе стояли все.
Немного.
Четыре человека.
И каждый смотрел по-своему.
Осторожно.
С подозрением.
С равнодушием.
С надеждой.
Элеонора стояла перед ними.
Ровно.
Спокойно.
И смотрела.
Не поверх.
В глаза.
Каждому.
– Я Элеонора Дэвенпорт, – сказала она.
Тишина.
– Я не буду говорить долго.
Пауза.
– Я здесь не гость.
Ещё пауза.
– Я здесь хозяйка.
Слова легли чётко.
Без крика.
Но так, что их услышали.
– Работать будем.
Не «пожалуйста».
Не «давайте попробуем».
А факт.
– Кто не хочет – может уйти.
Пауза.
Никто не двинулся.
– Кто остаётся – работает.
Она посмотрела на них ещё раз.
– Вопросы?
Тишина.
И вдруг один из них – молодой парень – усмехнулся.
– А если не получится?
Элеонора посмотрела на него.
И спокойно ответила:
– У меня получится.
Пауза.
– У тебя – не знаю.
Клара за её спиной тихо выдохнула:
– Вот это я понимаю.
Парень замолчал.
И отвёл взгляд.
Элеонора кивнула.
– Отлично.
Она развернулась.
– Начинаем с дома.
И пошла.
Не оглядываясь.
И это было главное.
Клара догнала её уже у крыльца.
– Ты даже не сомневаешься.
– Сомневаюсь.
– Но не показываешь.
– А зачем?
– Чтобы быть честной?
Элеонора остановилась.
Повернулась к ней.
– Я не для них честная.
Пауза.
– Я для них надёжная.
Клара замерла.
И потом медленно улыбнулась.
– Ты страшный человек.
– Зато удобный.
– Нет. Ты как раз неудобный.
Элеонора усмехнулась.
– Вот и посмотрим, кто кого.
Клара чуть наклонилась к ней.
– Кстати.
– Что?
– Про вчерашнего.
Элеонора закатила глаза.
– Началось.
– Я просто уточняю.
– Не надо.
– У тебя глаза были…
– Клара.
– Хорошо-хорошо.
Пауза.
– Но если он приедет…
Элеонора спокойно ответила:
– Тогда посмотрим, что ему нужно.
– А если не только дело?
Она усмехнулась.
– Тогда ему будет сложнее.
Клара тихо рассмеялась.
– Я уже люблю эту историю.
– Осторожнее.
– Почему?
– Ты в ней участвуешь.
Клара пожала плечами.
– Тем интереснее писать.
Элеонора замерла.
Медленно повернулась.
– Писать?
Клара на секунду задумалась.
А потом спокойно сказала:
– Я же тебе не сказала.
Пауза.
– Я не просто еду с тобой.
– Я догадалась.
– Я собираю материал.
Тишина.
Короткая.
Но плотная.
Элеонора смотрела на неё внимательно.
– На меня?
– На историю.
– Разница есть?
Клара чуть улыбнулась.
– Пока – есть.
Пауза.
– И что ты напишешь?
– Пока – ничего.
– А потом?
Клара посмотрела прямо ей в глаза.
– Потом – правду.
Элеонора выдержала взгляд.
И вдруг усмехнулась.
– Отлично.
– Ты не злишься?
– Нет.
– Почему?
– Потому что ты не мешаешь.
Пауза.
– Пока.
Клара рассмеялась.
– Честно.
– Всегда.
Элеонора отвернулась.
Посмотрела на дом.
На двор.
На людей.
На работу.
– Тогда пиши, – сказала она. – Только не мешай.
– Не буду.
– Посмотрим.
И шагнула вперёд.
В дом.
В свою жизнь.
Которая только начиналась.
Дом встретил её так же, как и двор, – без восторга.
Не враждебно.
Но с явным вопросом: и что ты собираешься со всем этим делать, милая?
Элеонора вошла первой.
Сразу пахнуло холодным пеплом, старым деревом, застоявшимся воздухом, травами, мышами и чем-то ещё – той особой пыльной запущенностью, которая появляется в домах, где давно живут не хозяева, а привычки.
Она остановилась в прихожей.
Каменный пол.
Потёртый коврик.
Дубовая вешалка с одним сломанным крючком.
