Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

До меня долетает тихое ржание лошади, и вскоре на дороге появляется всадник. Его лицо скрыто за темным капюшоном, а полы плаща слегка развеваются на ветру.

Может, это матушка? Может, она наконец приехала за мной, и я вот-вот услышу: «Тебе уже почти восемнадцать, Ханни! Что ж ты все сидишь на этом старом пеньке, будь он неладен?» Как же я хочу к ней! Как хочу, чтобы она забрала меня отсюда.

А может, это хозяин возвращается от «другой семьи», в очередной раз вызволив из передряги своего нерадивого сынка? Или это призрак, который задумал утащить меня за собой и утопить в реке?

Я зажмуриваюсь, мотаю головой, чтобы прогнать наваждение, а когда открываю глаза, снова вижу один лишь туман – и ничего больше.

– Деточка, – доносится до меня обеспокоенный, заботливый шепот Тати. – Деточка!

Неважно, сколько тебе лет, – если тебя вырастила Тати, для нее ты навсегда останешься «деточкой». Так она зовет даже тех, кто давно стал взрослым и уехал с плантации, но иногда наведывается в гости.

Я уже открываю рот, чтобы ей ответить, но не успеваю: у высоких белых колонн, украшающих госвудские ворота, кто-то есть! Я вижу женскую фигуру. Над ее головой встревоженно шумят кроны дубов – можно подумать, ее появление у ворот напугало этих старых великанов. Капюшон незнакомки, зацепившись за одну из нижних веток, спадает с головы, и волна длинных темных волос вырывается на свободу.

– М-м-матушка? – зову я.

– Деточка, – снова шепчет мне Тати. – Ты тут? – она прибавляет шаг, стук ее трости о землю становится более частым, и наконец она находит меня.

– Я только что видела маму!

Тебе это пригрезилось, золотце, – Тати сучковатыми пальцами обхватывает мое запястье, но подойти совсем близко не решается. Иногда во время видений я начинаю драться – пинаюсь, царапаюсь, пытаясь скинуть с себя руки Джепа Лоуча. – Деточка, все хорошо. У тебя опять приступ, только и всего. Очнись. Мамы тут нет, зато есть старушка Тати. И бояться совсем нечего.

Я снова смотрю на ворота, а потом отвожу взгляд. Фигура пропала, и как я ни стараюсь ее разглядеть – все тщетно.

– Просыпайся, деточка. – В свете луны лицо Тати приобретает красновато-коричневый оттенок, точно кипарис, долго пролежавший в глубокой воде. Оно темнеет на фоне белого муслинового чепчика, из-под которого выбиваются посеребренные сединой волосы. Тати сдергивает с плеч шаль и накидывает ее на меня. – Ты что это, хочешь с плевритом слечь? Тут же сырость сплошная! К чему нам такая беда, ну скажи? С кем тогда Джейсону тут обустраиваться, скажи мне на милость?

Тати слегка подталкивает меня своей тросточкой, а я едва сдерживаю раздражение. Наша с Джейсоном свадьба – это ее заветная мечта. Когда по условиям договора с издольщиком ее десятилетняя служба подойдет к концу и земля перейдет к ней во владение, нужно будет решить, кому передать ее дальше. Из бессемейных, которых Тати вырастила, кроме меня остались только близнецы Джейсон и Джон. И время уже поджимает: до истечения договора остался всего один сезон. А что же Джейсон? Мы росли в доме Тати как брат и сестра, и мне трудно воспринимать его иначе, но он славный малый, честный труженик, пускай они с Джоном и не всегда могут похвастаться смекалкой.

– А я вовсе не сплю, – говорю я, когда Тати стаскивает меня с пня.

– Не спит она, вы поглядите! Тогда домой, живо! Завтра с утра нас работа ждет! Вот доиграешься у меня, я тебя за ногу к кровати привяжу, чтобы не бродила ночами, ежели не перестанешь меня изводить! Тебе ведь все хуже и хуже. В детстве все эти приступы у тебя куда легче проходили.

