Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

– Именно.

– Прошлой весной, когда я вернулась из армии, пару раз подрабатывала в школе. Ничего лучше не нашлось.

Этот комментарий дальнейших разъяснений не требует, а выражение ее лица говорит само за себя. На мгновение между нами воцаряется чуть ли не коллегиальное единодушие. У меня такое чувство, будто Сардж с трудом сдерживает улыбку, и тут она с абсолютно невозмутимым лицом произносит:

– Просто за волосы их хватайте и прикладывайте лбом друг о дружку. Мне помогало.

Я раскрываю рот от изумления.

– Само собой, после того случая от моих услуг отказались. – Она забирается на кирпичную подпорку у подножия одного из столбиков, поддерживавших козырек крыльца, цепляется за перекладину над стропилами, подтягивается, застывает в таком положении ненадолго, оглядывая крышу, а потом легко спрыгивает на крыльцо. Приземляется она эффектно – любой супергерой мог бы позавидовать.

Нет, думаю я, уж кого-кого, а эту женщину точно обычной не назовешь. Такое чувство, будто она может шутя влезть на крышу без всяких лестниц. Вот на кого хочется равняться. То ли дело я, мягкотелая провинциалка, которая даже в битуме ничего не смыслит.

– Ну что я вам скажу: залатать можно, – объявляет она.

– А сколько это будет стоить?

– Тридцать-сорок баксов. Я обычно беру по восемь баксов за час, плюс материалы.

– Справедливо! – В душе я радуюсь, что работа обойдется так дешево, правда, эта трата сильно урежет мой «бисквитный фонд». Надеюсь, хозяин дома компенсирует мне эту сумму.

– Но этим дело явно не кончится, – предупреждает Сардж и указывает на несколько темных пятен плесени на полу крыльца – судя по всему, и здесь есть протечка. – По-хорошему этой крыше одна дорога – вон туда, – она кивает в сторону кладбища. – Такую уже не воспеть, а отпеть – в самый раз.

Я согласно хихикаю.

– Метко сказано! – обожаю коллекционировать необычные поговорки. Как-то раз я написала о них целую аспирантскую работу. В этом смысле Луизиана – мечта любого коллекционера.

– Да пользуйтесь на здоровье. Это бесплатно, – Сардж, приподняв бровь, искоса смотрит на меня.

Когда годами не вылезаешь с кафедры английской филологии, начинаешь забывать, что люди за пределами этих священных коридоров редко обсуждают идиомы или различия между сравнением и метафорой. Они не спорят о границах этих понятий, пока прогуливаются по улице, спешат куда-нибудь с тяжелыми рюкзаками за спиной или, сидя в чьей-нибудь крохотной квартирке, попивают дешевое вино, разлитое в бокалы из магазина бюджетных товаров.

Я обвожу взглядом вздутый, покрытый россыпью пятен потолок крыльца и гадаю, скоро ли эта напасть захлестнет и внутреннюю часть дома.

– Может, хозяин согласится поставить новую крышу?

Тетя Сардж почесывает ухо, собирает растрепавшиеся пряди густых каштановых волос в короткий, тугой хвост на затылке.

– Тут я вам только удачи могу пожелать. Натан Госсетт худо-бедно ухаживал за этим домом лишь потому, что мисс Ретта была в семье судьи как родная. И после инсульта надеялась вернуться сюда. А теперь, когда ни судьи, ни ее нет в живых, Натану Госсетту, уж поверьте мне на слово, наплевать, что тут делается. Сомневаюсь, что он вообще знает, что дом сдали такой, как вы.

– Такой, как я?

– Приезжей одинокой женщине. Для таких этот дом не очень подходит.

– Меня все устраивает! – возражаю я, чувствуя, как к лицу приливает жар. – Вообще-то я планировала въехать сюда со своим парнем… точнее, с женихом… Но, как видите, получилось иначе.

И тут я вновь ощущаю с Сардж странное родство. Такое чувство, будто мы пересекли некую черту и теперь оказались на одной стороне, ощущая друг к другу странную симпатию. Чувство мимолетное, совсем как внезапный ветерок, который вдруг налетает на нас, а следом воздух вновь наполняет запах дождя. Я с тревогой смотрю на собеседницу.

