Текст книги "Медкомиссия. Строгий врач (СИ)"
Автор книги: Лучия Мун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава 47. Доктор не согласен
Кир не сразу ослабляет хватку.
Его пальцы на мгновение сжимаются еще сильнее, заставляя меня всхлипнуть от неожиданной боли, прежде чем жгут, наконец, ослабевает. Кровь приливает к пальцам, вызывая покалывание.
– Доктор Вальтер, – Кир поворачивается медленно и даже как будто надменно, – вы прервали… обследование.
Оглядываюсь на дверь.
Да, это доктор Вальтер в безупречном белом халате. Его взгляд скользит по моему измятому халатику, неровно свисающему подолгу и жгуту, все еще болтающемуся на запястье.
Затем он смотрит на Кира и в его глазах… нет, может мне кажется… где-то в глубине зарождается злость.
– Обследование? – Вальтер медленно артикулирует слово, будто пробует его на вкус. – Насколько знаю, Анна... – он нарочито смотрит на меня так, чтобы мурашки еще раз пробежали по мне всей своей толпой, – к вам на прием не записывалась.
Кир отвечает спокойно и холодно, даже не моргнув:
– Экспресс-консультация. Жалобы на... тахикардию.
Вальтер поднимает бровь. Его взгляд тяжелеет, когда замечает, как дрожат мои пальцы.
– Тахикардию, – повторяет он и смотрит мне в глаза на этот раз очень уж жестко, мне даже кажется, ревниво, – странно. Значит ей нужен дополнительный курс уколов…
О, черт! Уколы.
Он знает чего я боюсь!
Хотя если честно…. мне тут панически страшно ото всего.
Но рядом с Киром…
Блин! Внутри все так и переворачивается, когда Кир прожигает меня взглядом. На миг мне кажется, что с ним я бы попробовала и уколы и не испугалась бы…
Я смотрю на его плечи, краем взгляда вижу доктора в двери и понимаю, что Кир – другой. Он намного лучше…
… и мне хочется хоть раз увидеть как его властные пальцы сжимают поршень. Как он подносит иглу к коже, как он…
Ощущаю, как к щекам приливает кровь, меня бросает в неконтролируемую дрожь.
Что это – паника или… возбуждение?
Выдыхаю и мой выдох оказывается таким громким в тишине кабинета, что оба мужчины переводят взгляд на меня.
От неожиданности замолкаю, оставляю не выпущенный воздух в легких.
Тишина напрягается. Кир не отводит от меня глаз, его пальцы непроизвольно сжимаются.
Вальтер шагает ближе – и не к Киру, а ко мне. Его рука неожиданно берет меня за подбородок, заставляя поднять голову.
– Зрачки расширены, – констатирует он, слишком спокойно. – Кожа гиперемирована. Дрожь.
Его пальцы внезапно нажимают на сонную артерию, считая пульс. Я замираю.
– И как вы собирались лечить, доктор Кир? – Вальтер не отпускает меня, но говорит с ним. – Ей нужен седативный, а не ваш... жгут.
Кир смеривает Вальтера ледяным взглядом, а доктор обращается ко мне:
– Анна, вам бы уже скоро спать. Завтра у вас раннее обследование, чтобы опять не вышло казусов, что вы не успели проснуться и принять душ. Хотя, напоминаю, для доктора это неважно. Это просто ваша прихоть, которую мы вам позволяем, – Вальтер отпускает меня, разворачивается и уходит.
Дверь захлопывается.
Тишина.
Она кажется густой, тяжелой, будто воздух пропитан невысказанными словами и… нереализованными желаниями.
Моими.
И Кира.
И… доктора Вальтера, который явно получает удовольствие от работы. И теперь он не станет этого скрывать.
Я не дышу, словно боюсь нарушить эту хрупкую грань между тем, что было, и тем, что может случиться сейчас.
Кир медленно переводит взгляд с закрытой двери на меня. Его глаза горят в полумраке кабинета – не ледяным врачебным взглядом, а темным голодным огнём.
