Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

– Ты тут пока посиди, а я схожу в то место, о котором он толковал, – говорю я, а потом достаю из нашего узелка печенье и прячу ридикюль мисси за пояс бриджей. – Приглядывай за мисси и вещами, – наказываю я Джуно-Джейн, хотя знаю, что делать этого она не станет.

И пока я иду в маленькое поселение, приютившееся в лощине неподалеку, меня не оставляет тревога за них.

Сначала я нахожу швею, которая продает на задворках своего дома чиненую одежду. Я покупаю то, без чего Джуно-Джейн сейчас никак не обойдется, но в глубине души жалею, что нельзя вот так же купить чудо – оно бы нам сейчас точно помогло. Швея рассказывает мне, как отыскать кожевника, который чинит башмаки и перепродает их. Я не знаю нужного размера, и все-таки беру обувь для мисси – ноги у нее ободранные и распухшие, потому что она не особо-то и глядит, куда ступает. За обувь я расплачиваюсь ее золотым медальоном. А что мне еще делать? К тому же цепочка на нем все равно порвалась.

А вот башмачки на пуговках для Джуно-Джейн я все же решаю не брать – слишком уж дорого, а кроме того, в них она не сможет сойти за мальчишку. Лучше уж спрячем ее обувку под подолом платья, пока она будет разговаривать с этим самым стряпчим. Затем я иду в палатку коробейника, чтобы найти иглу и нитки на тот случай, если нам понадобится немного ушить наряд Джуно-Джейн, чтобы он лучше сидел на ее худощавой фигуре.

В придачу к этому я покупаю носки, еще одно одеяло и котелок. Беру несколько персиков у торговца фруктами. Он добавляет к покупке крупную сливу и не просит за нее денег, раз уж я только-только сюда приехала. В негритянских поселениях народ всегда добр. Они все похожи на меня. Большинство ушло с плантаций, получив свободу, и нанялось работать на железные дороги, лесопильни, речные суда, в магазины или в стоящие неподалеку шикарные дома белых состоятельных дам. Кто-то открыл собственные лавочки, куда теперь приходят другие цветные жители городка.

Здесь к путешественникам привыкли. Пока я делаю покупки, выспрашиваю встречных, не знают ли они мою родню, и рассказываю о синих бабушкиных бусинах.

– Никто тут, случайно, про Госсеттов не слыхал? Сейчас они на свободе, но были рабами до войны. А трех синих бусин ни у кого на шее не видели? – снова и снова повторяю я. – Таких красивых и крупных, как фаланга мизинца?

Но в ответ лишь слышу:

– Что-то не припомню.

– Кажется, нет, деточка.

– Красивые, должно быть, бусинки, но нет, не видал.

– Малыш, ты никак родню свою ищешь?

Но один старик говорит:

– Что-то припоминаю…

Я стою рядом и жду, пока мимо проедет тележка, груженная углем, – слишком уж много от нее шума. Глаза старика затуманены – кажется, будто их кто-то присыпал мукой, и ему приходится сильней наклониться, чтобы меня разглядеть. Пахнет от него смолой и дымом, а движения его скованные и неспешные.

– Видел я такие, кажется, но очень давно, – признается он. – Вот только не помню где. Совсем беда с памятью, право слово. Ты прости меня, малыш. Да поможет тебе Господь в твоих странствиях. Главное, на имена-то не шибко полагайся – многие ведь их сменили. Взяли себе новые, как только обрели свободу. Но ты все равно ищи.

Я благодарю его и обещаю, что не оставлю поисков.

– Техас большой, – говорю я. – Буду расспрашивать всех, кого встречу.

Он удаляется, согнувшись и прихрамывая, и я гляжу ему вслед.

«А ведь можно было бы остаться в этом городке, – проносится у меня в голове. – В тени всех этих гигантских зданий и нарядных домов, среди музыки, суеты, людей разного рода-племени! Разве плохая мысль? Тут я могла бы каждый день расспрашивать о родных тех, кто приезжает с востока и с запада».