Тяжёлая дверь в гостиную.
Дверь в сторону кухни.
Лестница наверх – крепкая, но скрипучая.
И везде… пыль не пластами, нет. Не разруха. Просто отсутствие руки.
Элеонора медленно повернула голову.
– Ну что, – сказала она тихо, – не ужас. Уже хорошо.
– Ты сейчас это серьёзно? – спросила Клара, входя следом и оглядываясь так, будто в любой момент из-за буфета может выйти либо привидение, либо бывшая хозяйка с поварёшкой.
– Абсолютно.
– А я вот вижу пыль, перекошенный коврик, шторы цвета уныния и ощущение, что здесь лет десять никто не смеялся.
– Значит, начнём с штор и смеха. С ковриком я разберусь сама.
Она толкнула дверь в гостиную.
Вот тут уже стало интереснее.
Комната была большая, с двумя окнами во двор и одним – в сад. Тяжёлый стол у стены. Камин. Два дивана, один из которых явно помнил лучшие времена и худших гостей. Буфет с посудой. На каминной полке – часы под стеклом, остановившиеся на безнадёжно вежливом времени. На подоконнике – высохший горшок, в котором когда-то что-то жило и, судя по виду, пожалело об этом.
Но под всей этой усталостью чувствовалась хорошая основа.
Крепкий пол.
Достойная мебель.
Нормальные окна.
Стены, которые не хотят падать ей на голову.
– Видишь? – спросила она.
Клара прищурилась.
– Что именно?
– Потенциал.
– Я вижу кресло, в котором можно красиво умереть от тоски.
Элеонора не выдержала и фыркнула.
– У тебя очень поддерживающий характер.
– Я журналистка в душе. Моё дело – подмечать катастрофу до того, как остальные назовут это «милым сельским колоритом».
Из кухни донёсся стук.
Через секунду на пороге появилась женщина лет пятидесяти – сухая, костлявая, с жёстко поджатыми губами и руками, красными от горячей воды и работы. На ней был тёмный передник, чепец сидел так ровно, будто она и ночью в нём спала из принципа.
Элеонора сразу поняла: вот она. Та самая, про которую тётушка писала с особой теплотой.
Фиби.
И чай у неё, видимо, действительно был преступлением против воды.
Женщина окинула их взглядом. Дольше всего – Элеонору. Потом Клару. Потом снова Элеонору.
– Мисс Дэвенпорт? – спросила она таким тоном, будто ей заранее не понравился ответ.
– Да.
– Я Фиби. Веду кухню.
– Очень надеюсь, не в пропасть, – спокойно сказала Элеонора.
Фиби моргнула.
Клара кашлянула в кулак.
Женщина явно не поняла, шутка это или оскорбление, и оттого сразу насторожилась ещё сильнее.
– Мы не ждали вас сегодня, – сказала она.
– Я заметила. У вас в доме такой вид, будто он тоже не ждал.
Фиби поджала губы.
– После смерти мисс Беатрис многое было сложно.
– Верю, – кивнула Элеонора. – Поэтому давайте сразу договоримся: я не приехала искать виноватых в пыли на каминной полке. Я приехала сделать так, чтобы здесь снова жили, а не доживали. Вы мне в этом поможете или будете изображать национальную трагедию?
На секунду воцарилась тишина.
Потом Клара отвернулась к окну, потому что смех у неё уже опасно полез в лицо.
Фиби же стояла с таким видом, будто впервые за последние годы кто-то разговаривал с ней без почтительного шёпота и без идиотизма.
– Я… – начала она и вдруг замолчала.
– Отлично, – сказала Элеонора. – Пока вы собираете мысли, покажите кухню. Если дом ещё можно привести в чувство, то с кухни начинать удобнее всего. Там хотя бы есть огонь.
Фиби, кажется, из уважения к логике, а не к хозяйке, кивнула и молча пошла вперёд.
Кухня была большой.
И, как ни странно, самой живой комнатой во всём доме.
Тут пахло хлебом, золой, луком, старым деревом, травами, жиром и молоком. В углу стоял длинный стол. На полках – банки, горшки, миски. Висели связки сушёных трав и чеснока. Печь была горячей. И всё было… рабочим.
Не идеальным. Но честным.