Я вздрагиваю в объятиях Тати, вспоминая все те ночи, когда я, еще совсем маленькая, поднявшись со своего тюфяка, лежащего у кроватки мисси Лавинии, и отправившись бродить по дому во сне, просыпалась от ударов кухонной ложкой, хлыстом или железным крюком, на который обычно вешали сковороды над камином. Госпожа Госсетт избивала меня всем, что только под руку попадалось.

– Ну будет, будет, – принимается утешать меня Тати – Тут уже ничего не поделаешь. – Она берет горсть земли и шныряет через плечо. – Пусть все дурное останется позади. Нас ждет новый день и новые заботы. Давай, тоже брось горсточку от греха подальше.

Я повинуюсь, потом осеняю себя крестом, и Тати тоже.

– Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух, – шепчем мы вместе. – Наставьте и укрепите нас! Сохраните нас на всякое время и во всяком деле! Аминь.

Оглядываться нет никакой нужды – ни к чему вновь высматривать призрака, особенно когда уже бросил между ним и собой горсть земли. Но я не могу удержаться и снова смотрю на дорогу.

Кровь застывает в моих жилах.

– Что стряслось? – Тати налетает на меня на полном ходу и едва не падает.

– Мне не пригрезилось, – шепчу я и, не сводя глаз с дороги, указываю рукой, которая заметно дрожит. – Я действительно ее видела.

Потерянные друзья

Объявления подписчиков мы размещаем бесплатно. Цена публикации для всех остальных – пятьдесят центов. Сердечно просим священников зачитать своей пастве приведенные ниже истории и непременно сообщить нам, если письма в «Юго-Западе» и впрямь помогут кому-нибудь воссоединиться.

Уважаемая редакция! Я разыскиваю женщину по имени Кэролайн, принадлежавшую выходцу из племени Чероки Джону Хокинсу, прозванному в народе Смитом-Пучеглазом. Сперва она проживала на индейской территории, а затем Смит увез ее в Техас и перепродал. Когда-то вся ее родня находилась во владении семейства Делано, но была впоследствии разбросана по стране и распродана. Ее матушку звали Леттой, отца – Сэмюэлом Мелтоном, а детей – Америэттой, Сьюзан, Исавом, Анджелиной, Джейкобом, Оливером, Эмелайн и Айзеком. Если кто-нибудь из читателей слышал об этой женщине, будьте так любезны, напишите об этом ее любящей сестре Америэтте Гибсон по адресу: Канзас, г. Индепенденс, ая 94.

У. Б. Эйвери, пастор

(Из раздела «Пропавшие друзья» газеты «Христианский Юго-Запад», 24 августа, 1880)

Глава вторая

Бенедетта Сильва. Огастин, Луизиана, 1987

Водитель грузовика что есть силы давит на клаксон. Истошно скрипят тормоза. Шины скребут по асфальту. Несколько стальных труб в кузове машины, точно в замедленной съемке, кренятся в сторону, испытывая на прочность грязные нейлоновые ремни, удерживающие груз на месте. Один из ремней рвется, и его подхватывает ветер, а машина тем временем на всех парах летит к перекрестку.

Все мои мышцы напрягаются до предела. Я мысленно готовлюсь к страшному удару, представляя груду металла на месте моего ржавого «Фольксвагена-Жука».

Еще мгновение назад здесь не было этого чертового грузовика! Я готова в этом поклясться!

А кого же я указала контактным лицом на случай чрезвычайной ситуации, когда заполняла документы на работу? Внезапно я вспоминаю, как кончик ручки замер над этим пунктом анкеты. Может, я и вовсе оставила его пустым.

Мир проносится мимо со всеми своими пугающими подробностями: я вижу пышнотелую, сутулую регулировщицу с бело-синими волосами, которая размахивает сигналом «Стоп». Вижу детей, застывших на перекрестке с округлившимися от ужаса глазами. Из-под худенькой руки мальчишки, ученика начальной школы, выскальзывают книги: они падают на асфальт, подскакивают, разлетаются в стороны. Мальчик спотыкается и, раскинув руки, исчезает за грузовиком.

Нет! Нет, нет, нет! Только не это! Я стискиваю зубы. Зажмуриваюсь. Отвожу голову в сторону, что есть силы выворачиваю руль, давлю на тормоза, но «Жук» неумолимо несется вперед.