– В ближайшие пару часов дождя точно не будет, – заверяет она меня. – А утром тучи рассеются.

– Надеюсь, до той поры кастрюля выдержит напор стихии!

Сардж смотрит на часы и спускается с крыльца:

– А вы подставьте лучше мусорное ведро. У вас же оно найдется?

– Точно! Спасибо! Поставлю! – О том, что мне это даже в голову не пришло, я ей сообщать не спешу.

– Ну что ж, увидимся завтра, – она поднимает руку в неопределенном жесте – как человек, который хочет то ли от тебя отмахнуться, то ли показать средний палец.

– Слушайте, – окликаю я ее, когда она уже собирается сесть в свой красный пикап с лесенкой сзади, – а как мне отсюда добраться до дома судьи? Мне сказали, он недалеко – надо только перейти поле.

– Это вам Ладжуна сказала?

– А откуда вы знаете?

– Она любит там бывать.

– А как же она туда добирается? – Как-никак, мой дом стоит милях в пяти от города.

– На велосипеде, наверное, – Сардж встречает мое любопытство настороженным взглядом. – Вы не подумайте, вандализмом она не балуется. Она девочка воспитанная.

– О, это я заметила, – отвечаю я, хотя в действительности не знаю о Ладжуне ровным счетом ничего, кроме того, что она была очень мила со мной в кафе. – Просто ехать далековато, если на велосипеде, вот и все.

Тетя Сардж останавливается у машины и меряет меня взглядом:

– Можно срезать вдоль дамбы у старой фермы. Так короче, – она кивает на сад за моим домом и на возделанное поле, раскинувшееся за ним и покрытое высокими – до колена – изумрудно-зелеными сочными травами. – Шоссе огибает земли, которые раньше назывались Госвуд-Гроув. Тропа рассекает плантацию ровно пополам и ведет мимо большого дома. Когда я была ребенком, по ней часто ходили фермеры – везли урожай на продажу и тростник на сахарный завод. А старики возделывали землю при помощи мулов. Все-таки пара миль имеет большое значение, когда у тебя скорость – те самые две мили в час.

Погодите-ка, что-то тут не сходится. Мулы? Но на дворе ведь тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. А Сардж на вид немногим больше тридцати.

– Спасибо вам еще раз за отзывчивость. От всей души! Вот только завтра я смогу подъехать и отпереть дом только после уроков.

Сардж внимательно смотрит на крышу:

– А мне заходить скорее всего не понадобится. Возможно, к вашему появлению я уже все доделаю и уеду.

Признаться, я немного разочарована. Тетя Ладжуны – личность интересная, пусть и немного грубоватая. И об Огастине знает немало, хотя меня не оставляет ощущение, что и она здесь не вполне своя. И все же ее рассказы могли бы мне пригодиться. Честно говоря, хотелось бы завести в городе хотя бы пару приятелей.

– Поняла вас, – отзываюсь я. – Но если вдруг получится, что я вас застану, можно будет посидеть на веранде, выпить чашечку кофе. Я после работы всегда его варю. – Мое приглашение звучит нелепо, но надо же с чего-то начинать.

– Милая моя, да я же тогда ночью глаз не сомкну, – замечает Сардж и открывает дверцу машины. Потом оборачивается ко мне и смотрит с тем же недоумением, что и Бабушка Ти, когда я попросила ее прийти ко мне на урок. – Да и вам не советую кофе по вечерам гонять. Спать будете плохо.

– Ваша правда, – отвечаю я. И действительно: последние ночи я почти не сплю, но виню во всем проблемы на работе и финансовые неурядицы. – Если мы завтра разминемся, оставите мне чек? Или, может, в школу завезете?

– Суну в дверную щель. В школу я больше ни ногой, – бросает она и уезжает, не тратя времени на дальнейшие любезности.

Все это напоминает мне о том, что Огастин живет по своим неписаным законам, абсолютно непонятным для меня. И когда я пытаюсь в них разобраться, в памяти всплывает тот день, когда я сидела с зажатым между колен чемоданом в крошечной спальне нью-йоркской папиной квартиры и слушала, как он, его жена и дедушка с бабушкой о чем-то ожесточенно переговариваются на итальянском. Я знала, что речь идет обо мне (интересно, знали ли это мои маленькие единокровные сестры, лежащие у себя в кроватках за стеной), но все мои попытки понять, о чем спорили взрослые, были так же бесплодны, как и мои нынешние усилия постичь тайны Огастина.