Элеонора остановилась посреди кухни и медленно выдохнула.
– Ну, слава богу. Хоть кто-то в этом доме ещё не сдался.
Фиби прищурилась.
– Я не позволю кухне сдаться.
– Вот и прекрасно. У нас с вами уже есть общая основа для любви.
– Я не претендую, – сухо сказала Фиби.
– И правильно. Любовь – вещь переоценённая. Уважение практичнее.
Клара уже откровенно улыбалась.
– Элеонора, – сказала она медовым голосом, – если ты так же будешь очаровывать всех работников, мы через неделю останемся одни.
– Неправда. Том, например, не сбежал.
– Том просто не успел.
Элеонора повернулась к Фиби.
– Мне нужен чай.
Фиби замерла.
– Сейчас?
– Нет, через три дня, когда мы окончательно умрём от усталости. Конечно, сейчас.
Женщина, оскорблённая на уровне профессии, двинулась к чайнику. И по тому, как резко она ставила кружки, Элеонора сразу поняла: тётушка не врала.
Через пять минут перед ними стоял чай.
Элеонора взяла кружку, вдохнула, отпила и закрыла глаза.
Клара напряглась.
– Ну?
Элеонора проглотила.
Потом открыла глаза и очень серьёзно сказала:
– Фиби.
– Да, мэм?
– Это не чай.
Женщина окаменела.
– Простите?
– Это воспоминание о чае. Бледное, обиженное и явно наказанное без вины. Что вы сделали с водой? Она вам отказала?
Клара задохнулась от смеха и отвернулась к печи.
Фиби побелела, потом покраснела.
– Я варю чай так же, как варила его мисс Беатрис двадцать лет!
– Тогда я начинаю понимать, почему она держала деньги в сарае, а не в доме. Ей просто нужен был личный источник радости.
На этот раз даже Том, вошедший в кухню как раз на последней фразе, хрюкнул и тут же сделал вид, что кашляет.
Фиби обвела их всех взглядом человека, которого предали собственные кастрюли.
– Хотите – варите сами, – отрезала она.
– Обязательно, – кивнула Элеонора. – Но не сейчас. Сейчас мне нужно понять, чем вы меня кормить собираетесь и чем дом топить, а потом уже будем спасать репутацию местного чая.
Она поставила кружку и, не теряя темпа, начала задавать вопросы.
Что с запасами.
Сколько муки.
Есть ли сыр.
Сколько кур.
Кто носит воду.
Кто доит коз.
Кто занимается овцами.
Кто присматривает за садом.
Почему в гостиной умерли шторы.
Кто отвечал за ремонт крыши и почему крыша, судя по виду, в гробу этот ремонт видела.
На пятом вопросе Том уже смотрел на неё почти с восхищением. На восьмом Фиби перестала обижаться и начала отвечать по существу. На десятом Клара села за стол и, подперев подбородок ладонью, наблюдала за всем этим с тем самым видом, который бывает у человека, нашедшего идеальный материал.
– Ты сейчас как инспектор, – сказала она, когда Фиби ушла за ключами от кладовой.
– Нет. Инспектор приходит найти виноватых. Я пришла найти, что ещё можно спасти.
– По твоему лицу не скажешь.
– Это лицо человека, который уже прикидывает стоимость новой крыши.
– Ты возбуждаешься от хозяйственных проблем.
– Тише, а то кто-нибудь не так поймёт.
Клара фыркнула, потом вдруг посмотрела на неё серьёзнее.
– Ты правда счастлива?
Элеонора замерла на секунду.
Вопрос был такой простой, что от него стало неуютно.
Счастлива ли она?
Нет.
Пока нет.
Устала. Зла. В тонусе. В азарте. Напряжена. Живая – да.
– Нет, – честно ответила она. – Но я, кажется, впервые за долгое время чувствую, что живу не в чужой схеме. Это уже много.
Клара медленно кивнула.
– Этого хватит для хорошего начала.
– Надеюсь.
Они поднялись наверх после кухни и осмотра кладовых. Спальни оказались лучше, чем она ожидала. Пыли хватало, но мебели было меньше, пространства – больше. Комната тётушки находилась в восточном крыле и сразу выделялась.
Там было… присутствие.