Металл скрежещет по металлу, гнется и мнется. Машина налетает на что-то передними колесами, а потом и задними. Я ударяюсь лбом в стекло, а после врезаюсь макушкой в потолок.

Не может такого быть! Не может!

Нет! Нет! Нет!

«Жук» ударяется о бордюр, отскакивает в сторону и останавливается. Двигатель по-прежнему ревет, а салон наполняет вонь оплавляющейся резины.

– Ну и что ты расселась? – говорю я себе. – Сделай что– нибудь!

Я представляю худое тельце посреди улицы: красные спортивные штанишки, слишком жаркие для такого знойного дня, синюю футболку, широкую не по размеру, теплую смуглую кожу, огромные карие глаза, в которых погасла жизнь. Я еще вчера заприметила на пустом школьном дворе этого мальчика с поразительно длинными ресницами и обритой головой – он сидел в одиночестве у полуразвалившегося бетонного ограждения. Ребята постарше уже давно разобрали листки с новым расписанием и разбежались, чтобы провести последний день лета так, как это обычно делают все дети в городе Огастин штата Луизиана.

– А у этого малыша все в порядке? – спросила я у одной из учительниц – бледнолицей, неулыбчивой дамы, которая всякий раз отшатывалась от меня, стоило нам встретиться в коридоре, точно я источала невыносимую вонь. – Он что, ждет кого-то?

– Да кто его знает? – пробормотала она в ответ. – Но домой он точно дорогу найдет.

Время вновь обретает привычную скорость. Я ощущаю во рту металлический привкус крови – кажется, я прокусила себе язык.

Не слышно ни криков, ни сирен, ни просьб позвонить в девять-один-один.

Переключившись на нейтральную передачу, я дергаю ручник, чтобы «Жук» уж точно не двинулся с места, и только потом отстегиваю ремень, хватаюсь за ручку дверцы и толкаю ее плечом, пока она наконец не открывается. Пошатываясь, выскакиваю на улицу. Ноги ватные и едва меня слушаются.

– А я ведь тебя предупреждала! – слышу я бесцветный, почти безжизненный – особенно на фоне моего сумасшедшего пульса – голос регулировщицы. – Предупреждала же! – повторяет она и, уперев руки в бока, пересекает дорогу по переходу.

А я первым делом смотрю на перекресток. Книги, помятая коробка с обедом, клетчатый термос – и все.

Все!

Тела – нет! Мальчишки – нет. Он замер у тротуара. Девочка-подросток лет тринадцати-четырнадцати – наверное, его старшая сестра – крепко держит его за футболку, а он стоит на носках, и его непропорционально большой, раздутый живот выглядывает из-под задранной одежды.

– Ты мне скажи, какой я тебе знак показывала? – регулировщица ожесточенно стучит ладонью по знаку, на котором написаны четыре буквы, и сует его мальчику чуть ли не в самое лицо.

Малыш пожимает плечами. Он скорее растерян, чем напуган. Понимает ли он, какой участи избежал? Девочка, которая, должно быть, спасла ему жизнь, глядит на него с нескрываемым раздражением.

– Вот придурок! По сторонам смотреть надо! – говорит она. Толкнув мальчика к бордюру, она отпускает его и вытирает ладонь о джинсы. Отбросив за спину блестящие черные косы с красными бусинками на концах, девочка снова смотрит в сторону перекрестка. Ее взгляд цепляется за предмет, в котором я секундой позже узнаю бампер «Жука». Вот он, лежит себе посреди дороги – единственная потеря. Так, значит, на него я наехала. Не на мальчика, а на металл да гайки с болтами. Маленькое чудо, ничего не скажешь!

Сейчас мы обменяемся контактами с водителем грузовика – надеюсь, не страшно, что моя страховая компания находится в другом штате, – и день продолжится, как обычно. Шофер, наверное, рад не меньше моего, а то и больше – в конце концов, это его машина вылетела на перекресток. Пускай теперь его страховщики всем и занимаются. Это было бы как нельзя более кстати: я-то сейчас и франшизу оплатить не смогла бы. После того как я наконец сняла дом, оказавшийся мне по карману (а таких тут было мало) и оплатила вскладчину с подругой, решившей перебраться во Флориду, услуги грузоперевозчика, деньги у меня закончились. Так что теперь придется как-то дотягивать до получки.