– Вальтер с такими как ты не справляется, – его голос низкий, шероховатый, будто он сдерживает что-то гораздо большее, чем просто слова. – Он просто делает больно и приучает пациенток не просто ТЕРПЕТЬ боль, а превозмогать. А я…
– А ты что? – зачем-то сходит с моих губ любопытное.
– А я… я научу тебя… любить.
Глава 48. Горячие волны
Он убирает руки, и я чувствую, как следы от его пальцев начинают пылать.
Каждое местечко, где он касался теперь горит…
Сжимаю бедра, пытаясь скрыть предательскую дрожь, но это бесполезно.
Мне кажется, он видит и… все отлично понимает.
Лоно становится влажным. Стыдливо неприлично влажным… внутри всё сжалось, потом распахнулось, и пульсация разлилась низом живота, настойчивая, неумолимая.
А он…
Он стоит и смотрит.
Знает.
Видит, как грудь вздымается чаще, как губы сами собой приоткрылись, как кожа покрылась лёгкой испариной.
– Ты уже мокрая… – его голос низкий, хриплый, будто он пробует эти слова на вкус, – всего лишь от моих слов.
Я захлёбываюсь дыханием – оно сбивчивое, прерывистое, и каждый вдох только разжигает этот огонь ниже.
Он не двигается, но его взгляд – чёрный, обжигающий – скользит по мне медленно, намеренно...
Меня захлестывает еще одной волной – неконтролируемой, отчаянной, стыдной…
А он ещё даже не коснулся, не притронулся…
… а я уже горю.
Мне хочется продолжить…. разговор, но НЕТ… лучше чтобы он трогал. Чтобы он провел осмотр, сделал манипуляцию…
Он, а не доктор Вальтер.
Но вместе с тем – одно дело лежать раскрытой перед взрослым мужчиной, возможно, все-таки специалистом, а другое… перед красивым парнем.
Краска бросается к лицу.
Нет!
Кир для этого слишком… слишком красивый… Я… я буду волноваться, трястись, я… я на такое не подпишусь.
Только не с ним.
Нет!
!!!
Пусть уж лучше взрослый врач, специалист, настоящий профессионал своего дела…
А вдруг Вальтер вовсе не врач?
Ужас заставляет вспотеть.
Тут же спрашиваю, чтобы не напридумывать в голове все что угодно, чтобы не поверить во всякую бредовую чепуху:
– А на деле Вальтер – доктор?
– Да, он врач. Гинеколог, если тебе интересно.
Молчу, перевариваю, думаю.
– Он любит смотреть юных девочек через…
И Кир бросает любопытный взгляд на меня:
– Кстати, ты уже не девственница?
Он тут же продолжает:
– Если бы была девочкой, он бы посмотрел тебя через…
– Знаю, – зачем-то срывается с моих губ и я тут же осекаюсь.
Взгляд Кира становится крайне любопытным:
– Как? Он тебя уже так смотрел..?
С секунду он молчит и добавляет откровенное, отчего мне становится жарко:
– Ректально?
Я торопливо отхожу от Кира, оказываюсь возле входной двери. Кир холодно смотрит мне вслед и продолжает:
– Ректальный осмотр болезненный для девственниц, не то что вагинальный для женщин. Они стонут от наслаждения. Но сам врач любит другое.
– И что же?
– Уколы. Он любит колоть.
Я подхожу к двери, касаюсь ручки, но Кир говорит фразу, от которой меня пробирает дрожь.
Его голос, густой и тёплый, как выдержанный виски, обволакивает меня. Я замираю у двери, чувствуя, как каждое слово медленно пропитывает кожу, оставляя за собой дрожь.
– Вальтер колет слишком болезненно. И интернов к этому приучает. Ни капли удовольствия пациенту… А все потому, что он…
Кир замолкает, как будто ищет слова, чтобы лучше описать нечто чудовищное, пугающее, но вместе с тем безумно мне любопытное:
– … он делает все неправильно. Не так, как считаю нужным… Я.
