Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

Малыш Рэй меняет позу, выпячивает грудь, надевает цилиндр и берет в руки другое надгробие. Надменно щурится и глядит на нас сверху вниз:

– А меня зовут мистер Томас Р.Джексон. Я белый и очень богатый. У меня есть свой дом в городе, и в нем трудятся семь рабов. Через много лет он сгорит, и на его месте построят методистскую церковь для темнокожих и библиотеку. А еще у меня было трое детей, рожденных от свободной черной женщины. Они тоже стали свободными, потому что статус ребенка зависит от статуса матери. Я купил для них дом, а их матери подарил швейный магазинчик, потому что закон запрещал нам жениться. Но других жен у меня не было. Наши дети уехали учиться в Оберлин. А дочь Серафина вышла за бывшего раба, которого научила читать, и так она стала женой проповедника и заботилась обо мне, когда я состарился. Она была хорошей дочерью и очень многих научила читать. Она учила до тех самых пор, пока не состарилась и не могла разглядеть букв.

Когда он заканчивает свою речь, слезы текут по моему лицу, и я ничего не могу с собой поделать. Сардж, стоящая рядом, прочищает горло. Она держит под руки Бабушку Ти и Дайси, которые настояли на том, чтобы присутствовать на репетиции. Теперь Сардж поддерживает их, чтобы они не упали.

Следующей выступает Ладжуна.

– Меня зовут Серафина, – говорит она. – Мой отец был банкиром…

Я начинаю догадываться, что она скорее всего забросила свои исследования семейных корней, чтобы сыграть роль родственницы Малыша Рэя, раз они теперь парочка и все такое.

Это мы тоже позже обсудим.

Даю ей закончить, и мы идем дальше. Некоторые из биографий куда полнее и подробнее прочих, но в каждой находится что-то особенное. Даже самые маленькие участники успевают отличиться. Тобиас, пускай и всего в нескольких предложениях, описывает историю жизни Уилли Тобиаса, который так рано погиб вместе с братом и сестрой.

К концу репетиции внутри у меня разгорается целая буря эмоций. Я стою рядом с волонтерами и просто не могу сказать ни слова. Я потрясена. Воодушевлена. Горда. Я люблю этих ребятишек куда сильнее прежнего. Они невероятные!

И они успели собрать небольшую аудиторию – на обочине выстроилось несколько машин. Обычно с этого места папаши, заядлые любители футбола, наблюдают за школьными тренировками. Некоторые из сегодняшних зрителей – это родители, приехавшие забрать своих детей домой. А вот кто остальные – не знаю. Мощные джипы и шикарные седаны – слишком уж дорогие автомобили для нашей школы, а их пассажиры стоят поодаль группками, наблюдают за нами, переговариваются, изредка кивают в нашу сторону. В их движениях ощущается смутная угроза, к тому же я, кажется, узнаю супругу мэра. Вскоре подъезжает и полицейская машина. Из нее выныривает толстобрюхий Редд Фонтэйн. Несколько человек подходят к нему и что-то говорят.

– Хм, вот незадача, – замечает Бабушка Ти. – Кажется, тут началась ВКЗ – встреча клуба зевак! И кто же это там? Вы только гляньте, мистер Фонтэйн собственной персоной! Видно, ищет кого-нибудь со сломанной фарой или просроченными документами на машину, чтобы выписать штраф? Он-то всегда не прочь сказать свое веское слово – ну еще бы, с такими-то габаритами. А больше от него толку нет.

Покрытый ржавчиной грузовичок в дальнем конце поля тут же газует и уносится прочь, пока офицер Фонтэйн до него не добрался. Кто-то из учеников удрал домой, освободив немного пространства.

– Да уж… – с отвращением протягивает одна из участниц клуба «Новый век».

Я чувствую, как меня охватывает жар, вот-вот готовый выплеснуться наружу. Злость становится все сильнее. Сегодня триумфальный вечер, и я не позволю его испортить! Со мной это не пройдет!

Я выхожу на поле и иду в сторону полицейского, но на меня тут же накидываются дети с вопросами, как все прошло, понравилось ли мне, что им теперь делать с фонариками, где раздобыть материалы для костюмов, если их пока нет… Теперь, когда репетиция прошла с таким триумфом, те, кто раньше не верил в успех, расправили плечи.

– Мы справились? – допытывается Малыш Рэй. – Будет у нас представление? А то мы с Ладжуной уже и постеры рекламные придумали! Администратор в «Хрю» пообещал, что если мы решим что-нибудь написать на флаерах, то он, когда поедет в Батон-Руж закупать все необходимое для кафе, забежит в фотоателье и распечатает для нас листовки. Цветные, всё как полагается. Мы же проведем представление, а, мисс Пух? Зря я, что ли, шмотки у дяди Хэла выпросил? Мне же так идет? – он выпускает руку Ладжуны и эффектно крутится передо мной, чтобы я могла сполна оценить его наряд.

Но улыбка на его губах гаснет, как только он понимает, что никто, кроме Ладжуны, не смеется.

– Мисс Пух, вы что, все еще злитесь на нас?

Нет, не злюсь. Я сосредоточена на машинах и зеваках. Что там, черт побери, происходит?

