Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Он мечется, крутит головой на подушке, стонет, шевелит губами, потом замолкает и только натужно дышит, с каждой минутой уплывая от нас все дальше и дальше.

– Особых надежд не питайте, – снова предупреждает доктор, сидящий за столом у камина в дальнем углу комнаты.

Пока мы ехали вдоль реки, почтарь рассказал нам, как обстояло дело. Он постоянно ездит этой дорогой – в форт и городок Скабтаун, расположенный на другом берегу. Массу привезли сюда из мэйсонской тюрьмы, чтобы судить, а еще чтобы он рассказал все, что знает о человеке, продавшем ему армейскую лошадь, но до этого не дошло. Кто-то напал на них по пути. Они не успели спрятаться, и в одного из солдат попала пуля. Он погиб на месте, а массу вдобавок ко всему сильно ударили по голове. Когда его принесли в форт, он был едва живой. Штатный доктор занялся им в надежде, что сможет привести в чувство и узнать, кто на них напал. В форте решили, что масса знает этого человека. Им вполне мог оказаться тот самый конокрад, который торговал ворованными армейскими лошадями. Его очень хотели поймать, особенно теперь, когда он убил солдата.

Я могу им рассказать про ирландца, вот только чем это поможет? К тому же в Форт-Уэрте он уже угодил в руки к солдатам, а значит, на массу напал точно не он. Но даже если масса и знает имя своего обидчика, он его не назовет. Единственный человек, которого мистер Уильям Госсетт знает в этих краях, – тот, за кем он сюда приехал. Это его сын, который скрывается.

Но я молчу об этом – молчу весь день, и следующий, и еще один, хотя мне очень хочется рассказать им о Лайле, о том, как масса два года назад его, мальчишку всего шестнадцати лет от роду, выслал из Луизианы, чтобы спасти от обвинений в убийстве. И как Лайл поступил с техасской землей, которая по завещанию однажды должна была достаться Джуно-Джейн, как он продал то, что ему не принадлежит. Такой негодяй легко мог выстрелить даже в родного отца.

И все-таки я держу язык за зубами. Боюсь, что, если обо всем расскажу, нам не поздоровится. Я храню эту тайну, а дни всё идут. Масса завис меж жизнью и смертью. Супруга доктора присматривает за нами, достает нам приличную одежду, которой с нами делятся женщины форта. Мы же присматриваем за мистером Госсеттом и друг за другом.

А еще мы с Джуно-Джейн много времени проводим с Книгой пропавших друзей. Тут, в форте, квартирует несколько ка– валеристских полков, состоящих из цветных. Их еще называют «бизонами». Эти люди съехались сюда из самых разных уголков страны. Они много где бывали и нередко заезжали и на дикие территории. Мы спрашиваем, не знают ли они тех, кто уже есть в нашей книге, а потом выслушиваем их истории, записываем имена их близких и названия мест, откуда их угнали.

– Держитесь подальше от Скабтауна, – советуют они нам. – Очень опасное место для дам.

Довольно странно вновь чувствовать себя женщинами – мы все-таки так долго притворялись мальчишками. А теперь нам стало чуть сложнее, и я не собираюсь покидать форт, да и в тот город тоже не поеду. Во мне крепнет предчувствие. Я ощущаю, что скоро что-то случится, но не могу сказать что.

Что-то плохое, это как пить дать.

Это предчувствие заставляет меня держаться поближе к солдатам и не уходить дальше больницы, построенной чуть в стороне от основного здания, чтобы здоровые не подхватили заразы от больных. Я наблюдаю, как по улице прогуливаются офицерские жены, как играют их детишки. Наблюдаю за тем, как солдаты проходят муштру, а потом дуют в горн и, выстроившись длинными рядами, верхом на своих рослых гнедых конях отправляются на запад.

Я жду, когда масса вздохнет в последний раз, и слежу за горизонтом.

Спустя две недели после нашего прибытия в форт, на рассвете, я выглядываю из комнаты, которую выделила нам троим жена доктора, и вижу одинокого всадника, который скачет по прерии. В тусклом свете он похож на бледную тень. Доктор сказал, что масса вряд ли доживет до вечера, и уж тем более до завтра, так что я решаю, что всадник – это ангел смерти, который наконец– то принесет нам мир. Масса постоянно мне снится, точно неприкаянный дух, не желающий оставить меня в покое. Он хочет мне что-то рассказать, прежде чем покинет эту землю. Его мучает тайна, но времени осталось совсем мало.