Эта мысль – точно пламя, охватившее сухие дрова. Как было бы здорово начать совсем новую жизнь, оставив в прошлом мулов, поля, грядки, курятники! Тут ведь можно и работу найти. Я ведь сильная и неглупая.

Но нужно думать о Тати, Джейсоне, Джоне, массе, мисси Лавинии, Джуно-Джейн. О своих обещаниях, о договоре издольщиков. Редко когда получается жить так, как хочешь. Такого почти не бывает.

Я возвращаюсь к действительности и своим заботам Интересно, сколько времени уже Джуно-Джейн пробыла наедине с мисси, не очнулась ли та, не подняла ли переполох. Вряд ли Джуно-Джейн станет ее останавливать – да если б и захотела, не смогла бы: мисси вдвое крупней и сильнее.

Я поворачиваю назад, стараясь держаться в стороне от фермерских телег, фаэтонов, белых дам с рыночными корзинками и детскими колясками. На лбу у меня выступает пот, хотя день сегодня не жаркий, – но это все от волнения.

«Ох уж эти тревоги, Ханнибал, – раздается у меня в голове голос юного Гаса Мак-Клатчи. – Заставляют беспокоиться о том, чего еще не бывало и что, поди, никогда и не произойдет! Ну их, коли так!»

Я улыбаюсь про себя и надеюсь, что Мозес не поймал-таки Гаса и не выбросил его за борт. И пока шагаю к городскому причалу, стараюсь отделаться от докучливых мыслей.

Мисси с Джуно-Джейн всё так же сидят у кучи дров. Вокруг них собрался цветной люд: несколько мужчин стоят, кое-кто присел рядом на корточки, еще я вижу в толпе старика, опершегося на плечо маленькой девочки, и трех женщин. Виду всех довольно мирный. Джуно-Джейн зачитывает им объявления о пропавших друзьях. Наше лоскутное одеяло она развернула и расстелила перед собой. Я вижу, как кто-то кладет на него монетку. На одеяле уже лежат три морковки, а еще одну грызет мисси Лавиния.

Отпускают нас неохотно, но ничего не поделаешь – у нас еще есть дела. Я обещаю людям, что мы вернемся попозже, вместе с газетными вырезками, а затем натягиваю на ноги мисси новые башмаки – слава богу, они приходятся впору.

Пока я прогоняю остатки толпы, чтобы мы уже могли сняться с места, Джуно-Джейн глядит на меня недовольно.

– Незачем было спектакль затевать, – говорю я ей, когда мы пускаемся в путь вдоль реки.

– Те, с кем мы приплыли сюда, получили жалованье и отправились в город, вот весть о нас и «Пропавших друзьях» и разнеслась, – отвечает Джуно-Джейн. – И горожане пошли нас искать. Что мне было делать?

– Сама не знаю, – отвечаю я, нисколько не кривя душой. – И все же лучше, чтобы в порту Джефферсона о нас не судачили на каждом шагу!

Мы продолжаем путь и выходим на тропу, которой обычно ходят рыбаки или охотники. Находим поросший кустарником участок берега у самой воды, а потом я помогаю всем вымыться, и старательнее всего – Джуно-Джейн.

На платье и нижние юбки без слез и не взглянешь. Потрепанный корсет висит на ней как мешок, а подол оказывается чересчур длинным.

– Идти придется на цыпочках. Представь, будто надела туфли на каблуке, – велю я ей. – Только смотри, чтобы башмаки не выглядывали из-под платья – тогда нас мигом раскусят! Дама из семейства Госсеттов ни за что бы не стала носить такую дешевую обувку!

Распустив корсет, я беру бриджи, которые она сняла, и обматываю их вокруг ее талии, чтобы он не болтался, а верхнюю часть – там, где должен быть бюст, – набиваю скомканной рубашкой, а потом снова затягиваю шнурки. Теперь она выглядит получше. Уж не знаю, кто на такое купится, но разве у нас есть выбор? Затем поправляю шляпку, сдвинув ее на лоб, чтобы спрятать волосы. Отхожу назад и смотрю на Джуно-Джейн.

– Да ты же точь-в-точь крохотная мисси Лавиния! – я не могу сдержать смеха. – Словно… словно ее кто-то превратил в карлика! – хохот так и душит меня. Даже вдохнуть толком не могу.