Отогнав эти воспоминания, я торопливо захожу в дом, где меняю туфли на ботинки с прорезиненным низом, в которых я часто ходила в колледже, когда случались дождливые дни. Не бог весть какая обувь, но другой у меня нет. Надеюсь, она выдержит. Вряд ли мне придется пробираться через глубокие болота, пока я буду искать эту самую тропу, ведущую вдаль дамбы. Надо хотя бы попытаться, пока снова не начался дождь.

Медленно, чтобы не поскользнуться, я пробираюсь через задний двор к зарослям олеандра и жимолости, которые служат живой изгородью между прилегающей к дому территорией и маленьким садом с грядками и фруктовыми деревьями, за которым начинаются поля.

Когда я наконец нахожу тропу, тянущуюся вдоль ирригационного канала, ботинки у меня уже все мокрые, а на каждую ногу налипло фунтов по пять земли. Похоже, что это та самая тропа вдоль дамбы. На ней еще можно различить призрачные следы повозок, но почти вся она скрыта травой и осенними цветами.

Сквозь тучу пробивается солнечный лучик – он словно хочет подбодрить меня в моем путешествии. Кроны дубов поблескивают в золотистом мареве, и с их матовых, будто вощеных листьев слетают капельки, прозрачные, как хрусталь. Корявые мшистые ветви деревьев переплетаются друг с другом, образуя завесу, и в полумраке тропинка кажется таинственной. Она будто ведет в другое измерение, точно волшебный шкаф – в Нарнию или кроличья нора – в Страну Чудес.

Остановившись, я вглядываюсь вдаль. Сердце так и застывает в груди. Интересно, какие разговоры слышала эта тропа, вздымающаяся над полем, каких людей и животных она видела. Кто ехал в повозках, от которых в земле остались глубокие рытвины? Куда направлялись эти люди? О чем они говорили?

Бывали ли здесь сражения? Стреляли ли тут солдаты? Может, глубоко под корой этих древних дубов, в стволах навечно остались застрявшие пули. В общих чертах я имею представление о Гражданской войне, но об истории Луизианы почти ничего не знаю. И теперь мне кажется, что это огромное упущение. Уж очень хочется понять этот поросший камышом болотистый уголок. черпающий живительную силу и от земли, и от реки, и от топей, и от моря. Теперь он стал моим домом на ближайшие пять лет, если я, конечно, сумею тут выжить.

Мне бы побольше деталей, чтобы сложить этот пазл целиком. вот только никто мне их не даст просто так. Их следует найти – выкопать из тайников, разыскать в земле и в людях.

«Послушай, – взывает ко мне дорога. – Послушай меня. Я припасла немало историй».

Зажмурившись, я слышу голоса. Их тысячи, и все они шепчут одновременно. Выделить только один из общего хора не получается, но голоса настоящие, и звучат совсем рядом. Что же они хотят рассказать?

Я открываю глаза, засовываю руки в карманы своего алого дождевика и продолжаю свой путь по тропе. Кругом царит тишина, но в голове у меня тысяча мыслей. А следом за ними рождаются планы, и сердце начинает стучать чаще. Чтобы проникнуть в тайны этого места, мне нужны инструменты. Например, такие, как бисквиты. Или книги. Но инструментами могут стать и те истории, которых ни в одной книжке не сыщешь, которые никто так и не записал, подобные тем, что я услышала от Бабушки Ти или от тети Сардж, рассказавшей, как мулы тащили повозки фермеров на рынок.

«Жаль только, что истории умирают, потому что их некому выслушать», – Бабушка Ти была совершенно права.

Наверняка тут найдутся и другие люди, которым некому излить душу. А ведь подлинные истории способны преподать слушателям уроки, которым я надеялась научить детей с помощью книг. А что, если этих самых людей тоже можно приобщить к учебной программе? Может, они помогут мне лучше понять это место и моих учеников. Может, они помогут моим ученикам понять друг друга.