Из задумчивости меня выводит рев мотора. Я оборачиваюсь и вижу, как грузовик с трубами уносится прочь по шоссе.

– Эй! – кричу я и бросаюсь в погоню. – Эй! А ну вернитесь!

Но мои усилия тщетны: водитель и не думает тормозить. Путаясь в длинной юбке, я бегу по асфальту, влажному от росы – предвестницы жаркого летнего дня. Когда я наконец останавливаюсь, блузка, которую я старательно гладила на оставшихся после переезда коробках, прилипает к коже.

Мимо проносится недешевый джип. На водительском месте я успеваю разглядеть пышноволосую блондинку, и, когда мы встречаемся взглядами, внутри у меня все сжимается. Я узнаю ее – мы уже виделись на педсовете пару дней назад Она состоит в школьном совете, и, учитывая, что мою кандидатуру одобрили в самый последний момент и никакого радушия я в стенах школы пока не встретила, можно смело предположить, что особым желанием брать меня на работу она не горела. Как, по всей видимости, и все остальные. Положение мое осложняется еще и тем, что все прекрасно понимают, зачем я вообще забралась в такую глушь, а это значит, что мои шансы пережить испытательный срок не так уж и велики.

«Не вешай нос, сперва попробуй», – приободряю я себя строчкой из «Одиночек» – песни, возглавлявшей все хит-парады в семидесятые, в пору моего детства. Оглядевшись, я замечаю, что жизнь вокруг вошла в свое привычное русло, как будто ничего и не случилось. Мимо меня проносятся машины. Регулировщица снова на своем посту. Она демонстративно не смотрит в мою сторону, когда на дороге появляется школьный автобус.

Бампер «Жука», словно оторванную во время аварии конечность, убрали с перекрестка (уж не знаю кто), и водители почтительно огибают мою машину на пути к полукруглому, точно подкова, съезду напротив школы.

Девочка, которую я уже видела – наверное, она учится в восьмом или девятом классе, хотя я все еще не умею определять это на глаз, – снова взяла под опеку невнимательного мальчишку. Я вижу, как она тащит его к школе. Черные косички с красными бусинами подпрыгивают на цветастой футболке, а выражение лица девочки свидетельствует о том, что мальчишка явно не заслуживает ее стараний. И в то же время она не бросает его. Под мышкой старшеклассницы виднеется стопка его книг и термос, а помятая коробка с обедом висит на ее среднем пальце.

Обойдя свою машину, я оглядываю место недавнего происшествия и с удивлением отмечаю, что внешне все выглядит нормально. Да, стоит последовать примеру окружающих и продолжить заниматься тем, чем положено. Подумать только, ведь все могло обернуться куда хуже! Мысленно я принимаюсь снова и снова составлять список всех тех неприятностей, которых удалось избежать.

Так начинается моя учительская карьера.

К четвертому уроку эта игра в перечисление возможных катастроф перестает меня спасать. У меня больше нет сил, и я не знаю, что предпринять. Такое чувство, будто я вещаю в пустоту. Мои подопечные – ученики седьмых – двенадцатых классов – все сплошь равнодушные, несчастные, сонные, мрачные, голодные, почти воинственные и, если язык тела и впрямь не лжет, готовые броситься на меня с кулаками. Такие учительницы, как я – наивные провинциальные дурочки, пришедшие прямиком из колледжа и готовые пять лет горбатиться за мизерную зарплату, лишь бы отработать студенческий заем, – у них уже бывали не раз.

Как ни крути, а это совсем другой мир, абсолютно не похожий на тот, к которому я привыкла. Педагогическую практику я проходила совсем в другой школе – прогрессивной и не бедствующей, да еще и под началом старшего преподавателя, который обладал такой роскошью, как право добывать себе любые учебные материалы, какие только понадобятся. Когда я пришла на стажировку в самом разгаре учебного года, девятиклассники уже вовсю читали «Сердце тьмы» и могли свободно написать эссе из пяти абзацев, посвятив его основным темам произведения или социальной значимости литературы. Они спокойно сидели на своих местах, охотно отвечали на дискуссионные вопросы, умели вычленять из текстов главную мысль и письменно ее формулировать.