Джуно-Джейн недовольно топает ножкой и строго глядит на меня, боясь, как бы кто-нибудь не прибежал на шум. Но чем сильней она злится, тем смешней мне становится.

И тут внезапно на смену веселью приходит печаль. На мои плечи вдруг тяжким грузом наваливается тоска. Тоска по любимым людям, по дому, Я остро ощущаю, как мне не хватает Тати, Джейсона, Джона, братьев, сестер, матушки, тети Дженни, четырех малюток-кузенов и бабушки с дедушкой. Пусть мы и работали до изнеможения – сажали, рубили, пололи, собирали урожай, – но и смеялись так, что порой никаких сил не оставалось! «Смех спасает в тяжелую минуту», – любила повторять бабушка.

– Чем скорее покончим с делом, тем лучше, – говорю я, и, подхватив мисси Лавинию, мы направляемся в город, чтобы найти контору стряпчего. Дорогу нам подсказывают местные жители, которых Джуно-Джейн подробно обо всем расспрашивает. И вот спустя какое-то время мы наконец оказываемся у цели.

Контора располагается в большом двухэтажном кирпичном здании, на котором висит каменная табличка с выбитыми на ней буквами. Подойдя поближе, Джуно-Джейн читает вслух:

– «Л. X. Уошберн».

– Иди на цыпочках, – напоминаю я. – Башмаки прячь под платьем. Разговаривай как леди. И веди себя также.

– Уж меня-то манерам учить не надо, – прерывает она мои наставления, но взгляду нее при этом довольно испуганный. – Мне давали уроки. Папа настоял.

Я никак не комментирую эту новость. К чему мне лишние напоминания о том, как славно ей жилось все эти годы?

– И ни в коем случае не снимай шляпку.

Мы поднимаемся на крыльцо, я в последний раз обвожу ее взглядом, и она переступает порог. А я оттаскиваю мисси в сторонку, в тень, и жду. Мисси трет живот и постанывает. Я пытаюсь скормить ей галету, чтобы она успокоилась, но она ее не берет.

– Ну так и нечего голосить, – говорю я. – Я б на твоем месте боялась до чертиков, а не думала, чем бы набить желудок. В прошлый раз, когда вы с Джуно-Джейн заходили в дом, а я ждала снаружи, вас заколотили в ящик, а меня чуть не пристрелили!

Только на этот раз я ни за что не усну в бочке – это уж точно!

Пока мы ждем, я не свожу глаз с дома.

Довольно скоро Джуно-Джейн появляется на крыльце, и это, боюсь, не к добру. Как выясняется, стряпчего нет на месте – в конторе только женщина, которая следит за порядком. Сейчас она собирает вещи, точно тут намечается переезд. Масса заезжал в контору некоторое время назад и поручил стряпчему разобраться с имущественным спором, после чего поспешил в город Форт-Уэрт, на поиски Лайла. А через пару недель после его визита сюда заявились солдаты-федералы и стали искать какие-то бумаги. Какие, женщина не знает, но мистер Уошберн сразу же скрылся через черный ход, как только увидел этих солдат. На следующий день, сказав, что подумывает открыть контору в Форт-Уэрте, он отбыл туда, прихватив кое-какие вещички. Когда мистер Уошберн вернется, женщине не известно.

– В тех бумагах, что у нее остались, папиного имени нигде нет, – рассказывает Джуно-Джейн. – Она мне даже коробку с ними показала, чтобы я сама убедилась. Мы нашли только это – книгу, в которой мистер Уошберн вел дела, связанные с папиной собственностью – с той землей, которую обманом перепродал Лайл. Записи обрываются в начале этого года, так что нам надо бы…

– Тс-с-с! – я хватаю одной рукой ее, а второй – мисси.

По противоположной стороне улицы в сторону здания шагают трое: два белых и один с кожей цвета ореховой скорлупы – высокий и стройный. Ладонь он держит на рукояти пистолета, висящего на поясе. А его размеренный, широкий шаг я сразу узнаю.

