Текст книги "Родить наследника чужому мужу (СИ)"

Автор книги: Лора Лайонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Я зависаю ненадолго, вдыхая аромат желтых роз. Потом отвечаю:

– Завтра. Вечером. А утром я хочу побывать в ближайшей церкви. Грехи замолить. В счастливом детстве мама водила меня на службу почти каждое воскресенье.

Теперь зависает Эрика. Потом отвечает:

– Хорошо, утром созвонимся. Часов в восемь.

Утром выясняется, что ко мне присоединятся почти все.

Сажусь во внедорожник на заднее сиденье к Эрике. Игорь свободно разместился впереди на пассажирском кресле, Федор за рулем. Все бодрые, как будто каждое воскресенье с самого утра на ногах. Что это: так сильно прониклись моей идеей? Думаю, нет; просто приближается важный для каждого из нас второй раз.

Эрика, как всегда, основательно подготовилась к выходу на люди – на ней строгое темное платье ниже колен, полупрозрачный белый шарф на плечах, черные ажурные перчатки. Волосы подобраны в высокой пышной прическе; аромат духов едва уловим. Честно говоря, темный цвет заметно прибавляет ей возраст, подчеркивая трагические круги вокруг глаз.

Игорь в джемпере и свободных брюках, вальяжный и беспечный на вид. Федор с непроницаемым лицом, как в маске, и в одном из своих строгих костюмов. Мне кажется, что кроме как в костюме и с обнаженным торсом, больше ни в каком виде он передо мной еще не появлялся.

– Папа заявил, что он лютеранин, – опережая мой вопрос, сказала хозяйка.

Подъезжаем к незнакомому мне храму на окраине. Надеваю платок – так принято. Заходим внутрь почти как две пары. Эрика висит на Игоре, как обычно. Федор явно держит дистанцию со мной, но далеко не отходит. В церкви он, правда, смотрится диковато в своей стойке готового на все Терминатора. Наверняка у него и пистолет с собой – вон как локти разведены. А вот я в скромном платочке здесь белой вороной не выгляжу.

Мы слегка опоздали к началу. Замечательно поет мужской хор. Храм довольно большой, народу много, священников несколько. Пока один ведет службу, двое исповедуют.

Выбираю священника постарше, с добрыми глазами, к которому очередь подлиннее. У меня не совсем исповедь. Я просто гружу батюшку своими обстоятельствами – мне, по большому счету, посоветоваться особо не с кем или нельзя. На душе тяжело. А здесь можно доверить тайное. Говорю:

– Родила дочку без венчания, рассталась с ее отцом. Теперь люблю другого, чужого мужа, чтобы родить ему ребенка и уйти.

Стараюсь быть честной. Спрашивает – поясняю. Думаю, ругать будет. Переживаю и содрогаюсь заранее. Наконец, он говорит:

– Ты детей любишь?

– Да.

– А мужа?

Я беспокоюсь, что священник меня недопонял или все пропустил мимо ушей – нет у меня мужа сейчас, и по церковным правилам никогда не было.

– Дети – это хорошо. Кто тебя и твоих детей любит, того и ты люби. Никого не обижай, не завидуй, а только молись. Проси – и обрящешь. Все в Его воле.

И руку мне на голову кладет, как маленькой.

Что он такое сказал?! Отхожу от батюшки в слезах, стою в углу, пытаюсь повторять «Отче наш», чтобы успокоиться. Покупаю и ставлю свечи всем близким на здоровье, куда мне подсказывают. Простите меня все, – повторяю, как в последний день жизни.

Уф, отпускает. Выхожу из церкви умиротворенная. Как будто спросила Того, Кто Знает Все, можно ли мне любить, и Он ответил: да.

Эрика с Игорем уже ждут во дворе. Федор выходит замыкающим.

Садимся в машину. Смотрю – а Эри плакала. Пудрилась потом, наверное, но все равно заметно. Может, она тоже подходила за советом. Осторожно нащупываю и пожимаю ее тоненькие ледяные пальцы. Не отнимает руку. Беру вторую и грею в своих. Вижу цепкий взгляд Федора в зеркале заднего вида.