Надеюсь, он сможет ее сообщить и перестанет мне докучать, когда покинет свою земную оболочку. Эта мысль тревожит меня, пока я наблюдаю, как ангел смерти на своем коне скачет сквозь утренний туман. Я уже давно встала и оделась в синее ситцевое платье, похожее на то, что мы купили Джуно-Джейн в Джефферсоне. Подол чуть-чуть коротковат, но выглядит оно пристойно. А набивать корсаж, как я тогда сделала для Джуно-Джейн, нет никакой нужды.

Мне все же приходится оторваться от окна, когда мисси просыпается и зажимает рот руками в приступе дурноты. Я едва успеваю подставить ей тазик, чтобы она не запачкала пол.

Джуно-Джейн поднимается с кровати, смачивает лоскут ткани в кувшине и протягивает мне. Глаза у нее красные, ввалившиеся. Невзгоды измучили ее неокрепшую душу.

– Nos devons еп parler^[4],— говорит она и кивает на мисси.

– Не сегодня, – отвечаю я. Мне уже удается кое-что понимать по-французски. Джуно-Джейн всегда на него переходит, когда мы не хотим, чтобы остальные обитатели форта поняли, о чем мы толкуем. Тут полно людей, охочих до наших секретов. – Не будем говорить о мисси сегодня. Давай завтра. За это время ничего толком не изменится.

– Elle est enceinte^[5], — говорит Джуно-Джейн, и я безо всяких пояснений понимаю, что означает последнее страшное слово. Мы обе знаем, что мисси беременна. За все время нашего путешествия у нее ни разу не было месячных. Почти каждое утро ее тошнит, а грудь у нее сделалась до того чувствительной, что она не дала бы мне ее перевязать, даже если бы мы еще носили мужскую одежду. Она хнычет и суетится, если корсет завязан слишком туго, – а здесь его приходится носить ради приличий.

Мы с Джуно-Джейн ни словом обо всем этом не обмолвились до настоящего момента, надеясь, что, если не обращать на это внимания, все как-нибудь само собой разрешится. Я не хочу думать о том, как это произошло, кто отец ребенка. Но понятно одно: доктор и его супруга уже очень скоро обо всем догадаются. Нам нельзя тут задерживаться.

– Сегодня тебе придется проститься с папой, – говорю я Джуно-Джейн. Слова застревают в горле, цепляются за него, точно репей за одежду. – Ты сегодня такая красивая! Хочешь, я тебя причешу? Волосы уже немного отросли.

Джуно-Джейн кивает и натужно сглатывает, а потом садится на край своей постели. В комнате две железные койки с колючими матрасами. А я сплю прямо на полу, на тюфяке. Двум белым девушкам и одной черной разрешают заночевать вместе лишь при одном условии: если черная будет спать, как спали рабы, – в изножье у белой.

Джуно-Джейн напряженно замерла. Ее худенькие плечи выглядывают из хлопковой рубашки, подбородок дрожит, а губы плотно сжаты.

– Поплачь, не надо стесняться, – говорю я ей.

– Мама такое не одобряет, – отзывается она.

– А я вот ее не особо жалую, – у меня сложилось не слишком-то хорошее впечатление о ее мамаше. Пускай мою маму у меня отняли, когда я была еще совсем крохой, но она всегда говорила мне только хорошее. То, что оставалось в памяти. Мамины слова живут в ней дольше всех. – Дай потом, ее же тут нет, правильно?

– Non.

– Ты собираешься к ней вернуться?

Джуно-Джейн пожимает плечами:

– Сама не знаю. Она – все, что у меня осталось.

Сердце у меня сжимается. Я не хочу, чтобы она возвращалась. Да еще к женщине, готовой продать родную дочь любому мужчине, который только предложит ей кругленькую сумму.