Когда мы с мисси и Джуно-Джейн ныряем в тень, Мозес смотрит, кажется, прямо на меня. Его глаз я не вижу – они скрыты под полями шляпы, – но я чувствую его взгляд. Он сжимает челюсти и склоняет голову набок, наблюдая за нами.

А потом отстает на шаг от своих спутников, не снимая ладони с пистолета.

В моей голове молнией вспыхивает вопрос: «Кого же из нас он застрелит первым?»

Потерянные друзья

Уважаемая редакция! Моего хозяина звали Джон Роуден, жил он в округе Сент-Чарльз, Миссури. Меня звали Клариссой. Потом меня продали мистеру Керлу, плантатору. Матушку мою звали Перлайн. Я – младшая из первых ее детей. Еще у меня есть сестра по имени Сефрони и брат Андерсон. О детях, родившихся у матушки после, я ничего не знаю. Моего отчима звали Сэмом. Он был плотником и тоже принадлежал мистеру Роудену. Когда меня продали, мне было лет восемь-девять, но выдавали меня за десятилетнюю. Тогда еще Полк с Далласом ездили по стране. Хотела бы узнать, не осталось ли у меня родственников, где они теперь живут и как их зовут, чтобы можно было им написать. Я уже писала сюда письма, но ответа не получала. Я осталась одна-одинешенька в этом мире, и если б только нашла родню, была бы несказанно счастлива. Если матушки, сестер и братьев уже нет в живых, наверняка у меня остались племянники с племянницами. Верю, что с Господней помощью все же получу весточку от родни, и уже совсем скоро. С уважением, Кларисса (ныне – Энн).

Миссис Энн Рид, № 246, Городская таможня, на углу улиц Маре и Треме, Новый Орлеан

(Из раздела «Пропавшие друзья» газеты «Христианский Юго-Запад», 19 января, 1882)

Глава восемнадцатая

Бенни Сильва. Огастин, Луизиана, 1987

Когда я просыпаюсь и обвожу взглядом комнату, с удивлением обнаруживаю, что уснула в старом кресле, любовно прозванном Засоней. Мой любимый пушистый плед – подарок Кристофера на прошлый день рождения – лежит на мне. Я поплотнее в него закутываюсь и смотрю на старые кипарисовые половицы, освещенные мягким солнечным светом. Затем высвобождаю руку из-под пледа и потираю лоб. Дождавшись, когда зрение прояснится после сна, еще раз оглядываю комнату и замечаю мужские ноги в носках, скрещенные на антикварном деревянном сундуке, вытащенном мной из помойки при кампусе несколько лет назад. Носки незнакомые, как и поношенные охотничьи ботинки, стоящие на полу чуть поодаль.

Меня охватывает паника: оказывается, я в доме не одна! Ощупав свои руки, плечи, ноги, прижатые к животу, я убеждаюсь, что полностью одета, и испытываю большое облегчение. Успокаивает меня и относительный порядок в комнате.

События прошлого вечера начинают всплывать в памяти – сперва неспешно, а потом все быстрее и быстрее. Я вспоминаю, как собирала кое-что в поместье Госвуд-Гроув и даже прихватила несколько книг из городской библиотеки, чтобы быть полностью готовой к встрече с Натаном. Вспоминаю, что он опоздал и я уже начала бояться, что вообще не дождусь его.

Но Натан наконец поднялся на крыльцо, с извинениями и тортом в руках.

– Этот торт называется «Доберж». Местное луизианское лакомство, – пояснил он. – Хотел извиниться перед вами за вторжение. Уверен, у вас были более увлекательные планы на вечер пятницы.

– Какое восхитительное извинение! – обрадовалась я, принимая из его рук десерт весом, наверное, фунта в три. Я отошла на полшага, приглашая гостя зайти. – Но с дежурством на футбольном стадионе и попытками помешать подросткам обжиматься за трибунами даже оно не сравнится!

Мы натянуто заулыбались – впрочем, чего еще ожидать от людей, которые не знают, как будет развиваться и куда свернет их разговор.