Я так глубоко погружаюсь в мысли, грезы и планы, так самозабвенно размышляю о том, как сделать, чтобы новая неделя была не похожа на предыдущую, что, когда наконец выныриваю из воображаемого мира и оказываюсь в реальности, замечаю, что туннель из переплетенных дубовых ветвей закончился и я вышла на огромное фермерское поле. Понятия не имею, как далеко я успела забраться. Мои глаза точно пелена застилала.

По обеим сторонам от возвышения, по которому вьется тропа, тянутся аккуратные грядки, покрытые травой с острыми, точно бритва, стеблями. Солнце совсем скрылось за тучами, и на фоне пасмурного дня зелень кажется удивительно яркой – будто я вижу ее на экране телевизора, к которому подошел двухлетний малыш и включил яркость на максимум.

И тут я понимаю, что же заставило меня остановиться и пробудиться от грез. Причина в двух обстоятельствах. Во-первых, судя по всему, я умудрилась пройти мимо дома судьи и не заметила этого. Если я продолжу путь и дойду до конца поля, то вероятнее всего окажусь на городской окраине. Во-вторых, дорогу перегородило бревно… точнее, никакое это не бревно, а аллигатор! Не то чтобы гигантский, но достаточно крупный, чтобы мешать пройти.

Я не могу отвести от него глаз, и меня охватывает благоговейный ужас. Таких крупных хищников мне доводилось видеть разве что на экране!

– Щас я его прогоню! – слышу я чей-то голос и краем глаза замечаю того самого мальчишку на велосипеде. На грязной футболке отчетливо виднеются отпечатки куриной ножки, не так давно вывезенной им из «Хрю-хрю и Ко-ко».

– Не надо! Даже не вздумай! – но мои слова не производят ровным счетом никакого эффекта. Ребенок, спрыгнув с седла, разбегается и несется на аллигатора, толкая перед собой велосипед, как таран.

– Стой! Назад! – я кидаюсь следом, хотя понятия не имею, что нужно сделать.

На наше счастье, переполох пугает хищника, и он соскальзывает по краю насыпи в водяное убежище.

– Никогда больше так не делай! – задыхаясь, отчитываю я мальчика. – Это очень опасно!

Он недоуменно смотрит на меня. На его лбу залегают складки, которые я легко различаю в слабом свете. Он скользит по мне взглядом больших карих глаз, обрамленных невероятно густыми ресницами, которые я заметила еще в первый день, когда он сидел в одиночестве на школьном дворе.

– Да ладно, он же махонький, – говорит мальчик, имея в виду аллигатора.

Сердце у меня сжимается. Голосок у малыша тонкий, а еще он выговаривает не все звуки – выходит, он еще младше, чем кажется! Как бы там ни было, вряд ли ребенку пяти-шести лет от роду стоит вот так свободно кататься по всему городу, перебегать улицы, гонять аллигаторов.

– А что ты тут делаешь совсем один?

Его худенькие плечи под застиранной, перепачканной жиром майкой с Человеком-пауком поднимаются и снова падают. Кроме майки на нем еще мешковатые шорты – видимо, вместе они составляют пижамный комплект.

Я разминаю руки, чтобы стряхнуть с них напряжение, и пытаюсь собраться с мыслями. Остатки страха, еще не рассеявшиеся во мне, настраивают на боевой лад.

Наклонившись к мальчику, я ловлю его взгляд:

– Тебя как звать? Ты тут неподалеку живешь, да?

Он кивает.

– Ты не потерялся?

Мальчик мотает головой.

– Может, тебе нужна помощь?

Еще одно бессловесное «нет».

– Ну ладно. Тогда просто посмотри на меня. – Он послушно поднимает взгляд, но тут же робко его отводит. Я пользуюсь старым учительским приемом: навожу два пальца на глаза – сперва на свои, потом – на его. Наши взгляды встречаются. – Ты знаешь, как отсюда добраться домой?

Он смотрит на меня и неуверенно кивает. В это мгновение мальчик напоминает дворового котенка, который забился в угол и пытается понять, как бы ему от меня улизнуть.

– А дом далеко?

Он машет в направлении ветхих домиков по ту сторону поля.