За день опять многократно бегаю в кухню, к своему домику и обратно. И фитнеса не надо. Денисовы к обеду не спускаются.

Чуть вечереет. Кормлю Карла Фридриховича легким ужином и ухожу к себе готовиться. Звоню родным, убеждаюсь, что с ними все в порядке. Подругам рассказываю, что мои финансы поправились, и за меня не надо больше волноваться.

Закрываю жалюзи, включаю свет, накрываю на стол. Вдруг замечаю, что в домике нет камер, просто нет, как будто никогда и не было. Темнеет. Волнуюсь, сердце колотится. Сижу, жду.

Игорь.

Собираюсь к ней. Надо занять чем-то руки. Чтобы не сразу начать ее лапать. Что взять – вино? Она не пьет, по крайней мере сейчас. Цветы – уже вчера дарил. Что там дальше по джентельменскому списку? Духи? Украшения? Нет, слишком будет заметно потом. Остаются конфеты.

Фатима уже ушла, помощи ждать неоткуда. Раскрываю все дверцы шкафов на кухне и в столовой и нахожу большую коробку конфет. Начатую. Идиот! Мог бы подумать раньше. Но это лучше, чем ничего. Заклеиваю коробку скотчем, чтобы хоть остальные конфеты не вывалились.

Это в одну руку. А во вторую? Наматываю круги по спящему дому. Выискиваю, что ей подарить, если не могу подарить ей себя. А ведь я сам похож на эту коробку – большую, квадратную и надкусанную.

Нет, лучше вцеплюсь в конфеты обеими руками, чем буду искать что-то еще, заставляя Олюшку ждать. Свет зажгла! Включаю режим полета и несусь к ней, как мальчик.

И, как мальчик, стою под ее дверью, не решаясь войти. Кому сказать – подумают, что у меня крыша съехала.

Вдох-выдох. Ладно, стучу.

Глава 19

Игорь.

Из домика раздается ее чуть слышное «Открыто». Вхожу. Здесь джаз, ароматы. Она резко оборачивается ко мне, держа перед собой поднос с маленькими пирожками и вдруг спотыкается. Подскакиваю и хватаю ее. И пирожки, и конфеты разлетаются по комнате. А мы с Олей мягко падаем на белый пушистый ковер.

Гримасы боли на ее лице не вижу. Вдыхаю дурманящий аромат ее тела и духов и впиваюсь в сочные губы. Все, прелюдия, по большому счету, закончена.

Не отрываясь от губ и закрыв глаза, наощупь расстегиваю пуговицы платья. Шарю – а под ним – совсем ничего не надето! Я должен это увидеть. Платье как халат, распахнуто и надето теперь только на руки. Приподнимаюсь и не могу оторвать глаз от ее тела. И соски уже торчат, приглашая. Ай да скромница!

В ложбинке между двух холмов легкая испарина, трогаю ее языком. Стаскиваю с себя футболку и берусь, расставив пальцы, за ее тяжелую, полную грудь.

– Помоги мне, – шепчу, указывая на брюки, – как в прошлый раз.

Она хитро улыбается, сбрасывает туфлю на высоком каблуке (вот почему споткнулась – обычно низкие каблуки носит). Потом по-лягушачьи сгибает ногу и поглаживает меня ней сзади до самых ягодиц. Захватывает пояс пальцами ног и медленно тащит брюки вниз. Специально медленно, конечно, и зигзагами вправо-влево, шутница.

Стону от нетерпения, готов стучать ладонью по полу, как побежденный. Быстро спускаю трусы, опираясь на одну руку. Чуть не заваливаюсь на Олюшку, высвобождая из одежды ноги. Целую ее мягкие губы, шею, грудь. Осторожно расстегиваю заколку, боясь сделать больно, и зарываюсь лицом в распущенные волосы.