Глава 49. Шприц в руках Кира
Кир продолжает… будто не видит, что я вся красная и смотрю на него со страхом. Его не останавливает мой страх, а наоборот…
И надо бы уйти, но я словно срослась с местом где стою – не могу двинуться. Черт, что за проклятое место?
Сейчас бы бегом уйти, но не любопытство – нет, что-то другое меня удерживает. Его голос… его глаза…
Кир говорит мягко, но вместе с тем его голос – словно сети: окутывает и пригвождает к месту:
– Вальтер… он любит предупреждать перед каждым уколом. Но вовсе не для твоей пользы, а чтобы… еще больше увеличить твою дрожь. Ему это нрааавится, – он делает жест как из фильма ужасов.
Бррр.
Охреневаю.
Непонимающе на него смотрю…
Вспоминаю, как меня колол интерн – о, точно! – и пугаюсь. Спрашиваю у Кира, на всякий случай:
– А надо как?
Я не хочу знать “как надо”, я хочу знать что думает Кир.
Неспеша он берет из металлического поддона шприц, тоже из металла, лениво перекатывает между пальцами. Свет холодно играет и отблескивает колючими искрами.
– Как надо? Ммм… надо так, чтобы пациент испытывал удовольствие,а не просто корчился от боли. Я слышал твои крики они…
Становлюсь красной как рак.
Вспоминаю момент что со мной делал доктор перед тем как дверь открыл Кир.
– … в них я чувствовал по большей части боль. Но и удовольствие тоже было, оно потом начало проявляться… Я заметил-заметил, – он улыбается, смотрит на меня горячо, но уголками губ улыбается.
Говорю как есть, что думаю:
– Я… я на самом деле боюсь уколов.
– А с доктором Вальтером ты будешь бояться их еще больше.
– Конечно, потому что это… очень больно.
– Да нет, все дело вовсе не в этом. Он… все делает так, чтобы по телу пациента пошла дрожь. Чтобы увидеть страх. А потом он причиняет боль и…
– И получает удовольствие, – продолжаю.
– В принципе верно. И в итоге, в следующий раз ты начинаешь дрожать при виде шприца. Вальтер не дает главного…
– И чего же? Удовольствия? – я говорю насмехаясь.
– Практически. Но до него надо дорасти. А сначала идетжелание,оно – залог удовольствия в будущем. Вот желания Вальтер и не дает. Он не способствует тому, чтобы пациент захотел… чтобы испытал особый трепет перед процедурой…
Его взгляд – тёмный, глубокий, полный немого вызова – приковывает меня и словно сжимает.
– Боль – это лишь начало. Настоящий урок – в том, чтобы научиться её не столько выдерживать, превозмогать, сколько – любить. Ощущать. Медленно. Осознанно. Чувствуя, как игла входит в кожу... как лекарство растекается под ней... как тело сначала сопротивляется, а потом... принимает.
Он делает шаг вперёд, потом еще и еще… И между нами остаётся ровно столько пространства, чтобы я почувствовала тепло его дыхания.
– Вальтер не станет учить тебя этому. Я видел много раз как он делает укол…
Торопливо перебиваю его зачем-то, вставляю свои смешные пять копеек:
– Я тоже видела… Только делал интерн.
Он ухмыляется.
Интерны здесь – молодцы. Не скажу за всех, тем более со мной работают девочки…
Он резко останавливается, словно не хочет говорить о себе. И продолжает снова, сверля меня горящим взглядом:
– Он… пойми… Он просто причиняет боль. Он не объяснит тебе как надо ее ощутить, чтобы раскрыться…
В любое другое бы время я подумала, что это бред. Но сейчас все кажется настолько серьезным, что я… я слушаю его и киваю.
Мне хочется кивать.
Хочется соглашаться с Киром… То ли его магнетизм, то ли его глаза…
Его рука поднимается, и я вижу шприц – тонкий, точёный, с каплей, дрожащей на острие.