– Давай так: прямо сейчас ты сядешь на велосипед и поедешь домой. И останешься там, потому что близится гроза, а я совсем не хочу, чтобы в тебя угодила молния или еще что-нибудь приключилось. Договорились?

Я вижу, как его расстраивает моя просьба. У него явно были другие планы. Какие – даже подумать страшно.

– Я – учитель, а учителей надо слушаться, так? – продолжаю я, но ответа нет. – Так как тебя звать?

– Тобиаш.

– Тобиас? Какое красивое имя! Очень приятно познакомиться, Тобиас! – я протягиваю ему ладонь и вижу, что он хочет ее пожать, но со смешком прячет руку за спину. – Тобиас, ты настоящий храбрец, а еще, уж признаюсь, писаный красавец, настоящий маленький Человек-паук! И я ужасно расстроюсь, если ты утонешь во время ливня или угодишь в пасть аллигатору. – Он вскидывает брови, потом опускает и снова вскидывает, они так и скачут по его маленькому лбу. – Спасибо, что спас от хищника, но я хочу, чтобы это больше никогда, ни при каких обстоятельствах не повторялось, и не важно, какого размера будет аллигатор. По рукам?

Он прикусывает нижнюю губу двумя верхними клыками – между ними зияют дырки – и слизывает пятнышко соуса барбекю.

– Пообещай. И помни: супергерои всегда держат слово! А особенно Человек-паук! Он никогда не нарушает обещаний! А тем более учителю!

Весь этот разговор про супергероев ему страшно нравится. Он расправляет плечи и кивает:

– Ладно.

– Ну вот и славно. Поезжай домой. И помни, что ты мне обещал!

Он разворачивает велосипед к городу, неуклюже перекидывает колено через слишком высокую раму и оборачивается ко мне:

– А вас как звать?

– Мисс Сильва.

Он широко улыбается, и на мгновение я горько жалею о том, что у меня нет сертификата учителя начальной школы.

– Мисс Сиба! – повторяет он.

Миг, и он уже уносится прочь – сперва его велосипед неуклюже вихляет по тропе, а потом набирает скорость и устремляется по прямой.

А я обвожу взглядом окрестности, проверяя, нет ли где аллигаторов, и возвращаюсь туда, откуда пришла. Не время сейчас для грез. Тут надо быть начеку, если жизнь дорога.

И хотя на обратном пути я стараюсь быть внимательнее, снова чуть не пропускаю тропинку к дому судьи. Буйно разросшиеся кусты лагерстремии, высаженные вдоль дома, полностью его закрывают, так что со стороны тропы его совсем не заметно. Окруженный высокими сорняками и опутанный виноградными лозами и плотной стеной ядовитого плюща дом почти неотличим от природного ландшафта. Кое-где из травы торчат засохшие летние цветы, точно перегоревшие рождественские лампочки.

Меж корней ярко-зелеными прямоугольниками, напоминающими части причудливого пазла, гнездится мох. Я провожу подошвой по одному из таких квадратов и обнаруживаю булыжники – когда-то давно тут была садовая или подъездная дорожка. А сломанные ветки лагерстремии свидетельствуют о том, что кто-то не раз пробирался внутрь через густые заросли.

Мне вдруг вспоминается, как я полгода прожила в Миссисипи с матушкой и ее тогдашним парнем, который не особо любил детей. От реальности я тогда вместе со своими плюшевыми игрушками сбегала в «тайную крепость», которую соорудила среди таких же кустов в прекрасном, цветистом саду у соседнего дома. Поэтому и теперь порыв нырнуть в дыру между кустов кажется совершенно естественным, тем более что по ту сторону меня ждет пускай и запущенный, но не менее прекрасный сад.

Раскидистые дубы, полуразрушенные старые скамьи, величественные пекановые деревья, руины извилистой кирпичной ограды, ставшие своего рода подпоркой для огромных зарослей старомодных розовых кустов. То тут, то там виднеются мраморные столбики в пятнышках плесени, возвышающиеся над зеленым морем. Они, точно изгнанные короли, горделиво стоят среди буйной растительности, застыв во времени. Вот уже многие годы явно никто не приглядывал за этим местом, но даже сейчас тут царят красота и спокойствие, несмотря на порывы ветра, то и дело накатывающие на дом.