Обнимаю, стискиваю, как дикарь. Непроизвольно стону от острого удовольствия. Ее бедра сильные, манящие. Чувствую, что она не противится, а, наоборот, выгибается, вся подставляясь мне. Чуть ли не навесу держу ее. И вхожу. Как ТАМ горячо! Она вытаращивает глаза и задерживает дыхание, привыкая. Стараюсь быть нежным.

– Я люблю тебя, люблю, люблю! – шепчет мне в такт.

Изгибаюсь и целую взасос. Молчи, молчи; я знаю. Почему мы не встретились раньше, родная?

Хочу перевернуть ее, чтобы лихо шлепать по упругим ягодицам, но не могу оторвать глаз от груди. Фотку, что ли сделать? Или зеркало как-то приспособить? Придумал: кладу ее ноги себе на плечи и продолжаю, шлепая, целуя ее стройные икры и косясь на колышащуюся роскошную грудь.

– Аах!

Дышит распахнутым ртом, моргает. Натягиваю ее на себя, как варежку. А я-то думал, о чем с ней поначалу разговаривать! Даже "Привет!" не успел сказать.

Все, соком изошла, ступни вытянула, глаза с поволокой прикрыла. Как же приятно кончать одновременно с дорогой и любимой женщиной!

Лежим в обнимку. Положил руку себе под голову, Олина голова – на моей груди. Ну и что, что мы на полу, – здесь стерильно, как на столе, а еще и прохладно. Трогает меня губами – то ли шепчет что, то ли целует.

Рядом лежат пирожки и конфеты. Нескольким экземплярам не повезло, правда. А остальные вполне презентабельно выглядят. Обдуваю и раскусываю один, самый румяный. М-м-м, с мясом. Вкусно.

– А земляничный компот есть?

– Конечно, – она с готовностью приподнимается, но потом ложится опять и виновато говорит: – Мне сейчас полежать надо, чтобы точно... все получилось. Возьми, пожалуйста, сам – на столе в кувшине под салфеткой.

Встаю, беру ее на руки, качаю, как младенца и перекладываю на кровать. Улыбается.

Пью. Ложусь под ее бок, осторожно обнимаю, прижимаюсь лицом к груди, слушаю сердце. Блаженствую. Она молчит. Удивительная женщина!

– Я тебе тут как-то изливал душу. Теперь твоя очередь, – предлагаю. – Где ты со своим бывшим познакомилась?

– Это совсем просто: мы учились в одном классе, там и замутили. Потом ВУЗы в разных городах, – родители постарались.

– И что, не ухаживал никто?

– Ну, почему, – фыркает и хищно скалит белые зубки; похоже, ей есть что вспомнить, – ухаживали. Но рука у меня тяжелая, чуть что не так...

Да уж, помню Федю с отпечатком пятерни во всю щеку.

– Я любила одного, больше мне никто не был нужен.

Так и хочется спросить: а теперь?.. Чтобы услышать в свой адрес «люблю» еще раз. Но не буду резать по живому.

– Это у тебя, конечно, много женщин, – подкалывает, – как магнитом притягиваешь, мачо.

– Да, у меня их много, – куражусь. – Кладовщицы, бухгалтерши, два технолога еще. Да, уборщиц забыл! Если тетя Маша узнает, шваброй мне все ребра пересчитает.

– Как ты мог забыть тетю Машу! – смеется.

Мы дурачимся еще немного, потом она продолжает:

– После диплома встретились – и сразу Ксюша.

– А почему не расписались?

– У него принципы. Считает, что запись в официальных бумагах убивает чувства.

– А может, он просто мудак?

– Не знаю. У каждого свои тараканы в голове.

Оправдывает его! Блаженная она, что ли? Недалекая? Нет. Она недвижимость продавала, лечение в Европе организовала, документы подписывала, хотя явно в этом не профи. И ведь ни одна сволочь не посмела обмануть мать, спасающую своего ребенка! А, нет, один men все же собрался обмануть, но Федя его ФАСом упредил.

Она же когда ко мне пришла – ни кровинки в лице. Похоже, не ела давно и не отдыхала толком. А ведь не жаловалась и ни о чем не просила. Настоящая русская женщина. Наивная чистая девочка. Самоотверженная. Мадонна. Вот как у такой отнять дитя?!