– Давайте я вам покажу то, ради чего попросила вас заехать, – предложила я. – А потом угостимся барбекю и чаем со льдом, – я нарочно не предложила ему ни вина, ни пива, чтобы наша встреча не напоминала свидание.

Но про еду из кафе и про торт мы вспомнили лишь через несколько часов. Как я и надеялась, Натан оказался не так уж равнодушен к семейной истории, как он сам думал. Запутанное прошлое плантации Госвуд-Гроув захватило нас, пока мы листали первые издания старинных томов, счетные книги, в которых велся учет торговым делам плантации, подсчитывался урожай, приводились краткие ежедневные отчеты о проделанной на плантации работе. Мы даже прочли несколько писем, спрятанных между книгами на одной из полок. В них десятилетняя девочка рассказывала своему отцу, что она делала в школе под руководством монахинь – обыденные сведения по меркам тех дней и бесценные свидетельства прошлого.

Семейную Библию я приберегла на потом, а начать решила с более безобидных и милых деталей. Трудно было предсказать, как Натан отреагирует на эти мрачные страницы семейной истории. Разумеется, он знал, каким было прошлое его родни, и понимал, что происходило на плантациях вроде Госвуд-Гроува во времена рабства. Но каково ему будет лицом к лицу столкнуться с этой жестокой реальностью, пускай и спустя столько лет, когда о ней напоминают лишь пожелтевшая бумага и поблекшие чернила?

Этот вопрос не давал покоя и даже пробудил к жизни моих собственных призраков – ту реальность, к которой мне совсем не хотелось возвращаться. Я и с Кристофером, чье детство можно назвать безмятежным, боялась ею делиться: думала, что он по-другому станет смотреть на меня, если узнает всю правду. А когда все вскрылось, его ранила нехватка искренности в наших отношениях. Так что получается, что правда нас разлучила.

Только поздней ночью я решилась отдать Натану старую Библию в кожаном переплете, полную дат рождения и смерти, отметок о покупке и продаже людей, записей о детях, чьи отцы так и остались не упомянутыми, потому что о таком предпочитали умалчивать. И схему огромного кладбища, которое теперь прячется под фруктовым садом и где старые могилы едва заметны и отмечены разве что булыжником или кусочком дерева, разъедаемым водой, ветрами, непогодой и временем.

Я оставила его наедине с книгой, а сама пошла мыть посуду и убирать со стола. Чтобы дать ему возможность внимательно все просмотреть, я специально медлила, когда вытирала тарелки и наливала нам новую порцию чая. А он в это время, обращаясь то ли к себе, то ли ко мне, говорил о том, до чего же странно видеть все это на бумаге.

– Жутко осознавать, что твоя родня покупала и продавала людей, – тихо сказал он, прислонившись затылком к стене. – Никогда не понимал, почему Робин так рвется сюда переехать. Зачем ей так глубоко во все это погружаться.

– Но это ведь история, – заметила я. – Я пытаюсь внушить своим ученикам мысль, что история есть у каждого. И то, что правда не всегда нам по сердцу, не значит, что мы не должны ее игнорировать. Мы ведь на ней и учимся. Благодаря ей мы понимаем, чего надо избегать в будущем. И стараемся стать лучше.

К примеру, в моей собственной семье поговаривали о том, что родственники по линии отца занимали какие-то высокие посты в эпоху Муссолини и содействовали упрочению зла и стремлению к мировому господству ценой миллионов жизней. После войны семейство незаметно пропало с радаров, смешавшись с простым народом, но заработанные при Муссолини деньги оставило при себе. А я ни разу даже не думала о том, чтобы проверить подлинность этих слухов. Этого мне знать не хотелось.

Почему-то я решила во всем этом признаться Натану, когда вернулась к нему из гостиной и села рядом на диван.

– Получается, я лицемерка, раз втягиваю вас в изучение семейной истории, – замечаю я. – Но мы с отцом никогда не были близки.

Наша беседа свернула на тему взаимоотношений с родителями – наверное, нам обоим надо было на время отвлечься от главного вопроса. Пожалуй, вести разговоры о ранней разлуке с отцом – из-за гибели или из-за развода – куда проще, чем знакомиться с фактами, указывающими на то, что твои предки из поколения в поколение торговали людьми.