– У тебя есть я, Джуно-Джейн. Мы с тобой семья. Ты об этом не знала? У моей матушки и твоего папы был общий отец, так что они, можно сказать, брат и сестра, только никто особо об этом не болтает. Когда моя мама была еще совсем крохой, бабушке пришлось ее оставить и перебраться в поместье, чтобы быть кормилицей новорожденному белому младенцу. А это значит, что человек, лежащий сейчас в больничной палате, мне сводный дядя. Ты не будешь одинока, когда отца не станет. И я хочу, чтобы сегодня ты помнила об этом, – затем я рассказываю ей, что масса и моя мама родились с разницей всего в несколько месяцев. – Мы с тобой, выходит, кузины.

Я протягиваю ей зеркальце, и когда она смотрит на наши отражения, ее губы трогает улыбка, а потом она прижимается щекой к моей руке. Печальные серые глаза с приподнятыми, как у меня, уголками наполняются слезами.

– Мы справимся, – обещаю я ей, хоть и сама пока не знаю как. Две потерянные души, она и я, странствуют далеко-далеко от дома. Да и где он теперь, этот самый дом?

Я начинаю причесывать Джуно-Джейн и оборачиваюсь, чтобы снова посмотреть в окно. Солнце уже поднялось над горным кряжем, рассеяв туман. Призрачный всадник обрел плоть и кровь. Теперь я ясно вижу, что никакой это не ангел смерти, а знакомый мне человек.

Я прижимаюсь лбом к стеклу, чтобы лучше видеть, как он снимает перчатки, прячет их за пояс и разговаривает с двумя солдатами во дворе. Это Мозес. Пока мы гостим в форте, я кое-что о нем разузнала. Если поблизости цветная девчонка, никто не стесняется сплетен. То ли дело белая женщина. Можно подумать, у цветных нет ушей или они слов не понимают и ничегошеньки не смыслят. Супруга доктора тоже ох как любит посудачить. Жаркими днями она с другими офицерскими женами собирается на чай или кофе, и они обсуждают, кто что говорил за завтраками да ужинами.

Мозес совсем не таков, каким показался мне, когда я впервые увидела его на судне, приплывшем в Луизиану. Никакой он не злодей, не нарушитель закона, не слуга человека с повязкой на глазу – Лейтенанта.

Да и не Мозес он на самом деле. Его зовут Элам. Элам Солтер.

Он помощник федерального маршала.

Цветной мужчина – и помощник маршала! В такое трудно поверить, но это чистая правда! Солдаты тут много о нем рассказывают. Он знает полдюжины индейских языков, потому что еще до войны сбежал с плантации в Арканзасе на индейскую территорию. Жил с индейцами, изучил их нравы и знает дикие земли как свои пять пальцев.

Он не помогал злодеям в их преступных замыслах, а наоборот – выслеживал главарей той самой банды, о которой мы столько слышали, – марстонцев. Элам Солтер преследовал их в трех штатах, пересек следом за ними всю индейскую территорию. Погонщик, с которым мы говорили во время перевозки грузов, не солгал: об этих проходимцах в народе ходит недобрая слава, и люди очень их боятся.

«Этот их главарь, Марстон, ни перед чем не остановится, – рассказывала как-то раз своим подругам жена доктора. – Он окружает себя убийцами и ворами! А его приспешники, если он бросится со скалы, прыгнут следом, ни секунды не медля, – так мне рассказывали».

«Элам Солтер всюду их выследит: хоть в райских кущах, хоть в адском пекле, – заметил один из „буйволов“. – Хоть на индейской территории, где разбивают лагеря кайова и команчи, хоть в Мексике, где федералы готовы разорвать любого служителя закона, хоть к западу отсюда, где рыщут апачи».

Элам Солтер сбривает волосы, чтобы никто не позарился на его скальп. Говорят, он каждую неделю это делает.

Вокруг него быстро собирается толпа: белые солдаты и «буйволы» радостно приветствуют помощника маршала, точно давнего друга. Глядя на него в окошко, я вспоминаю ту минуту в переулке, когда он навалился на меня своим телом и сердце мое колотилось о его ребра. «Беги!» – сказал он мне тогда, перед тем как отпустить.

Если бы не он, меня бы тогда ждала верная смерть. А может, меня заковали бы в цепи и погрузили на борт корабля, плывущего в Британский Гондурас под командованием марстонцев, и я снова стала бы рабыней. Женщины в форте поговаривают, что они крадут людей – белых женщин и девочек, а еще цветных.