Глава 20

Ольга.

С милым рай и на полу. С нежностью смотрю на пушистый ковер, на котором мы только что кувыркались. А ведь начали, похоже, прямо в полете, разбрасывая еду.

Уткнулся в меня и лежит, ресницы дрожат – не спит. Глажу его остриженный затылок – пальцы наслаждаются. Оказывается, это так приятно – касаться кромки волос. Запускаю руку во взъерошенные вихры на макушке – тоже нравится. Едва дотрагиваясь, целую его упругое, чуть оттопыренное ухо и твердую щетину наметившейся бородки; и колется, и щекотно. Мне все в Игоре нравится. В нем сейчас соединены все мужчины мира. Они все – он.

Провожу рукой по его широкой шее, трогаю ямочку между шеей и грудью. Кладу ладонь на могучее плечо и очерчиваю пальцами контуры мышц. Кожа гладкая; как здорово, что на нем нет рисунков. Он так хорош сам по себе, без украшательств. Заворочался.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю.

Я говорила ему сегодня, что люблю его, а он промолчал в ответ. Хоть бы уж соврал. Ну, ни дура ли я?! Не заслужила доверие. Но все равно я – женщина – хочу принадлежать ему – мужчине.

Улыбается, не раскрывая глаз. Все шире и шире. Смеется.

– Что не так?

– О чем можно думать, уткнувшись в женскую грудь?! Конечно, о том, как бы еще разок трахнуть эту офигительную телочку.

Он рывком прижимает меня к себе.

– А тебе не надо перед этим перекусить, хотя бы, а, дорогой? Мне кажется, или ты сегодня не обедал?

– Ну да, ну да.

Поднимается затем, чтобы сразу сесть на пол. Сползаю с кровати тоже.

– Мы на нашей поляне собираем то, что выросло, – смеется.

Обдувает пирожок и засовывает в рот целиком. Не брезгливый. Как обаятельно он щурится, когда ему вкусно. Обтираю полотенцем и собираю на блюдо то, что выглядит нетронутым.

– Вообще-то на столе еще есть еда.

Ставлю в микроволновку паэлью, снимаю крышку с фруктово-орехового салата в хрустальной посудине на столе. Переживаю, что хорошей рыбы не нашлось, хотела пожарить в кляре.

Усаживается. Подаю горячее. Шустро орудует вилкой. Проголодался.

– Ты сама-то тоже поешь.

Накладываю и себе и сажусь, не отрывая глаз от него.

Следующее, что помню – мы руками кормим друг друга креветками и тем, что еще есть самого вкусного в паэлье. А потом – он снова во мне. В последний раз.

Вот это я влюбилась, так влюбилась. Прижимаю свое сердце к его горячему сердцу, обнимаю руками и ногами изо всех сил (он сверху). Соединяюсь с ним в одно целое, двигаюсь вместе с ним. Я вся пылаю. Не отпущу его. Не смогу. И тут же понимаю: если он сейчас кончит, то это – все. Он просто встанет и уйдет.

– Подожди! – прошу и отстраняюсь.

Льнет ко мне:

– Что?

Я еще не готова, чтобы он уходил.

– Давай теперь я!

Он с готовностью укладывается на спину и тянет ко мне руки. Его большие ладони как раз соответствуют размеру моих грудей. Мнет, массирует, сжимает, ощупывает, гладит... Как же это приятно! Хочу, чтоб это продолжалось бесконечно!

Осторожно усаживаюсь сверху и впускаю его в себя. Играю бедрами, точно неспешно еду на лошади. А почему неспешно, когда хочется... Мчись стрелой, мой верный конь! Выгибаюсь назад и перехожу на галоп. Он подо мной дрожит весь и временами стонет от удовольствия. Надеюсь. Глаза сверкают, лицо шальное.