Стоит мне завернуть за угол, как я чуть не наступаю на призрачную белую руку. Я невольно отскакиваю в сторону, но тут же понимаю, что отломанная конечность принадлежит не кому иному, как однорукому херувиму. Он лежит рядом, на ложе из стеблей и листьев бегонии, с неизбывной тоской устремив взгляд в небеса. Мне хочется его спасти, но я вспоминаю историю советника Уолкера о том, как он перетаскивал святого в сад мисс Ретты. Херувима мне явно не унести. «Может, ему и здесь неплохо, – думаю я. – Как-никак вид тут прекрасный».

Я дохожу по тропе до кирпичного мостика, под которым в неглубокой воде плещется рыба с радужной чешуей. Перехожу на другую сторону, осторожно пробираясь сквозь растительность: во-первых, тут тоже могут прятаться аллигаторы, а во-вторых, стоит остерегаться ядовитого плюща.

Еще один поворот – и вот уже передо мной предстает дом. Я ныряю в полуразрушенные ворота и оказываюсь во дворе. Густую траву тут не так давно подровняли, и она ярко зеленеет в лужицах, оставшихся после недавнего ливня. В вышине раздаются раскаты грома, напоминая о том, что скоро с неба снова польет, так что нечего тратить время. Хотя, будь моя воля, я бы долго так стояла, жадно впитывая в себя все увиденное.

И хотя двор с домом несут на себе печать запустения, они прекрасны. Величественные дубы и пеканы высятся вдоль подъездной дороги, укрывая ее своими кронами. Дюжина магнолий тянет к небу ветви, покрытые плотной зеленой листвой. Кусты лагерстремии с переплетенными стволами толщиной с мою ногу, розы старинных сортов, олеандр, алтей, белые лилии с розовыми прожилками, изящные кусты мирабилиса – все это великолепие буйно разрослось у дома, вырвавшись из оков клумб и давно перебравшись на лужайку. Сладковатый цветочный аромат смешивается с запахом подступающей грозы.

Возвышающийся над окрестностями хозяйский дом утопает в цветах. Основанием ему служит кирпичный подвал высотой с целый этаж. Узкая деревянная лестница ведет на широкую галерею, огибающую весь дом. Ее украшают толстые белые колонны, кренящиеся, словно кривые зубы, во все стороны. Деревянный настил скрипит под моими ногами, и этот звук смешивается со странным неровным перезвоном, который могут издавать металлические и стеклянные предметы.

Скоро я нахожу источник этого звука. Рядом с двумя широкими лестницами, витыми, точно бараньи рога, и ведущими от самой земли, тихо позвякивает самодельная музыкальная подвеска из вилок и ложек, привязанных к тонкой бечевке. Неподалеку от крыльца стоит засохшее дерево, увешанное разноцветными бутылочками, – оно-то и добавляет перезвону высоких нот.

Я стучусь в дверь и, заглянув в боковое окошко, громко спрашиваю несколько раз: «Есть кто в доме?» Но и так понятно, что, хотя трава в саду пострижена, а клумбы вокруг приведены в божеский вид, в самом доме никто не живет, и уже довольно давно. Пол крыльца испещрен полукружьями пыли, прибитой дождем, и на них видны только мои следы.

Как только я добираюсь до большого окна, сразу узнаю комнату, о которой мне рассказывала Ладжуна. Мне даже не нужно подходить вплотную к толстому волнистому стеклу, не нужно прикрывать глаза от лучей заходящего солнца, пробивающихся сквозь тучи. Я застываю перед двойными стеклянными дверями, опутанными паутиной, и любуюсь сквозь них на бесконечные ряды книг.

Вот оно, истинное сокровище, которое ждет не дождется, когда же до него доберутся!