Мы оба думали об этом, пролистывая записи о событиях на плантации – своего рода хронику деловой и человеческой жизни, где перечень финансовых поступлений и расходов соседствовал со списком покупки людей, их продажи и смерти.

Я наклонилась пониже, силясь разобрать записанную вычурным почерком историю о гибели семилетнего мальчика, его четырехлетнего брата и сестренки, которой было всего одиннадцать месяцев. Их заперла в хижине родная мать, женщина по имени Карлесса, которую купили у торговца, потому что на плантации не хватало рабочих рук. Видимо, в сезон урожая ей приходилось выходить из дому в четыре утра, чтобы начать свой день с рубки сахарного тростника. Вот она и заперла домик, чтобы с детьми ничего не случилось, чтобы они не потерялись. Может, даже заглянула к ним в полдень, в пересменку, чтобы удостовериться, что все в порядке. Наверное, наставляла семилетнего сынишку, как обращаться с младшими, и успела покормить грудью малышку Афину, которой не было еще и годика, а потом торопливо уложила ее спать. Должно быть, задержалась у порога, встревоженная, усталая, испуганная, мучимая беспокойством, как и любая мать на ее месте. Мы не знаем, как все было на самом деле, но можно представить, что, обратив внимание на холод в доме, она сказала старшему: «Достань одеяло, укутайся сам и брата закутай. Если Афина проснется, возьми ее на руки и поиграй с ней немножко. Я вернусь, когда стемнеет».

А последнее ее указание могло звучать так: «Только огонь зажигать не вздумай! Ты меня понял?»

Но он зажег.

В тот день Карлесса потеряла детей – всех троих.

Эта жуткая история упомянута в журнале. А заканчивается она коротким комментарием, выведенным рукой то ли хозяина, то ли его супруги, а может, надсмотрщика (судя по почерку, записи велись разными людьми):

7 ноября, 1858. Этот страшный день запомнится надолго. Во владениях был пожар, отнявший у нас троих.

Слова «этот страшный день» наводят на размышление. Что они значат? Неужели раскаяние автора этих строк, сидящего за столом с пером в руке и все еще ощущающего запах пепла и гари, приставший к коже, волосам и одежде? Или нежелание признавать ответственность за те условия, в которых погибли трое малышей? Выходит, это день страшный, и он во всем виноват, а не обычай держать при себе рабов, точно в тюрьме. Женщины в таких условиях вынуждены были оставлять детишек без присмотра, чтобы в это время надрывать спину, давая возможность и без того состоятельным господам еще туже набивать кошельки. Сами же рабы не получали ни гроша.

Судя по записям, похороны детей прошли на той же неделе, но о них говорится сухо и коротко.

Время шло, а мы с Натаном все еще читали этот журнал, сидя бок о бок на диване. Наши ноги соприкасались, а пальцы то и дело сталкивались, пока мы пытались разобрать надписи, порядком выцветшие от времени.

И теперь, проснувшись, я напряженно пытаюсь вспомнить все, что было потом, и понять, как же так получилось, что заснула я в кресле, на другом конце комнаты.

– А сколько… сейчас времени? – сонным, охрипшим голосом спрашиваю я, глядя в окно.

Натан, который, похоже, тоже задремал, вскидывает подбородок и смотрит на меня. Глаза у него красные, уставшие. Волосы растрепались. А может, он вообще не спал? Ну хотя бы разулся, что уже хорошо. И даже позволил себе позаимствовать у меня стопку чистых листов из моих школьных запасов – на кофейном столике лежат несколько исписанных заметками страниц.

– Не планировал тут у вас так задерживаться, – говорит он. – Но уснул, а потом решил скопировать план кладбища. Понимаете ли, у меня ведь уже есть договор с похоронной ассоциацией о присоединении участка, но теперь выясняется, что в этой земле погребены люди. Надо выяснить, где начинаются и заканчиваются эти захоронения, – он кивает на квадраты в Библии, которыми отмечены могилы.

– Кинули бы в меня что-нибудь – я бы проснулась и помогла вам.