Но нет, так опять все произойдет слишком скоро. Притормаживаю, осторожно ложусь на него, не отпуская член и скольжу вверх-вниз, целуя шею. А он ласкает мне спину; как восхитительно он это делает! Каждая клеточка моей кожи благодарна ему.

Смотрю в его лицо близко-близко. Чтобы крепче врезалось в память. Пусть у его ребенка будут такие же густые брови вразлет, такие же сине-стальные глаза, такой же гордый профиль и высокие скулы. Закусывает губу, словно хочет что-то сказать, но останавливает себя. Неужели уже пора?!

Я сейчас разревусь. Отворачиваюсь от него и снова меняю вводные:

– Давай по-другому.

Сажусь на него задом наперед, еле-еле налезаю, обхватываю и сжимаю мошонку. Он подо мной уже не стонет, а порыкивает от каждого моего движения.

– Тебе хорошо? – прерывающимся голосом спрашивая я, не поворачиваясь и смахивая слезы.

– Да-а!

Но вскоре осторожно садится и обнимает сзади. Чувствую его в себе под невероятным углом и потихоньку слезаю. Незаметно утираю лицо. Поворачиваюсь. Целуемся. ТАК меня никто еще не целовал, никогда. Улетаю.

Замечаю, что лежу, а он вдруг встает. Разве уже все?!

Зачем-то снимает посуду со стола, кидает на него покрывало, гасит свет и раскрывает жалюзи в окне с видом на лес. Темно. Подхожу к нему, прижимаюсь. Скоро глаза привыкают, и передо мной открывается завораживающий вид на сосны, освещенные луной. Я тоже чувствую воодушевление. Что бы я себе не думала, как бы не вздыхала, но сегодняшний прекрасный вечер нельзя завершить абы как.

Игорь молчит; за него говорят его руки. Поднимает меня как пушинку и усаживает на край стола. Поддерживает под спину и помогает мне лечь; гладит, разводя мои колени и приподнимая бедра. Держит за талию и входит в меня. Чувствую себя как бы пронзенной очередью из очень крупнокалиберного пулемета, очень опытным стрелком, скорее снайпером. Восхитительной очередью.

Кричу, не сдерживаясь, так, что луна за моей головой качается. И он рычит, склонясь надо мной. Все.

Глава 21

Относит меня на кровать и ложится рядом, прислонясь лицом к моему плечу. Молчит. Темно, и я могу представить, что у двоих близких людей просто отдых после интима, что никому никуда не нужно уходить. Наконец, он приподнимает голову и говорит:

– Завтра у тебя выходной – я договорился с Фатимой, она тебя подменит. Делай, что хочешь. Или ничего не делай. Если нужно в город – через Федора. Лексус простаивает.

– Спасибо. Нет, не нужно.

Гладит меня. По руке, по плечу. По-братски.

Мне кажется, я слышу, как идет время. Или как по дорожке мимо дома беспокойно ходит Эрика, ожидая, когда же ей вернут мужа. Собираюсь с духом и выдаю:

– Я надеюсь, все получилось. И понимаю, что тебе пора. Иди. Плакать не буду. Все хорошо.

– Она спит, – вдруг говорит он, – и до утра точно не проснется. Даже не заметит, когда приду.

Его это явно сильно задевает.

– Могу и себе завтра устроить выходной, чтобы как следует выспаться.

Я замираю от радости, но тут же понимаю, что это лишь оттянет расставание, примерно как в старой истории «жалостливые» хозяева обрезали собачке хвост не сразу, а по чуть-чуть.

– Что ты, как это – выходной? Только представь: придет тетя Маша со шваброй, а тебя нет!

Шучу, радуясь, что в темноте не видно, что глаза мои все же опять на мокром месте. Лежит. Устал, конечно. Тогда я укрываю его одеялом, глажу по голове и предлагаю самым естественным, надеюсь, тоном:

– Давай спать! Тебе утром на работу.

Благодарно утыкается мне в грудь. Кажется, я вижу в темноте его довольную улыбку. А через короткое время слышу – засопел. Спит. У меня же сна – ни в одном глазу. Чувствую прилив нежности и едва останавливаю себя, чтобы не целовать любимого человека. Отдыхай, я тебя не потревожу.