По сравнению с ними мои нынешние девятиклассники смотрят на розданные им экземпляры «Скотного двора» с таким видом, будто развернули рождественские подарки и обнаружили под нарядной бумагой кирпичи.

– Ну и чего нам с этим делать, а? – презрительно морщась, спрашивает на четвертом уроке одна из девчонок – блондинка с неопрятным гнездом на голове из сожженных осветлителем волос соломенного цвета. Она – одна из восьми белых в перегруженном классе из тридцати девяти человек. Ее фамилия – Фиш. Среди учеников есть еще один Фиш – то ли ее брат, то ли кузен. Мне уже доводилось слышать пересуды об этой семейке. Их называли не иначе как «болотными крысами». Белых детей в стенах школы делят на три категории: «болотные крысы», «деревенщины» и «торчки». Последняя свидетельствует о том, что тут не обходится без наркотиков, причем обычно это пагубное пристрастие достается от родителей. Я своими ушами слышала, как даже преподаватели упоминают эти группы, когда просматривают списки учеников во время педсовета. Те, кому повезло родиться в богатой семье или выказать бесспорные спортивные таланты, попадают в модную «подготовительную академию», расположенную в районе у озера, где стоят самые дорогие дома в городе. Особенно проблемные дети отправляются в какое-то коррекционное заведение, о котором только робко перешептываются. Всех остальных забирают сюда.

На уроках «болотные крысы» и «деревенщины» сидят слева, занимая переднюю часть класса. Это своего рода негласный закон. Представители темнокожего сообщества оккупируют правую часть и большинство задних парт. Разномастная группа «нонконформистов» и «не таких, как все» – ребят с индейскими корнями, азиатов, панк-рокеров, пары-тройки ботаников – располагается на бесхозном пространстве по центру.

Подумать только, они сами проводят сегрегацию!

Интересно, а эти ребята вообще в курсе, что на дворе тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год?

– Да, нафига нам это? – подает голос еще одна девчушка. Кажется, ее фамилия начинается на «г»… Точно, Гибсон! Она сидит в среднем ряду, не вполне вписываясь ни в одну группу: ни белая, ни черная… Похоже, полукровка. А может, потомок коренного американского населения?

– Это называется «книга», мисс Гибсон, – замечаю я. Выходит куда язвительнее, чем хотелось бы, – профессионал такого допускать не вправе. Но что поделать, когда к четвертому уроку ты уже дошла до белого каления. – Внутри у нее странички. Их надо открыть и прочесть слова.

Впрочем, я уже и сама не знаю, как этого добиться. На огромные девятые и десятые классы мне выдали всего один комплект «Скотного двора» из тридцати экземпляров. Книги выглядят довольно старыми – страницы пожелтели от времени, но корешки по-прежнему прямые и жесткие, а значит, книги никто не открывал. Я отыскала их вчера в насквозь пропахшем плесенью шкафчике. Воняет от них ужасно.

– Давайте узнаем, чему нас может научить эта история. Что она говорит о том времени, когда она была написана, и о нас – тех, кто сидит сегодня в этом классе.

Гибсон подцепляет красным блестящим ногтем обложку и, пролистав несколько страниц, откидывает назад прядь волос:

– А зачем нам это?

Пульс у меня подскакивает. Ну что ж, зато кто-то наконец открыл книгу и завел разговор… со мной, а не с соседом. Может, вся беда в том, что сегодня первый учебный день, и мало-помалу мы раскачаемся. Сказать по правде, школа сама по себе не слишком вдохновляет. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет, провисающие книжные полки (похоже, их не меняли со времен Второй мировой), окна, небрежно замазанные черной краской. Тут впору держать преступников, а не детей.

– Ну, во-первых, для того чтобы я смогла узнать, что вы думаете. Одно из отличительных свойств литературы заключается в ее субъективности. Каждый из нас читает одну и ту же книгу по-разному, потому что все мы смотрим на мир по-своему, применяем прочитанное к разному житейскому опыту.