Мне хочется отблагодарить Элама Солтера за наше спасение. Но все в нем одновременно и манит, и пугает меня. Мысли о нем – точно пламя, к которому тянешь руку, а потом отдергиваешь. Даже сквозь оконное стекло я чувствую его силу.

В дверь стучат. Супруга доктора сообщает, что нам надо поскорее идти в больничную палату. Доктор просил передать, что кончина массы уже близко.

– Пойдем, – говорю я, быстро заканчивая Джуно-Джейн прическу. – Надо проститься с твоим папой. Прочитать заупокойный псалом над его телом. Ты же его знаешь?

Джуно-Джейн кивает, встает, расправляет платье.

– Мэ-э-э… Мэ-э-э… Мэ-э-э… – тянет мисси Лавиния, раскачиваясь в углу. Я ее не ругаю, пока мы одеваемся и готовимся к выходу.

– Ну все, хватит шуметь, – наконец говорю я. – Твой папа покидает этот мир, и ему сейчас лишние заботы ни к чему. Сколько бы обид ты на него ни таила, все равно он твой папа. Замолчи!

Мисси прерывает свою песню, и мы идем к постели мистера Госсетта, чинно и тихо. Джуно-Джейн берет его за руку и опускается на колени, хотя пол жесткий. Мисси тихонько сидит на стуле. Доктор занавесил кровать муслиновыми шторками, и теперь на этом странном, бесцветном островке мы остались только вчетвером. Белые камни, выкрашенные белой известью, белые стропила, белое одеяло на синевато-лиловых руках, исхудавших и безвольных. Лицо бледное, как простыня.

Он натужно дышит.

Проходит час. Затем второй.

Мы с Джуно-Джейн читаем двадцать третий псалом. Говорим, что теперь он может уйти.

Но он цепляется за жизнь.

И я знаю почему. Все дело в тайне, которую он по-прежнему хранит. Той, из-за которой он тревожит мои сны, но которую не может открыть. Освободиться от нее ему не под силу.

Мисси начинает ерзать – сразу понятно, что ей надо в уборную.

– Мы скоро придем, – говорю я, притронувшись к плечу Джуно-Джейн, и вывожу мисси из комнаты. Прежде чем задернуть занавеску, я вижу, как она наклоняется и кладет голову отцу на грудь, а затем принимается тихо напевать какую-то песню на французском.

Солдат, сидящий на кровати в дальнем углу комнаты, закрывает глаза и прислушивается.

Я отвожу мисси справить нужду – теперь с этим делом куда больше возни, раз уж приходится носить дамские наряды. День выдался знойный, и вскоре пот катится с меня градом. Когда мы выходим на улицу, я смотрю на больничные окна. Меня омывает горячий от жгучего солнца ветер. Душа моя устала и иссохла, да и тело тоже иссохло, как этот ветер, и наполнилось пылью.

– Сжальтесь, – шепчу я и усаживаю мисси на грубо сколоченную скамейку у здания с широким крыльцом. Сама я устраиваюсь рядом в тени, откидываю назад голову и закрываю глаза, теребя бабушкины бусы. Ветер играет в дубовой листве, шевелит ветви тополей, растущих в долине. А где-то неподалеку выводят свои песни речные птицы.

Мисси снова принимается мычать, словно подражая колесам телеги, только на этот раз куда тише:

– Мэ-э-э… мэ-э-э…

Ее песня все отдаляется и отдаляется, точно мисси уходит под воду – а может, это я ухожу. «Открой-ка глаза, проверь, все ли с ней в порядке», – проносится в голове.

Но глаз я не открываю. Я устала, вот и все. Бесконечно устала от путешествий, сна на полу, попыток понять, как правильнее поступить. Рука падает на колени, выпустив бабушкины бусы. В воздухе пахнет известняком, кустами юкки с этими ее странными высокими стеблями и белыми цветами, опунцией и ее сладкими, розовыми плодами, полынью и ковылем, что колышутся повсюду до самого горизонта. Мыслями я уношусь далеко-далеко, точно по водам широкой реки, о которой рассказывала бабушка. Я плыву до самой Африки, где растет красная, коричневая и золотая трава, а все синие бусинки вновь встречаются на одной нити, повязанной на шее королевы.