Глава седьмая 　

Ханни Госсетт. Огастин, Луизиана, 1875

Когда я просыпаюсь, кругом темно, хоть глаз выколи, – ни луны, ни газовой лампы, ни лучинки. Мне сразу не сообразить, где я, как сюда попала, но у меня ноет шея и та часть головы, которую я отлежала на жестком дереве. Я поднимаю руку, чтобы ее растереть, и мне кажется, что сейчас пальцы нащупают проплешину на голове. Когда мы жили беженцами на техасской плантации, где было по горло работы, а работников после болотной лихорадки да пеллагры не хватало (одни умерли, другие разбежались), нас заставляли работать на хлопковом поле вместе с местными. Детям поручали носить воду. Так мы и ходили, водрузив ведра на голову, – туда-сюда, туда-сюда, бесконечное множество раз. И деревянные днища выдирали нам волосы, отчего и образовывались проплешины, задолго до урожая.

Но волосы мои на месте. Острижены они коротко, чтобы особо с ними не возиться, но прикрывает их не платок, а шляпа. Шляпа Джона. Сознание делает шаг вперед, оступается, а потом пускается бегом, и резко приходит понимание, где я нахожусь: я спряталась в бочку, от которой еще пахнет жженым тростником, и крепко заснула!

«А почему так темно, Ханни? Вы ведь хотели уехать засветло!» – первым делом проносится в голове.

Где же мисси?

И где Джуно-Джейн?

Рядом раздается какой-то шум – он-то меня и разбудил. Кто-то расстегивает ремни и пряжки, отвязывая старушку Искорку от коляски.

– Лейтенант, если хотите, мы столкнем коляску в реку. Она тяжелая, мигом затонет. Утром никто ее и не отыщет.

Его собеседник прочищает горло. Когда он начинает говорить, я все пытаюсь угадать, тот ли это человек, что увел мисси и Джуно-Джейн в контору несколько часов тому назад.

– Нет, оставь. Я сам от нее избавлюсь еще до рассвета. А лошадей погрузи на «Звезду Дженеси». Вот войдем в устье Ред-Ривер, пересечем границу Техаса и продадим их. Серую-то в этих краях легко узнают. Как говорится, предосторожности лишними не бывают, Мозес. Запомни это, а не то неприятностей не оберешься.

– Есть, лейтенант. Запомню.

– Вот и славно. Хороший ты малый, Мозес. Верность я ценю так же сильно, как и караю за ее отсутствие.

– Да, сэр.

Они крадут старушку Искорку и серую лошадь! В одно мгновение сон слетает с меня. Я готова выскочить из укрытия и с криком наброситься на воров. Без лошадей нам домой не добраться, да и потом: мне же поручили стеречь их и коляску! А я недосмотрела! Если мисси Лавиния меня за это не высечет, то хозяйка, когда обо всем прознает, уж точно это сделает. Меня, поди, тоже в речке утопят вместе с коляской, да еще и Джона, Джейсона и Тати следом за мной. А может, заморят голодом – а это хуже, чем утонуть! Хозяйка сделает так, чтобы нам нигде не давали работы и пищи. Словом, отвечать за проделки мисси Лавинии придется мне, и пощады не будет.

– А мальчишку-кучера нашел? – спрашивает мужской голос.

– Нет, сэр. Он, видно, сбежал.

– Найди его, Мозес. От него нужно избавиться.

– Да, сэр! Исполню в лучшем виде!

– Только удостоверься, что он и впрямь мертв.

Я слышу, как хлопает дверь: это, видимо, зашел в здание лейтенант. А Мозес остается на улице. В переулке становится совсем тихо. Мне страшно даже ноги расправить, чтобы броситься наутек.

Слышит ли он, как я дышу?

Выходит, это вовсе не конокрады – тут творятся дела пострашней воровства! И они как-то связаны с человеком, к которому отправились мисси и Джуно-Джейн – с этим самым мистером Уошберном.

Нога у меня начинает подергиваться, и я ничего не могу с этим поделать. Звон упряжи резко затихает, и я чувствую, как Мозес смотрит в мою сторону. Я слышу тяжелые, осторожные шаги, которые приближаются. Щелкает взведенный курок пистолета.

Затаив дыхание, я вжимаюсь в деревянную стенку. «Неужели сейчас все кончится?» – проносится в голове. Претерпев многолетние страдания, я дожила всего до восемнадцати. У меня нет ни мужа, ни детей. И погибнуть мне суждено от рук негодяя, который потом вышвырнет мое тело в реку.

Мозес уже совсем рядом, он замирает на месте и, похоже, зорко всматривается в полумрак.