Я замечаю, что ко мне поворачивается еще несколько голов – в основном это те ученики, что сидят по центру: ботаники, изгои и «не такие, как все». Ну что ж, воспользуемся шансом. Революция всегда начинается с искры, упавшей на сухой трут.

Кто-то на заднем ряду начинает шумно храпеть. А один из учеником с громким звуком выпускает газы. Все начинают хихикать, а ближайшие соседи «отравителя воздуха» вскакивают и с проворством газелей разбегаются, спасаясь от вони. С полдюжины мальчишек затевают потасовку у настенной вешалки, толкая друг друга плечами и локтями. Я велю им занять свои места, но, разумеется, никто меня не слушает. Криком делу не поможешь – на предыдущих уроках я в этом убедилась.

– Тут нет правильного и неправильного ответа. Литература живет по иным законам, – продолжаю я, стараясь говорить как можно громче – слишком уж в классе шумно.

– А, ну тогда это ерунда, – замечает кто-то с задних парт. Я вытягиваю шею, надеясь рассмотреть нового комментатора.

– Но это только при условии, что вы прочли книгу, – добавляю я. – И хорошо ее обдумали!

– А я вот думаю только про обед! – признается рослый парень, один из тех, что толкаются в углу. Я пытаюсь отыскать его в списке учеников, но с педсовета помню только, что и имя, и фамилия у него начинаются на букву «р».

– Да у тебя все мысли об одном, Малыш Рэй! Мозг, поди, не в башке, а в желудке!

Крики в классе становятся все громче. Кто-то из ребят запрыгивает другому на спину.

Я чувствую, как мою кожу покрывает испарина.

В воздухе начинают летать бумажки. Ученики вскакивают с мест. Кто-то спотыкается и опрокидывается спиной на парту; ботанику заезжают по голове ботинком, и парень начинает жалобно всхлипывать.

«Болотная крыса», сидящая у окна, закрывает книгу, с тоской подпирает голову ладонью и смотрит на закрашенное черным стекло, словно мечтает о том, как бы просочиться сквозь него наружу.

– А ну прекратите! – кричу я, понимая все бесполезность своей попытки.

И тут неожиданно – я сама не понимаю, как так получилось, – Малыш Рэй, расталкивая парты, решительно начинает пробираться к той части класса, где сидит «болотная крыса». Ботаники спешно покидают свой ряд. Гремят стулья, а одна из парт грохается на пол со звуком пушечного выстрела.

Я перескакиваю через нее, оказываюсь в самом центре класса, проскальзываю пару футов по допотопной, запятнанной грязью плитке и преграждаю Малышу Рэю дорогу.

– Молодой человек, я же сказала, прекратите! – требую я. Мой голос звучит октавы на три ниже обычного – он хриплый, грудной, какой-то нечеловеческий. Трудно, конечно, добиться того, чтобы тебя воспринимали всерьез, если ты худая и ростом не вышла, но зато кричу я не хуже Линды Блэр в «Изгоняющем дьявола». – Сядьте на место! Немедленно!

В глазах Малыша Рэя пляшет огонь. Его ноздри раздуваются, и в воздух взмывает кулак. В классе повисает мертвая тишина. И тут я чувствую, как от парня воняет. Нестерпимо. Он явно несколько дней не мылся и не стирал одежду.

– Да ты присядь, дружище, не кипятись! – говорит ему один из одноклассников – тощий, симпатичный мальчишка. – С ума сошел, что ли? Тренер Дэвис тебя прибьет, если обо всем узнает!

Кровь отливает от лица Рэя – кажется, будто ему вот-вот станет плохо. Его руки опускаются, кулак расслабляется. Он потирает лоб и говорит:

– Я просто голоден. И чувствую себя паршиво, – парень пошатывается, и на мгновение кажется, что он вот-вот упадет.

– Сядь… Сядь на место, – прошу я, вскинув руку, точно и впрямь смогу в случае чего его удержать. – Осталось еще… семнадцать минут до обеда, – уточняю я, стараясь собраться с мыслями.

Что же делать? Выставить Малыша Рэя перед классом для всеобщего устрашения? Написать на него докладную? Отправить к директору? Какая вообще система наказаний в этой школе? И слышал ли кто-нибудь шум?