«До чего же это место похоже на Африку! – думаю я, прежде чем забыться. Я тихонько смеюсь и парю над травой. – Вот я и в Африке!»

Кто-то касается моего плеча, и я просыпаюсь. Спала я недолго, если судить по солнцу.

Надо мной возвышается Элам Солтер. Под локоть он держит мисси. У нее в руках – охапка диких цветов, некоторые вырваны прямо с корнем. С них падают кусочки засохшей земли. Один ноготь на руке у мисси алый от крови.

– Она там гуляла без присмотра, – поясняет Элам. Его аккуратно постриженные усы окаймляют губы, точно рама картину. Рот у него красивый: широкий, серьезный, с пухлой верхней губой. В лучах солнца глаза кажутся золотисто-карими – точь-в-точь как отполированный янтарь.

Я гляжу на все это, и сердце бешено колотится в груди, а мысли проносятся в голове так быстро, что ни одной не поймаешь. Несмотря на усталость, все мое существо мигом оживает, точно меня разбудила та самая болотная пантера, которой он мне когда-то представлялся. Сама не знаю, что мне делать: то ли бежать, то ли любоваться им – вряд ли я еще когда-нибудь окажусь рядом с такой красотой, пускай и пугающей.

– Ой… Это случайно получилось, – говорю я, и мой голос звучит откуда-то издалека.

– Небезопасно ей вот так выходить за пределы форта, – говорит он, и я понимаю, что подробнее об опасностях он рассказывать не станет. Элам провожает мисси до скамейки, осторожно усаживает и кладет руку Лавинии ей на колени, чтобы не поломать цветы. Хороший он человек.

Я встаю, разминаю затекшую шею, стараюсь собраться с духом.

– Знаю, что вы для нас сделали, и…

– Это моя работа, – прерывает он меня. – Я просто ее выполнял. Причем не так хорошо, как самому хотелось бы, – он кивает на мисси, давая понять, что испытывает вину за ее нынешнее плачевное состояние. – Я обо всем узнал, когда уже ничего нельзя было сделать. Человек, за которым вы приехали, Уильям Госсетт, ввязался в аферу с участием марстонцев, поэтому-то они и похитили его дочерей. Я узнал, что они собирались прятать их неподалеку от того причала в Луизиане, поэтому оставил там своего человека, который должен был их освободить после того, как «Звезда Дженеси» отчалит. Но когда он начал поиски, их уже и след простыл.

– А чего они хотели от… мистера Госсетта? – Я пытаюсь представить массу, которого знала столько лет, участником марстонской аферы, но ничего не выходит.

– Денег, собственности и, если он уже стал их пособником, убедиться в его полном и безоговорочном повиновении. Такими методами они и выбивают деньги на свои бесчинства. Обычно они берут в оборот молодежь из состоятельных семей. Некоторые оказываются в заложниках. Другие помогают добровольно. А есть такие, кто сперва становится пленником, а потом – добровольцем, как только подхватывают «гондурасскую лихорадку». Все же идея свободной территории в Центральной Америке соблазнительна, что ни говори.

Я опускаю взгляд и смотрю на пыль кремового цвета, приставшую к сапогам Элама. Меня не отпускают мысли о невзгодах мисси, о ребенке, которого она носит под сердцем. К щекам приливает жар.

– Так вот, значит, как мисси Лавиния связалась с этими негодяями? Она думала, что действует в своих интересах, а потом оказалось, что ее одурачили? – Рассказать ли ему о брате мисси? Или он и сам уже все знает и просто проверяет меня? Я поглядываю на него искоса, слежу, как он поглаживает усы, а потом задумчиво прихватывает пальцами свой подбородок, словно ожидая, когда я заговорю. Но я молчу.

– Вполне вероятно. Марстонцы ради собственных целей готовы на все. Они свято верят, что еще можно вернуться к былым временам и возродить хлопковые королевства, править новой землей, наиболее подходящей для этих целей. Эти люди всерьез считают, что шикарные поместья и рабовладение еще не канули в Лету. Марстон требует беспрекословного подчинения. Если понадобится, жена должна пойти против мужа, отец против сына, брат против брата, лишь бы исполнить приказ Марстона, сохранить верность его великой цели. И чем больше богатства люди им отдают, чем охотнее предают своих близких, горожан, соседей, тем выше они поднимаются по рангу и тем больше земли им сулят в воображаемой Гондурасской колонии.