– А нужно... провести тебя через это. Шаг за шагом. Пока ты не поймёшь, что боль – это не преграда, а дверь. И за ней...
Его пальцы охватывают моё запястье, прижимая ладонь к холодной поверхности двери.
–...может быть нечто куда более захватывающее.
Кончик иглы касается внутренней стороны локтя, едва царапая кожу. Я перестаю дышать.
Кажется, я этого хочу…
– Так кто тебя научит лучше, Аня? – мое имя в его устах звучит как-то особенно.
Кир продолжает, игла уже вот-вот войдет мне под кожу и что-то заставляет меня повиноваться…
Кир продолжает:
– Тот, кто просто сделает укол... или тот, кто покажет, что скрывается за ним?
Глава 50. Всего один..
Ледяной металл скользит по внутренней части локтя, кожа сжимается в мурашках…
Он намеренно медлит,позволяя мне прочувствовать каждую микроскопическую неровность иглы, каждый холодный сантиметр стали.
– Спокойно… дыши, – его голос обжигает ухо, пока кончик иглы впивается в кожу.
Боль – острая… чистая… ослепительная.
Вздрагиваю, но его ладонь железным обручем сжимает моё запястье, не позволяя отпрянуть. Кровь пульсирует в висках, смешивая страх и возбуждение в один пьянящий коктейль.
Я чувствую, как я ему подчинена и хоть и не прикована, я…
… я собой не властвую.
Игла погружается медленно, неумолимо, будто прожигая кожу. Чувствую, как сталь рассекает слои, как мышцы сжимаются в бесполезном сопротивлении.
Боль растекается горячими волнами, но глубже, под ней, уже пульсирует сама моя суть – тёплая, стыдная, непреодолимая...
– Хорошая девочка... – он нажимает на поршень, и лекарство вползает в вену, жгучее, как расплавленный мёд.
Мой стон рвётся из горла – длинный, дрожащий, неприличный. Низ живота сжимается в сладком спазме, и я чувствую…
… о боже как стыдно…
… как предательская влажность заливает бельё. Боль переплетается с наслаждением, стирая границы, заставляя меня содрогаться от каждого микроскопического движения иглы.
Он вынимает шприц, но боль не уходит – она тлеет под кожей, напоминая о себе с каждым ударом сердца.
– Вот видишь... – он вынимает иглу, но не отпускает. – Это было так страшно?
Да. Было.
Но я молчу. Просто киваю, закусив губу, потому что хочу, чтобы он продолжал.
– Тогда следующий раз будет дольше… – его губы касаются места укола, горячие, влажные, – … и глубже.
Я предательски сжимаю бёдра, чувствуя, как ещё одна волна жара заливает лоно.
– Давай сейчас еще.
* * *
Он отходит, кладет использованный шприц, берет новый – тоже металл, блестящий на солнце холодным блеском. Достает ампулу, наполняет…
В трезвой голове стучит “надо бежать”.
Но тело… Словно окоченело и сошло с ума. В жилах пульсирует жадное “еще” и жажда чтобы он… грубее… больнее…
Чтобы он принудил меня, заставил, наказал…
И словно нарочно он говорит:
– Иди сюда. Садись на кушетку.
Я должна выполнить его волю, пойти сама, но…
Импульс в башке – я резко открываю дверь, он с грохотом бьется об стенку.
– Аня! – его голос гремит как гром, но я уже мчусь по коридору.
Ноги подкашиваются, в висках стучит, а место укола горит, будто он оставил в моей вене не лекарство, а расплавленную металлическую жидкость.
Влетаю в палату, захлопываю дверь и падаю на кровать, дрожа.
Он придет… Сейчас придет, откроет дверь и… черт, у меня даже нет щеколды, чтобы запереться. Хотя кто мне позволит запираться, ведь это больница, а не отель.
Минуты тянутся в ледяной тишине. Ни шагов за дверью, ни стука, ни этого низкого голоса, что звучал как обещание наказания. Только мое предательское дыхание и пульсация между ног.