Заснула только утром и, надо же – проспала момент, когда Игорь выскользнул из постели и из дома. Сбежал. Ложусь лицом вниз на то место, где он лежал. Кажется, постель еще теплая.

До обеда убираю в домике следы нашего свидания. Или как без упоминания анатомии и физиологии можно назвать то, что у нас с Игорем было. Вспоминаю, где, что и как. Меняю воду у огромного букета желтых роз в хрустальной вазе, переношу его из угла на стол. На тот самый стол к окну...

Правильно говорила мама, что желтые цветы – к разлуке. Вдыхаю аромат разлуки, касаюсь ее лицом. Плакать нельзя. Во мне сейчас создается чудо – ребенок, и вокруг него все должно быть хорошо, радостно. Я почему-то уверена, что все удалось. О том, что будет потом, даже не думаю – сначала ребеночка надо выносить и родить.

«Не желай жены ближнего своего», – так, кажется, написано в Библии. В моем случае – нельзя желать чужого мужа, а я очень даже его желаю, Игоря просто нельзя не желать. Но отбивать точно не буду. Мне придется как-то с этим жить. Смотрю последние фотографии Ксюши, пытаясь успокоиться. Жую пирожок, больше ничего не хочется, и иду в большой дом – слишком уж здесь одиноко.

Помогаю дедушке в его комнате и Фатиме на кухне, спрашиваю у нее, обедала ли хозяйка. Нет, – отвечает, пока не спускалась. Немного походя слышу шаги Эрики на лестнице.

Подхожу, здороваюсь, протягиваю руку, как обычно. А она смотрит напряженно, дышит часто и явно раздумывает, принять ли мою руку в качестве помощи. Переживает. Очень ее понимаю: отдавала мужа максимум на пару часов ребеночка по-быстрому сделать, а он на всю ночь остался. Наверняка уже разузнала. Или все же сама проснулась, когда он пришел.

Тут у нее вовремя звонит телефон – подходящий предлог проигнорировать меня. Отворачивается, облокотясь на перила, слушает. Вижу приятное волнение на ее лице – конечно же, это звонит Игорь, до меня доносятся отголоски его баритона. Она радостно соглашается на что-то и поднимается назад к себе.

Через пару часов, когда я выгуливаю Карла Фридриховича на коляске в конце участка, вижу – приезжает Денисов. Входит в дом, а спустя недолгое время выходит в особенно элегантном костюме вместе с Эрикой, разодетой в пух и прах. Буквально – если мне не изменяет зрение. На ней невероятный наряд цвета «пепел розы» с отделкой перьями. И с открытой спиной до самого копчика. Представляю, за какое место ее поддерживает муж.

Вроде бы на ней смотрится хорошо, примерно как на танцовщице бальных танцев. Но я бы такое точно не надела. Уезжают с водителем на сияющем Лексусе.

Дедушка Карл тоже это видел и с отцовской гордостью мне говорит:

– Красивая у меня дочка, правда?

– Да, – вздыхаю я, – очень.

Я подхожу к переду коляски поправить ему плед.

– Как фарфоровая статуэтка, – продолжает старик, – вся в мать.

Какой он сегодня разговорчивый! Смотрит мне в лицо, потом опускает взгляд ниже и останавливает на животе:

– Я знаю, что эмбрион уже в тебе. Дочка с мужем отмечать поехали.

Сглатываю слюну. Еще и я не до конца уверена, а тут... Но ничего себе здесь соблюдают тайну! Уже и дедушка в курсе. Мне перед ним даже как-то неловко. А Карл продолжает:

– Надеюсь, если будет девочка, то она пойдет внешностью в Эрику.

Замираю, с тревогой глядя на него. Что это? Ему сказали половину правды? Прежнюю версию? Или это вообще старческий маразм?

– У меня была сиделка, Нина. Почти год работа ее устраивала. Но когда она узнала, что Эрика не может забеременеть, ты не поверишь, что она мне предложила! – он хихикает.