Я с опаской смотрю на дверь.

Все воспринимают это как знак того, что урок закончен, хватают рюкзаки и торопливо устремляются к выходу, спотыкаясь о парты и стулья, расталкивая и отпихивая друг друга. Один из парней даже пытается выбраться из класса, перескакивая с одной парты на другую.

Если они выскочат в дверь, мне крышка. На педсовете нам несколько раз повторили главное правило работы: ученикам запрещено появляться в коридорах во время занятий без присмотра взрослых – и точка. А все потому, что дети постоянно затевают драки, прогуливают, курят, разрисовывают стены и вытворяют прочие непотребства, список которых директор школы, вечно усталый и мрачный мистер Певото, отдал на откуп нашему воображению.

«И если уж ученики у вас в кабинете, то именно вы отвечаете за то, чтобы они не вышли наружу».

Я быстро ныряю в самую гущу толпы и первой оказываюсь рядом с выходом. К тому моменту, когда я, раскинув руки, встаю в дверном проеме, успевают сбежать только двое. И тут я снова вспоминаю про «Изгоняющего дьявола». Такое чувство, будто голова моя поворачивается вокруг своей оси, потому что я ухитряюсь разглядеть и пару мальчишек, с хохотом несущихся по коридору, и толпу, сгрудившуюся передо мной. Ученики явно озадачены этой внезапной преградой. Впереди неподвижно стоит Малыш Рэй. Что ж, судя по всему, в этот раз он не настроен меня колотить – и это уже победа.

– А ну вернитесь на места! Что я вам сказала! Немедленно! У нас еще… – я бросаю взгляд на часы, – пятнадцать минут.

Пятнадцать?! Столько я с этой хулиганской ватагой не продержусь. Сегодня этот класс превзошел все остальные, что казалось невозможным.

Никаких денег такие мучения не стоят – и уж точно не стоят они тех жалких крох, которые посулила мне школьная администрация. Неужели я не найду другой способ погасить студенческий заем?

– Есть хочу, – жалобно напоминает Малыш Рэй.

– Вернись на место.

– Но я голоден!

– Надо было поесть перед школой.

– В кылдовке пусто, – отвечает он. На его смуглой, медного цвета коже выступают бисерины пота, а в глазах появляется странный стеклянный блеск. Я с ужасом понимаю, что попытка класса сбежать с урока была только началом моих бедствий. Вот теперь напротив меня стоит пятнадцатилетний парень, у которого явные проблемы, и он ждет, что именно я все их решу.

– Живо все по местам! – рявкаю я. – Расставьте парты, как было! И садитесь за них.

Ученики вслед за Малышом Рэем начинают расходиться. Скрипят подошвы кроссовок. Постукивают крышки парт. Ножки стульев скребут кафель. Рюкзаки с глухим стуком падают на пол.

Из кабинета химии, расположенного напротив, доносится какой-то шум. Там тоже новая учительница – тренер женской команды по баскетболу, только-только из колледжа. Ей, если не ошибаюсь, двадцать три. Ну что ж, а я зато старше – как-никак, мне пришлось еще зарабатывать на учебу, а потом тащить совершенно, как оказалось, ненужную лямку, доучиваясь на магистра литературы.

– Даю вам ровно минуту. Кто не успеет сесть на место, напишет мне сочинение на целый абзац. Ручкой. На бумаге, – эту угрозу я позаимствовала у миссис Харди, моей главной наставницы в мире педагогики. Такая вот учительская версия извечного «А ну упал-отжался!». Большинство детей готово на все, лишь бы не брать ручку и ничего не писать.

Малыш Рэй не сводит с меня глаз, и на его еще детском лице с пухлыми щеками проступает печальное выражение.

– Миз… – зовет он меня хрипловатым, неуверенным шепотом.

– Мисс Сильва, – поправляю я. Меня не на шутку злит тот факт, что ученики школы обращаются ко мне с этим самым безликим «миз», будто я для них просто какая-то незнакомка, и не важно, замужем я или нет, и уж точно ни к чему запоминать мою фамилию. Но она ведь у меня есть! Пускай и папина, что, учитывая наши с ним отношения, меня немного расстраивает, но все же…

Огромная – как у взрослого мужчины – ладонь взлетает вверх, хватает воздух, летит вперед, цепляется за мою руку.