«Спрячьте меня! – молю я деревянную бочку и темноту. – Спрячьте хорошенько!»

– Хм-м-м… – гортанно протягивает Мозес. В нос мне бьет его запах табака, пороха, мокрой древесины и жареной колбасы.

Чего он ждет? Почему не стреляет? Может, мне выскочить из убежища и броситься наутек?

Старушка Искорка боязливо ржет и бьет копытом, будто чует беду. Она фыркает, взвизгивает и пытается оттолкнуть серую лошадь. Должно быть, Мозес поставил их слишком близко друг к другу. Он не знает, что они незнакомы. Своенравная старушка Искорка мигом поставит на место наглого молодого коня, только дай ей волю.

– А ну цыц! – кричит Мозес и возвращается к лошадям, чтобы их успокоить. А я тем временем взвешиваю свои шансы. Что лучше: бежать или прятаться дальше?

Мозес задерживается у коляски, и я замираю, боясь пошевелиться. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем лошади наконец замолкают, а потом он обходит переулок, пиная ногой сложенные друг на друга ящики и горы мусора. Наконец раздается выстрел – и я прикрываю голову руками. Я оказываюсь слишком далеко от него, и это меня спасает. Вжавшись в дерево, я жду следующего выстрела, но его нет.

Тут я слышу, как прямо у меня над головой распахивается окно и лейтенант кричит Мозесу, чтобы тот пошевеливался – еще нужно провести погрузку. Он требует, чтобы Мозес лично за ней проследил. Особенно за лошадями.

– Погрузи их на корабль, – велит он, – а от мальчишки избавься.

– Есть, сэр!

Мозес уводит лошадей. Их железные подковы гулко стучат по мостовой, и этот звук эхом отражается от стен.

Дождавшись, когда вдалеке все стихнет, я выбираюсь из своего убежища и бегу к коляске. Ищу на сиденье коричневый кружевной ридикюль мисси Лавинии. Без него нам домой не добраться: денег не хватит ни на дорогу, ни на еду. Наконец я хватаю сумочку и несусь прочь, да так быстро, точно на пятки мне наступает сам черт. Как знать, может, так оно и есть!

Останавливаюсь я только тогда, когда дом пропадает из виду. Я сбегаю к самой реке – туда, где суетятся, точно муравьи в муравейнике, мальчишки и мужчины, разгружая лодки, пришедшие ночью. Запрятав ридикюль мисси Лавинии за пояс брюк, я иду в сторону грузовых и фермерских повозок, стоящих неподалеку в ожидании судов, которые прибудут утром. Со стороны реки дует ветер, и под его порывами палатки дыбятся и вздыхают, а над тюфяками, на которых ночуют приезжие, покачиваются москитные сетки и занавески, привязанные к стволам деревьев.

Я пересекаю этот спящий лагерь бесшумно, точно легкий бриз: плеск речных волн заглушает малейшие шорохи. Весенние дожди переполнили реку, и старушка Миссисипи шумит, как барабанщики, отстукивающие ритм на самодельных инструментах, – таких часто можно было увидеть до нашего освобождения. С наступлением сезона урожая – а кукуруза всегда поспевала последней – хозяева устраивали пышные празднества, на которых любой мог отведать окорока, сосисок, жареного цыпленка, жаркого с подливой и горохом, печеной картошки в мундире и, конечно, кукурузного виски. Чисть кукурузу, ешь, пей, снова чисть. Играй на банджо и скрипке. Горлань песни: «О, Сюзанна!» или «Река Суонни». Веселись да радуйся отдыху от каторжного труда – а потом берись за него снова.

А когда белый народ уходил в хозяйский дом, скрипачи откладывали свои инструменты, доставали барабаны, и в свете фонарей начинались другие танцы – как в старину. Люди качались из стороны в сторону, ловили ритм, отбивали его ногами. Кто постарше, сидели на стульях, отдыхая от сбора тростника и растопки печей на сахарном заводе. Откинув головы назад, они пели песни на языках, которым их научили мамы и бабушки. То были песни о тех краях, которых уже давно нет.

И сегодня река точь-в-точь такая же, как они, – неудержимая, жаждущая свободы, она напористо бьется в стены, возведенные людьми, чтобы сдержать ее пыл.