– Вы выглядели до того умиротворенной, что у меня рука не поднялась, – с улыбкой признается он. Утреннее солнце поблескивает в его глазах, и у меня вдруг возникает ощущение мурашек на коже.

А следом в душе просыпается ужас.

«Нет! – говорю я себе. – Твердое и бесповоротное нет!» В моей жизни сейчас выдался странный период, полный неприкаянности, тоски, одиночества, неуверенности. И сейчас я уже знаю о Натане достаточно, чтобы понять, что с ним творится то же самое. Мы представляем опасность друг для друга. Я еще не оправилась от недавнего разрыва, а он… Точно не знаю, но сейчас неподходящий момент, чтобы это выяснять.

– Когда вы заснули, я продолжил читать, – поясняет он. – Хотя, наверное, правильнее было бы поехать в город и снять комнату в мотеле.

– Это было бы очень глупо, – возражаю я. – Вы же знаете, что в Огастине мотель только один, и он просто ужасен. Я там ночевала разок, когда только приехала в город.

Странно, что Натан собирался ночевать в мотеле. Ведь это его родной город, где львиная доля всего принадлежит его дядям, а ему самому – не только мой дом, но и огромное поместье, расположенное неподалеку.

– Вы не переживайте, соседи судачить не начнут, честное слово, – отпускаю я свою дежурную шутку про кладбище, чтобы показать ему, что риска для моей репутации не существует. – А если уж начнут, да так, что мы их услышим, вот тогда я забеспокоюсь.

На загорелой щеке Натана появляется ямочка, до того симпатичная, что лучше об этом не задумываться, и я себя останавливаю. Но вместо этого в голову закрадывается другая мысль: «Интересно, насколько он моложе меня? Года на два, наверное?»

И тут уж я строго-настрого себе запрещаю думать о нем.

Комментарий Натана, по счастью, дает мне повод переключиться на другую тему, и от этого становится легче. Мы настолько увлеклись путешествием в прошлое Госвуд-Гроува и чтением записей, что я ни словом не обмолвилась о второй причине, по которой пригласила его в гости. Не считая, конечно, желания обсудить с ним старинные книги и удостовериться, что он не прочь их пожертвовать и позаботиться о сохранности документов с плантации.

– Прежде чем вас отпустить, я должна затронуть еще один вопрос, – начинаю я. – Дело в том, что я бы хотела использовать все эти материалы в классе и показать их детям. Очень многие семьи живут здесь из поколения в поколение, и почти все так или иначе связаны с Госвудом, – я внимательно наблюдаю за его реакцией, но он выглядит спокойным. Более того, он слушает меня почти бесстрастно. – В этих реестрах упомянуто много имен: не только проданных, купленных, родившихся и умерших рабов, но также работников, которых арендовали хозяева соседних плантаций, или взятых в аренду для работы в Госвуде. Кроме того, в них указаны торговцы, работавшие здесь или поставлявшие продукты Госсеттам. Одним словом, имен так много, что среди них есть и те, что сохранились до наших дней. Я встречаю эти фамилии в классном журнале. Слышу, как их объявляют в мегафон на футбольных матчах или упоминают в учительской. – Перед моим мысленным взором мелькают лица с самыми разными оттенками кожи, с серыми, зелеными, голубыми, карими глазами.

Натан вскидывает голову и слегка отводит ее в сторону, точно человек, который чувствует приближение удара и рефлекторно от него уклоняется. Может, он никогда не задумывался о том, что эти давние события насквозь пронизывают и нашу нынешнюю реальность.

Раньше я не особо об этом задумывалась, но теперь мне понятно, почему в городе есть и белые, и черные Госсетты. Они все связаны общей сложной историей, которую можно проследить на страницах этой самой Библии, объединены тем фактом, что рабы на плантации носили фамилию своего хозяина. Кто-то сменил ее, когда обрел свободу. Кто-то оставил все как есть.

Уилли Тобиас Госсетт – семилетний мальчишка, похороненный больше века назад рядом с четырехлетним братом и маленькой сестренкой Афиной – это дети Карлессы, не сумевшие выбраться из объятой огнем хибары и погибшие в ней. Все, что осталось от Уилли Тобиаса, – это короткое упоминание на аккуратной карте захоронений, которая теперь лежит на журнальном столике рядом с ладонью Натана Госсетта.