Я закрываю глаза – и снова чувствую его пальцы на своей коже. Холод иглы. Горячую волну, что разлилась по телу. Стыдное возбуждение, что сжало живот в тугой узел.
Боже, я хочу повторить.
Рука сама тянется к внутренней части локтя, к еле заметному следу от укола. Я нажимаю – боль вспыхивает, и по телу бегут мурашки.
Он знал.
Знал, что боль и страх только разожгут во мне это чувство, этот драйв, этот сумасшедший ритм, с которым сейчас стучит мое сердце.
Сжимаю бедра, кусаю губу, но картины не уходят: его темные глаза, твердые руки, обещание в голосе…
Мои мысли прерывает стук в дверь.
Глава 51. Опасливо
Пугаюсь, но вместе с тем внутри разливается приятная нега – он пришел ко мне чтобы… лечить.
Учить.
Любить…
В бредовой башке все это перемешивается, я приподнимаю голову, смотрю в проем…
И все настроение – камнем вниз.
Женщина средних лет в коричневой форме:
– Вот ваш ужин, Анна.
Заносит поднос и оставляет меня одну.
* * *
На сегодня никакого конвоя. Принесли еду, оставили и ушли. Ни медсестры, ни врача – так и хочется сказать, что все хорошо и спокойно.
Главное не сглазить. Не спугнуть.
* * *
Поднос с ужином дымится ароматным теплом, будто принес кусочек уюта в эту стерильную палату.
Пышная картофельная запеканка – золотистая корочка слегка потрескивает, обнажая слои нежного сливочного пюре, перемежающегося с обжаренными до карамелизации луковыми колечками. На срезе виднеются розовые прожилки тонко нарезанной ветчины, тающие в горячей массе.
Рядом хрустящий огурец, нарезанный толстыми ломтями, посыпанный крупной солью, от которой на языке сразу выступают слюнки. И ломтик черного хлеба – плотный, с тмином, еще пахнущий ржаной закваской.
В прозрачном стакане кисло-сладкий морс – облепиховый, с медовым оттенком, в котором плавают размокшие ягодки.
Просто, по-домашнему.
Но почему-то именно сейчас, когда пальцы дрожат, а на локте горит след от укола, этот скромный ужин кажется последней ниточкой к обычному миру.
Я медленно вдавливаю вилку в запеканку, наблюдая, как струйка растопленного сыра тянется вслед за прибором...
И вспоминаю, как ровно так же – медленно, намеренно – он вводил иглу.
* * *
Тихий стук в дверь.
Я даже не успеваю оторваться от окна, за которым уже сгущаются сумерки, как дверь палаты бесшумно приоткрывается.
Женщина в коричневой форме, та же что приносила ужин. Руки в перчатках, волосы туго убраны под шапочку.
Ни слова не говорит.
Она скользит по комнате, собирает посуду. Вилка, нож – все исчезает на подносе с профессиональной аккуратностью.
Я замечаю, как ее взгляд на секунду задерживается на моем локте – там, где краснеет след от укола.
– Вам... нужно помочь? – ее голос неожиданно тихий, безэмоциональный.
Я мотаю головой.
Она кивает и разворачивается к выходу.
Но в дверях замирает.
– Кир... – она произносит это имя так, будто пробует на вкус что-то горькое. – Он велел передать.
Я замираю.
– Что?
Женщина не оборачивается.
– "передать вам “Спокойной ночи".
И исчезает, оставляя за собой только запах хлорки и что-то еще – слабый, едва уловимый аромат лаванды.
Дверь закрывается и я остаюсь один на один с мыслями. Какое тут спать…
* * *
Бессонница
Лежу на жесткой больничной койке, впиваясь взглядом в потолок, где тени от аварийной лампы рисуют пугающие узоры.
"Спокойной ночи"
Эти слова жгут сознание. Он просто вежливый? Или это такая угроза, замаскированная под заботу?