– Мисс… Я себя неважно чувствую…

А в следующее мгновение Малыш Рэй, пошатнувшись, начинает сползать вниз по дверному косяку и увлекает меня за собой. Я делаю невероятное усилие, чтобы избежать падения, а в голове тем временем проносится миллион возможных причин происходящего: перевозбуждение, наркотики, болезнь, желание устроить спектакль перед сверстниками…

На глазах Малыша Рэя выступают слезы. Он в ужасе смотрит на меня, точно ребенок, который потерялся в универмаге и ищет маму.

– Рэй, что происходит?

Он не отвечает.

Я оборачиваюсь к классу и кричу:

– Он что, чем-то болен?

Все молчат.

– Ты болен? – Теперь мы с Рэем стоим нос к носу.

– Я очень хочу ку-шать.

– У тебя есть с собой лекарство? Может, в медкабинете есть? – интересно, в этой школе имеется медкабинет? – Ты ходил к врачу?

– Н-нет… я просто… очень хочу кушать.

– А когда ты последний раз ел?

– Вчера в обед.

– А почему не позавтракал?

– Так в кылдовке ж пусто.

– А не поужинал вчера почему?

На лбу Рэя, блестящем от пота, проступает глубокая складка.

Он смотрит на меня, недоуменно моргает:

– Я же вам говорю: в кылдовке пусто.

И тут сознание мое врезается в реальность, будто машина на полном ходу – в кирпичную стену. А у меня даже нет времени, чтобы нажать на тормоза и смягчить удар. Кылдовка… Кылдовка…

Кладовка!

В кладовке пусто!

К горлу подкатывает тошнота.

Тем временем шум у меня за спиной вновь начинает усиливаться. В воздух взмывает карандаш и летит прямо в стену. Еще один, судя по звуку, врезается в металлическую подставку для бумаг у меня на столе.

Выхватив из кармана начатую пачку драже «Эм-энд-Эмс», оставшуюся у меня после утреннего перекуса, я вкладываю ее в ладонь Малышу Рэю и говорю:

– Вот, поешь.

Затем распрямляюсь, и как раз вовремя – ровно в эту секунду в приоткрытую дверь врезается красная пластиковая линейка.

– Ну все, хватит! – раз, наверное, в двадцатый за сегодня говорю я. Впрочем, это явно еще не конец, ведь я по-прежнему на рабочем месте, точнее сказать, в самом центре Дантова ада. И это только первый день. То ли из упрямства, то ли от отчаянного желания преуспеть сегодня хоть в чем-то, я начинаю собирать с пола экземпляры «Скотного двора» и возвращать их на парты.

– И че нам с ними делать? – недовольно спрашивает кто-то с правого ряда.

– Открыть. Просмотреть. Достать лист бумаги. Одним предложением ответить на вопрос, о чем, по-вашему, эта книга.

– До звонка всего восемь минут! – заявляет девчонка панк-рокерша с синим ирокезом.

– Ну так поторопитесь.

– Вы в своем уме?!

– Мы не успеем!

– Так не честно!

– Не буду я ниче писать!

– Книжку читать? Еще чего! Тут же… сто сорок четыре страницы! Мне стока за пять… точнее, четыре минуты не прочесть!

– А я не просила читать книгу. Я велела ее просмотреть. И предположить, о чем она, а потом написать об этом одно предложение. Этим самым предложением вы себе заслужите право выйти из класса и отправиться на обед.

Я направляюсь к выходу и только теперь замечаю, что Малыш Рэй сбежал, оставив в качестве благодарности пустую обертку от «Эм-энд-Эмс».

– А Малыш Рэй вот ничего не писал! И пошел на обед!

– Это не ваша проблема, – я обвожу класс взглядом, напоминая себе, что передо мной всего лишь девятиклассники. Этим ребятам по четырнадцать-пятнадцать лет, и вряд ли они дойдут до рукоприкладства. Во всяком случае, серьезного.