Но есть и другой Тобиас Госсетт – шестилетний мальчишка, не обремененный родительским надзором и слоняющийся в пижаме с изображением Человека-паука по обочинам дорог этого города. Имя свое он получил от давно ушедших предков. И это была единственная фамильная драгоценность, которую они сумели оставить. Имена да истории – вот и все, что у них было.

– Так вот, ребята задумали один школьный проект… Сами, без моей указки. И, как мне кажется, очень хороший… Да что там – просто замечательный!

Натан продолжает внимательно меня слушать, а я подробно рассказываю ему про визит моей пятничной гостьи, про историю библиотеки Карнеги, про реакцию детей, про то, что они в итоге задумали.

– А началось все с того, что я просто хотела пробудить в них интерес к чтению и письму. Переключить их с сухого перечня книг для классного чтения, который они считают ненужным и скучным, на личные истории – точнее даже, на местную историю, с которой они соприкасаются всю свою жизнь. Сейчас многие задаются вопросом, почему дети не уважают себя, свой город, свою фамилию. Да потому что они не знают, что она значит. Не знают ее истории.

Натан потирает щетинистый подбородок, и я вижу, что мои слова заставили его задуматься. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

– Вот почему так важно было бы осуществить проект, который они окрестили «Байками из склепа», – продолжаю я. – В Новом Орлеане такое уже делают, когда проводят экскурсии по кладбищам. Дети должны изучить биографию кого-нибудь из тех, кто жил и умер в этом городе или даже на плантации. Это может быть кто-то из родственников или человек, связь с которым они ощущают через века. Им нужно написать о нем. А завершится все это масштабным мероприятием – можно даже сделать его благотворительным, – когда все оденутся в костюмы и, встав у могилы, точно живые свидетели, будут рассказывать историю этого человека. Тогда-то все и поймут, как тесно переплетены судьбы горожан. Поймут, почему жизни обычных людей были так важны тогда, почему они важны сегодня. И почему нельзя о них забывать.

Натан опускает взгляд на книгу, которая лежит у него на коленях и представляет собой летопись жизни плантации за многие годы. Он бережно проводит пальцем по краю страницы:

– Робин была бы в восторге от этой затеи. У моей сестры имелось множество планов относительно Госвуда: она мечтала его восстановить, задокументировать его прошлое, расчистить сады, открыть музей, в котором освещалась бы история всех жителей поместья, а не только тех, кто спал в большом доме, на кроватях с пологом. Робин была полна благородных порывов. Эдакая мечтательница. Вот почему судья все ей завещал.

– Должно быть, она была чудесным человеком, – говорю я, стараясь представить себе сестру, которую он потерял: те же глубокие темно-зеленые глаза, та же улыбка, светло-каштановые волосы, как у Натана, вот только она на семь лет старше, и черты у нее тоньше, а фигура – изящнее.

Чувствуется, насколько сильно он ее любит. От одного упоминания о ней в его взгляде появляется тоска.

– Вот с кем вам надо было бы потолковать об этом, а совсем не со мной, – говорит Натан.

– Но у нас есть вы, – замечаю я, стараясь смягчить тон. – Знаю, вы очень заняты, живете за городом, и все вот это, – я киваю на бумаги, которые он читал всю ночь, – не слишком вас интересует. Но я была бы вам бесконечно признательна, если бы вы разрешили детям пользоваться этими документами для проекта. Дело еще и в том, что многие из них узнают о своих предках, которые похоронены здесь, в саду, в безымянной могиле. Нам нужно разрешение на пользование землей за моим домом, а она принадлежит вам.

После этих слов проходит, как кажется, вечность, а он все раздумывает над сказанным. Дважды, точнее, трижды он начинает отвечать и осекается. Оглядывает бумаги, лежащие на журнальном столике, на диване. Морщит лоб, закрывает глаза. Губы его под напором чувств, которые он не желает демонстрировать, сжимаются в тонкую линию.