Я ворочаюсь, простыня сминается под телом. Каждый шорох за дверью заставляет сжиматься – шаги? Или просто воображение разыгрывается?
Нет.
Надо дождаться полной тишины, прислушаться и если все тихо – выскользнуть.
Но ноги не слушаются. Страх сковывает сильнее ремней.
Закрываю глаза – и снова вижу блеск шприца в его руках, холод иглы на коже и… горячий стыд внизу живота.
Вздыхаю. Лежу. Я даже не знаю сколько сейчас времени, легли ли все уже спать или…
Тихонько приоткрываю дверь, выхожу сначала бочком, а потом – вижу что никого нет – быстро отхожу от двери. Оглядываюсь – на первом этаже не так-то много кабинетов, смотровая, еще парочка и… кабинет доктора, в который приоткрыта дверь.
Глава 52. Не в ту дверь?
Задерживаю дыхание, стоя перед дверью. Ладони влажные, но от холода или страха – не разберу. В голове крутится оправдание:
"Ошиблась, перепутала кабинет, извините".
Слова кажутся такими хрупкими, такими ненужными в этой давящей тишине.
Пальцы сжимают металлическую ручку.
Холодный металл буквально прилипает к коже. Медленно, сантиметр за сантиметром, поворачиваю ее, прислушиваясь к каждому звуку.
Сердце бьется так бешено, что я боюсь – вот-вот оно вырвется наружу, каждый удар отдается в висках, в горле, даже в кончиках пальцев.
Делаю шаг. Плитка под босыми ногами… мурашки бегут по спине, но я не могу понять – от холода или это реакция тела на опасность. Каждый шаг дается с невероятным усилием – ноги будто налиты свинцом, но при этом дрожат, подгибаются...
Дыхание сбивается. Я чувствую, как губы пересыхают, и провожу по ним языком – бесполезно. В горле комок, который невозможно сглотнуть.
Толкаю дверь.
Щелчок раздается как выстрел... Я замираю, ожидая, что сейчас раздадутся шаги, голоса... Но только тиканье часов где-то в глубине кабинета.
Открываю дверь и… тишина… пространство, пропитанное его присутствием. Массивный дубовый стол, темный, почти черный, выглядит как алтарь в этом полумраке. Бумаги разбросаны в хаотичном порядке – не аккуратные стопки, а настоящий хаос, будто кто-то в ярости перерывал их. Некоторые листы смяты, другие – с надорванными краями.
Мерцающий экран компьютера бросает синеватые блики на стены. В его свете я различаю детали: чашка кофе, полная до краев. Пар уже не поднимается над темной поверхностью, но жидкость еще теплая – значит, оставили недавно.
Стетоскоп, брошенный на край стола небрежным жестом. Металлическая часть блестит, будто только что протертая.
Перчатки одноразовые, стерильные. Но одна из них... На ней темные пятна, еще влажные. Кровь? Или просто кофе? Я не решаюсь проверить.
И посреди стола… Торжественно на самом центре…
Шприц.
Один.
Ровно посередине.
Как центр мироздания в этом желтом круге света.
Новый.
Блестящий.
С каплей.
Она дрожит на кончике иглы. Вот-вот упадет.
Я делаю шаг.
Пол скрипит.
Громко. Слишком громко.
И понимаю.
Не просто оставил.
Приготовил.
Для меня.
* * *
Воздух в кабинете пахнет спиртом, кожей и чем-то еще – едва уловимым, почти неузнаваемым. Его запах. Тот самый, что остался в моей памяти после первого укола – смесь дорогого одеколона и чего-то медицинского, стерильного.
Я протягиваю руку, но в последний момент останавливаюсь. Что, если это ловушка?
Что, если он наблюдает за мной прямо сейчас?
Мое тело покрывается мурашками при этой мысли. Я медленно оглядываюсь по сторонам, ища скрытые камеры, но вижу только темные углы и полумрак.
В этот момент капля наконец падает с иглы, оставляя мокрый след на полированной поверхности стола.