Он останавливает на мне взгляд, следя за тем, как же я встречу эти новости.

Меня до костей пробирает дрожь.

– Мистер Уильям Госсетт ни за что бы не стал в таком участвовать! Если бы знал, что это такое на самом деле. Я в этом уверена! – но в глубине души я уже начинаю сомневаться и задумываюсь: а может, у путешествия массы в Техас были и другие причины? Не из-за этого ли пропали книги, в которых хранились договоры с издольщиками? Может, он задумал нас обмануть, продать наши наделы и тоже уехать в Гондурас?

Я качаю головой. Нет, не может такого быть! Он скорее всего пытался спасти Лайла, только и всего.

– Злодеем он не был, но когда дело касалось сына, становился слеп и глуп. Ради этого мальчишки он на все был готов. Масса отправил Лайла в Техас, чтобы уберечь от беды, – в Луизиане тот впутался в одну историю, которая закончилась смертью человека. Но через несколько месяцев Лайл и в Техасе попал в переплет. Вот почему масса проделал такой путь. Он искал своего сына – и это единственная причина.

Элам Солтер смотрит сквозь меня, точно я призрак или кружевная занавеска.

– Я вам не лгу, – говорю я и расправляю плечи.

Какое-то время мы глядим друг другу в глаза: Элам Солтер и я. И хотя я девушка высокая, мне все равно приходится запрокидывать голову, точно маленькому ребенку. Между нами будто вспыхивают молнии, а кожу мою жжет так, словно Элам ко мне прикасается, несмотря на расстояние между нами.

– Знаю, мисс Госсетт, – он с таким почтением произносит мое имя, что я даже теряюсь. Обычно ведь все зовут меня Ханни – и никак иначе. – Штат Техас объявил вознаграждение за голову этого самого Лайла, совершившего немало злодеяний в округах Команче, Хилл и Мэрион. Шесть недель назад подразделение «А» техасских рейнджеров сообщило, что он убит в округе Команче. Вознаграждение было заплачено.

По спине пробегает холодок, – видно, злой дух никак не оставит меня в покое.

Лайл мертв! Все это время его отец гнался за душой, которую уже прибрал к рукам дьявол.

– Не нужно меня в это вмешивать. Я тут ни при чем. Я и приехала сюда только потому, что… Я сделала то, что сделала, потому что… потому… – Что бы я сейчас ни сказала, Эламу Солтеру мои слова покажутся пустым звуком. И немудрено: ведь он человек, который еще маленьким мальчиком сбежал от хозяина и обрел свободу. Прожил жизнь так, что теперь даже белые мужчины говорят о нем с почтением.

А я просто Ханни. Ханни Госсетт, которая по-прежнему носит имя, данное ей тем, кто ею владел. Я ведь даже не выбрала себе нового имени, чтобы не злить хозяйку. Я просто Ханни, которая живет в домике издольщиков и обрабатывает жалкий клочок земли, чтобы себя прокормить. Я мул. Бык. Полевой зверь. И даже не пытаюсь это исправить. Читать не умею – разве что несколько слов. Писать – тоже. Проделала такой путь, чтобы попасть в Техас и найти тут белого человека – совсем как в прежние времена.

Как была никем, так никем и осталась.

И что обо мне думает Элам Солтер…

Я стискиваю складки ситцевого платья. Поджимаю губы и стараюсь сохранить хотя бы подобие невозмутимости.

– Вы очень смелая, мисс Госсетт, – Элам косится на мисси. Она сидит на скамейке, мычит себе под нос, обрывая с поникших цветов лепестки – один за другим, – и глядит, как они падают на сухую, истрескавшуюся землю. – Если бы не вы, они бы погибли.

– Может, не моего это ума дело и не стоило так беспокоиться. Может, не надо было всего этого допускать.

– Не такой вы человек. – От его слов по коже, точно подтаявшее масло, разливается тепло. Неужели он и впрямь так обо мне думает? Я пытаюсь всмотреться в его лицо, но он повернулся к мисси. – Что посеет человек, то и пожнет, – глубоким голосом говорит Элам. – Вы в церковь ходите, мисс Госсетт?

«Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает» – эти строки я хорошо знаю. Хозяйка часто их повторяла, чтобы показать, что если она нас наказывает, так это мы виноваты, а не она. Дескать, это Бог хочет, чтобы нас выпороли.

– Да, мистер Солтер, хожу. Но вы можете звать меня Ханни, если угодно. Кажется, мы с вами успели порядком сблизиться. – Мне вспоминается, как он схватил меня и кинул за борт. Наверное, тогда-то он и понял, что я не мальчишка.

Уголки его губ едва заметно вздрагивают – может, и ему вспомнилась та минута. Но он не сводит глаз с мисси.

– Отведу ее внутрь, пожалуй, – говорю я. – Как считает доктор, ее папа может умереть в любую минуту.

Элам кивает, но остается на месте.

– А куда вы отправитесь, когда все закончится? Уже решили? – он снова поглаживает усы и подбородок.

– Еще не знаю, – и это чистая правда. Единственное, в чем я сейчас уверена, так это в том, что не знаю, куда податься. – Но у меня есть кое-какие дела в Остине.

Я достаю бабушкины бусы из-под воротника и рассказываю Эламу про нас с Джуно-Джейн и про Книгу пропавших друзей. Заканчиваю я историей ирландца о белой девочке.

– Уж не знаю, есть ли тут хоть капелька правды. Девочка могла найти эти бусы, а может, ирландец-конокрад вообще все выдумал. Но я не могу уехать, не сделав попытки это проверить. Надо сперва во всем разобраться, а уже потом покидать Техас. А раньше я подумывала остаться тут и продолжить путешествие с книгой по окрестностям, чтобы искать моих близких, рассказывать людям о пропавших друзьях, записывать новые имена, расспрашивать встречных о родне – своей и чужой, – о том, что книгу ведет Джуно-Джейн, я решаю умолчать. Не рассказываю и о том, что могу прочесть в ней всего несколько слов. Элам – уважаемый человек. Достойный и гордый. Хочу хоть немного ему соответствовать.

Я снова возвращаюсь мыслями к Книге пропавших друзей, к именам, записанным в ней, к данным нами обещаниям.

– Но может, я вернусь в Техас через годик-другой, и уже тогда обойду его с книгой. Теперь-то я знаю дорогу, – я гляжу на мисси, тяжело повисшую на мне, точно мешок, взваленный на плечи. Ну и кто же за ней такой присмотрит? – Она много чего успела натворить на своем веку, но я не могу ее бросить в таком положении. И Джуно-Джейн тоже не оставлю в ее горе. Она еще совсем ребенок – а тут такое испытание! А еще я не хочу, чтобы ее обманули с наследством. Мы надеялись разыскать бумаги ее отца и доказать, что все должно было достаться ей, но доктор сказал, что массу Госсетта привезли в форт ни с чем.

– Я напишу в мэйсонскую тюрьму и разузнаю, не осталось ли у них седла и упряжи – в них тоже может что-нибудь найтись, а еще попрошу кого-нибудь сопровождать вас в Остине и посадить на поезд, идущий на восток. Марстон со своими соратниками рыщет поблизости и знает, что мы здесь. Они ни перед чем не остановятся ради своих целей, и им не нужны свидетели, которые могут дать против них показания, если их поймают и допросят. А девочки могут подтвердить личность Лейтенанта, а может, и остальных. Это значит, что они в опасности, и вы тоже. Лучше вам пока уехать из Техаса.

– Мы будем очень вам благодарны. – Ветер шелестит в ветвях над нашими головами и отбрасывает на кожу Элама свет и тени. Его глаза становятся то темно-карими, то снова золотистыми. Все звуки форта для меня вдруг затихают. Я уже ничего не замечаю. – Берегите себя, Элам Солтер. Будьте очень осторожны.

– Застрелить меня невозможно. Они сами так говорят, – он едва заметно улыбается и кладет руку мне на плечо. Меня пронзает жар и сгущается в самом низу живота – никогда раньше ничего подобного не чувствовала! Перед глазами пляшут тени. Покачнувшись, я моргаю, открываю рот, чтобы что-то сказать, но язык точно присох к небу.