Не мистическое, не глупое, а человеческое. Как бывает в комнатах сильных старых женщин, которые даже после смерти умудряются осуждать тебя из складок занавески.
Тяжёлое покрывало. Крепкая кровать. Стол с чернильницей. Шкаф. Комод. На подоконнике – два горшка с землёй и сухими стеблями. На стене – карта окрестностей. На стуле – плед.
Элеонора медленно обошла комнату.
– Вот здесь я бы с ней поладила, – сказала она наконец.
Клара заглянула через её плечо.
– Потому что здесь всё на своих местах?
– Потому что здесь видно: человек жил головой, а не пустыми обидами.
На столе лежала коробка. Простая, деревянная. Элеонора открыла.
Внутри – пуговицы, старая брошь, нож для писем, ключи и аккуратно сложенный список.
Миссис Роше – платья готовы.
Уолтер – сапоги отложены.
Миссис Хейл – рабочие костюмы, один тёмный, один серый.
Элеонора подняла список и рассмеялась.
– Она и правда всё продумала.
– Я же говорю, мне начинает казаться, что твоя тётя была куда интереснее большинства живых.
– Не спорю.
Клара прислонилась плечом к косяку.
– А теперь главное: когда мы поедем за гардеробом?
Элеонора посмотрела на неё.
– Мы?
– Конечно, мы. Неужели ты думала, что я упущу момент, когда из беглой жены в мужских штанах ты превратишься в приличную наследницу с возможностью смотреть на мужчин сверху вниз и в хорошо сидящем платье?
– Я и сейчас смотрю на них сверху вниз. Просто в менее эстетичной упаковке.
– Эстетика важна. Особенно когда надо производить впечатление на поверенных, работников и случайных ледяных красавцев.
Элеонора медленно повернулась к ней.
– Вот только не начинай.
– Я ещё даже не начала, – невинно сказала Клара. – Но я видела, как ты на него посмотрела.
– Я посмотрела на проблему.
– Глазами в ворот.
– Во-первых, не в ворот. Во-вторых, ты не забыла, что я замужняя женщина?
Клара скрестила руки на груди и подняла брови.
– Это пока.
– Какая ты ободряющая.
– Я практичная. Мы же подружились, ты забыла?
Элеонора закатила глаза.
– Если ты начнёшь меня сводить с каждым хорошо одетым мужчиной, я тебя утоплю в корыте для стирки.
– Не с каждым. Только с теми, на кого у тебя чуть глаза не вывалились.
– У меня не вывалились глаза.
– Я журналистка. Я замечаю детали.
– Тогда запиши в блокнот: у меня был тяжёлый день, а у него наглая физиономия. Это не романтика, это физиология.
– Конечно-конечно. И ледяные голубые глаза тут совершенно ни при чём.
Элеонора молча вышла из комнаты тётушки, но Клара догнала её на лестнице и тихо, уже без смеха, сказала:
– Ладно. Шутки в сторону. Я не пытаюсь тебя ни к кому толкать. Просто… я вижу, как ты впервые за всё это время не смотришь на мужчину как на угрозу.
Элеонора остановилась.
Снизу пахло золой и овцами. Дом скрипел. Во дворе кто-то звал собаку. И на этом фоне слова Клары почему-то прозвучали слишком честно.
– Возможно, – сказала она после паузы. – Но это ничего не значит.
– Сейчас – нет. Потом – посмотрим.
– Ты ужасно любишь потом.
– А ты ужасно цепляешься за сейчас.
– Потому что сейчас у меня крыша течёт, шторы умирают, а чай совершает преступления.
Клара прыснула.
– Вот. Такая ты мне больше нравишься.
К вечеру ферма уже начала шевелиться.
Том с парнем по имени Джеб проверяли сарай. Фиби, оскорблённая, но деятельная, устроила на кухне ревизию. Клара ходила за Элеонорой с маленькой тетрадью и записывала всё, что могла, не мешая – почти.
Элеонора сначала притворялась, что её это не замечает, потом сдалась.
– Ты и правда будешь писать?
– Да.
– Про меня?
– Про историю.
– И что ты там напишешь? «Женщина с больной ногой, скверным характером и сомнительным вкусом к мужчинам пытается оживить упрямую ферму»?
Клара задумалась.
– Неплохо. Но я бы добавила про чай. Это важная социальная линия.
Элеонора покачала головой и пошла в сад.
Сад оказался запущенным, но не мёртвым. Старые яблони ещё держались. Груши стояли кривовато, зато упрямо. Ветви давно не резали. Трава полезла дико. Но в этом всём чувствовалась жизнь, а не конец.
Она шла между деревьями, проводя пальцами по коре, и думала, что вот здесь, возможно, впервые за долгое время не придётся играть.
Ни удобную жену.
Ни вежливую невестку.
Ни спасительницу с мягким голосом.
Здесь можно быть хозяйкой. Злой, уставшей, смешной, жадной до порядка – какой угодно, лишь бы толк был.
– Ты улыбаешься, – сказала Клара, появляясь рядом.
– Где?
– Лицом.
– Неприлично с моей стороны.
– Очень. Но мне нравится.
Элеонора посмотрела на неё.
– Слушай, а ты правда сказала в редакции, что у тебя статья?
Клара сунула руки в карманы накидки.
– Да.
– И они отпустили тебя просто так?
– Не совсем. Мой редактор сказал, что если я снова вернусь без материала, он посадит меня переписывать объявления о продаже кур.
– Жестоко.
– Я тоже так считаю. Поэтому теперь мне жизненно необходимо, чтобы ты вела себя ярко.
– Прости, но жить напоказ – это привилегия дур.
– А жить интересно – талант.
Элеонора усмехнулась.
– Тогда тебе повезло.
– Мне уже начинает так казаться.
Сад выходил к северной части двора. Отсюда был виден тот самый старый сарай и, чуть поодаль, накренившаяся давильня. Полусгнившая, тихая, с просевшей крышей.
Элеонора остановилась.
Клара проследила за её взглядом.
– Это она?
– Да.
– Сейчас?
Элеонора посмотрела на небо. День клонился к вечеру. Сумерки ещё не легли, но скоро.
Потом – на дом. На работников. На сад. На свои руки.
– Нет, – сказала она. – Сегодня я хочу знать, где сплю, кто меня кормит и сколько у меня живых овец. Клад подождёт до утра.
– Какая ты разумная.
– Не привыкай. Это случайность.
Они вернулись к дому уже в сумерках. В окнах кухни светился огонь. Из трубы шёл дым. Во дворе пахло ужином и мокрой шерстью. Это было так по-настоящему, что у Элеоноры на секунду защемило в груди.
Не от боли.
От чувства дома, которое ещё не успело стать её, но уже перестало быть чужим.
Фиби подала ужин без любви, но с совестью. Том говорил мало, зато по делу. Джеб оказался молчаливым парнем с честным лицом и сильными руками. Клара вставляла реплики вовремя и с удовольствием. За столом было неровно, непривычно, без изящества – но живо.
И именно в середине этого живого, неловкого, рабочего ужина во двор въехала лошадь.
Сначала все услышали копыта.
Потом – короткий окрик.
Том поднял голову.
Фиби замерла с половником.
Клара медленно повернулась к окну и так же медленно улыбнулась.
– Ну вот, – сказала она сладким голосом. – Я же говорила, история пошла.
Элеонора тоже подняла взгляд.
За окном, в густеющих сумерках, у крыльца останавливался всадник.
Высокий.
Прямой в седле.
Тёмный силуэт на фоне сереющего неба.
И даже отсюда, через стекло, она почему-то сразу знала, кто это.
Ледяные глаза.
Проклятая хорошая осанка.
И очень дорогая привычка появляться вовремя.
Элеонора медленно поставила ложку.
– Только не говори ни слова, – сказала она Кларе.
– Я ещё ничего не сказала.
– Но уже думаешь.
– Я журналистка. Это моя работа.
Во дворе хлопнула дверца калитки. Послышались шаги по гравию. Потом – стук в дверь.
Чёткий.
Спокойный.
Наглый.
Элеонора выпрямилась.
Клара смотрела на неё с таким восторгом, словно рождество, скандал и идеальная статья пришли одновременно.
– Ну, хозяйка, – шепнула она. – Кажется, к тебе первая проблема в хорошем пальто.
Элеонора поправила рукав и поднялась.
– Отлично, – сказала она тихо. – Я как раз хотела вечер с перчинкой.