Чувствует ли он этот ветерок, что кружит около нас посреди летнего зноя?

– Не бойтесь, – шепчет он, а потом разворачивается и уходит вдаль широким, мерным шагом человека, который уже нашел свое место в этом мире.

«Не бойтесь», – мысленно повторяю я.

Но мне страшно.

Потерянные друзья

Уважаемая редакция! Я разыскиваю родственников моего отца. Деда моего зовут Дик Райдаут, а бабушку Пегги Райдаут. Они оба принадлежали человеку по имени Сэм Шэгс из Мэриленда и жили в тринадцати милях от Вашингтон-сити. У них было шестнадцать детей. Вот имена некоторых из них: Бетти, Джеймс, Барбари, Тетти, Рэйчел, Мэри, Дэвид, Хендерсон, София, Амелия, Кристиан, Энн. Моего отца зовут Хендерсон Райдаут [sic]. Его продали, потом он бежал, был пойман и перепродан работорговцу в 1844-м, а затем его привезли в Новый Орлеан и продали в Миссисипи. Тетю Софию я видел в 1866 году, она тогда жила в Клейборне, Миссисипи. Пишите мне в Коломбию, Миссисипи.

Дэвид Райдаут

(Из раздела «Пропавшие друзья» газеты «Христианский Юго-Запад», 25 ноября, 1880)

Глава двадцать шестая 　

Бенни Сильва. Огастин, Луизиана, 1987

Я сворачиваю на подъездную дорожку, ведущую к Госвуд-Гроуву.

Газон аккуратно пострижен, а значит, Бен Райдаут уже был здесь и пораньше управился с работой. Перед воротами я сбавляю скорость. Их левая створка открыта почти полностью и слегка покачивается на ветру. Правая же закрыта, точно не рада моему появлению, она нерешительно подрагивает и скрепит петлями.

Надо бы выйти из машины и распахнуть ворота пошире, но вместо этого я вжимаю педаль газа и заезжаю внутрь. Слишком уж я взволнована и никак не могу отделаться от ощущения, что кто-нибудь непременно заявится сюда – и попытается помешать нам сделать то, ради чего мы приехали. Это могут быть дяди Натана, делегация из школьного совета, директор Певото со срочной миссией вернуть меня в строй, Редд Фонтэйн, снова отправившийся на патрулирование в своей полицейской машине. Этот город точно старая злая собака: погладишь ее против шерсти – и тут же растревожишь всех блох. Но если дать ей снова уснуть, она, так и быть, позволит мне остаться.

Мой телефон продолжает трезвонить, а Фонтэйн так и не прекращает своих вылазок. Сегодня утром к кладбищу подкатил автомобиль «шевроле», из него вышли трое и принялись расхаживать среди могил, переговариваясь о чем-то, кивая и показывая на ограждения – в том числе и на то, которым обнесен мой дом и фруктовый сад за ним.

Не удивлюсь, если следом приедет бульдозер вместе с уведомлением о выселении. Вот только дом принадлежит Натану, а он заверил меня, что не собирается его продавать. Возможно ли, что земельная сделка уже дошла до такой стадии, что ее нельзя отменить? Как знать. В течение суток Натан пытался вылететь ко мне, несмотря на бесконечные отмены рейсов и закрытия аэропортов из-за мощного торнадо, охватившего центральные районы страны. В конце концов он арендовал машину и поехал на ней, а в пути не нашел свободной минутки, чтобы остановиться у телефонного автомата и сообщить мне последние новости.

Я выдыхаю с облегчением, когда вижу у дома его машину, маленькую синюю «Хонду», – по крайней мере, я предполагаю, что это и есть арендованная им машина. Проехав подальше, я паркую своего «Жука» за большим домом, чтобы со стороны дороги его не было видно. Идет уже третий день моего далеко не добровольного отпуска. Детям сказали, что я заболела. Я знаю об этом, потому что мне звонили Бабушка Ти, дамы из «Нового века» и Сардж, чтобы узнать, как я себя чувствую. Всем им пришлось разговаривать с автоответчиком, потому что сама я не знаю, что им сказать. Похоже, я действительно болею, только не телом, а душой.