– Все хорошо? – спрашивает Ладжуна, снова схватив Рэя под руку. Ей очень идет это платье. Оно подчеркивает талию, а еще у него большой вырез. Пожалуй, даже слишком. И садит оно на ней очень уж хорошо. Подростковые феромоны заполняют воздух, точно дым от случайного костерка, который рискует превратиться в страшный пожар. Я-то не понаслышке знаю, какие бесчинства творятся на футбольных стадионах под трибунами, и понимаю, чем все это может закончиться.

«Не стоит сразу подозревать худшее, Бенни Сильва!»

– Да, все в полном порядке, – говорю я, хотя толпа у кромки поля намекает на обратное. – Вы огромные молодцы. Я очень вами горжусь… Большинством из вас – уж точно. А насчет остальных… Постарайтесь помочь друг другу и привести все в божеский вид, ладно?

– Ну, кто тут теперь на высоте?! – триумфально восклицает Рэй и уходит прочь в своем цилиндре. Ладжуна приподнимает подол платья и спешит следом.

Сардж, проходя мимо с коробкой фонариков и чайных свечей, наклоняется ко мне и шепчет:

– Что-то не нравится мне это, – она кивает в сторону толпы, но не успеваю я ответить, как ее внимание переключается на Ладжуну и Малыша Рэя, нырнувших было в темноту. – Да и от этого я не в восторге, – признается Сардж и, поднеся ладонь ко рту, кричит: – Ладжуна, куда это ты собралась с этим мальчишкой, а? – она бросается в погоню.

Наша публика постепенно рассеивается: родители забирают своих детей, а непрошеные зрители неспешно рассаживаются по машинам и уезжают. Редд Фонтэйн задерживается ровно настолько, чтобы успеть выписать какому-то несчастному родителю штраф. Когда я пытаюсь вмешаться, он советует мне не совать нос в чужое дело, а потом интересуется:

– А у вас вообще есть разрешение болтаться тут с детьми во внеурочное время? – он облизывает пересохший кончик фломастера и продолжает возиться со штрафом.

– Они не болтаются. Мы работаем над проектом.

– Это школьная собственность, – сообщает он, кивнув всеми тремя подбородками на здание. – И она предназначена только для школьных мероприятий.

– Так это школьный проект. И потом, тут после уроков и по выходным постоянно дети в бейсбол играют – я много раз это видела.

Его фломастер замирает, и Фонтэйн глядит на меня на пару с неудачливым водителем, в котором я узнаю дедушку, пришедшего вместе с немногими другими родителями ко мне на собрание. Его внучка-восьмиклассница тем временем шмыгает в машину и сливается с пассажирским сиденьем.

– Это вы что же, перечить мне вздумали? – офицер Фонтэйн грозно разворачивается ко мне всем своим тяжелым корпусом.

– Даже и в мыслях не было.

– Шутки шутить вздумали?

– Ни в коем случае. – Да кем этот парень себя возомнил?! – Просто мне важно, чтобы мои подопечные могли пользоваться тем, что им по праву принадлежит.

– А может, вы лучше позаботитесь о том, чтобы поле после себя прибрать? – ворчливо переспрашивает Фонтэйн и возвращается к штрафу. – И свечи все потушите, пока у нас тут трава не загорелась и все не спалили к чертям.

– Учитывая, что дождь только недавно закончился, бояться нечего, – выпаливаю я и виновато смотрю на дедушку. Кажется, я только что еще больше усугубила ситуацию для него. – Но спасибо, что предупредили. Мы будем предельно осторожны.

Сардж ждет меня на тротуаре у школы. Ладжуна и Малыш Рэй стоят неподалеку – оба довольно понурые.

– Ну что там? – интересуется Сардж.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Ничего не понимаю.

– Сомневаюсь, что мы в последний раз обо всем этом слышим. Дайте знать, если понадоблюсь, – Сардж хватает Ладжуну под руку и уводит домой. Что ж, одной заботой меньше. Малыш Рэй тоже уходит, так и не сняв цилиндр.

Дома меня ждет пугающая тишина. Впервые темные окна кажутся мрачными и зловещими. Поднимаясь по ступенькам, я просовываю руку между веток олеандра и касаюсь головы святого, чтобы погладить ее на удачу:

– Не подведи меня, дружище.

Открыв дверь, я слышу, как надрывается телефон. На четвертом звонке, как только я подскакиваю к трубке, он затихает.

– Алло! – кричу я. Но в ответ тишина.

Не успев одуматься, я набираю номер Натана. Может, это он мне звонил? Надеюсь, что так. Но он не отвечает. Я оставляю Натану сообщение на автоответчике, вкратце пересказав, как прошел вечер, делюсь своим триумфом, жалуюсь на Редда Фонтэйна, а в заключение говорю:

– Да и вообще… знаешь… Мне так хотелось с тобой пересечься! Очень нужно поговорить.

Я обхожу комнаты и зажигаю весь свет, а потом, устроившись на заднем крыльце, любуюсь светлячками и слушаю, как перекрикиваются вдалеке козодои.

По заднему двору пробегают яркие лучи фар. Я наклоняюсь, и как раз вовремя – полицейская машина объезжает кладбище и снова сворачивает на шоссе. Внутри просыпается странное беспокойство – будто вот-вот что-то должно случиться, а что – непонятно. «Интересно, – думаю я, – как далеко все зайдет, прежде чем завершится».

Прислонившись щекой к сухим, потрескавшимся перилам, явно знававшим лучшие дни, я смотрю на сад, на усыпанный звездами небосвод, и думаю, как же так получилось, что мы запускаем космические корабли, отправляем людей на Луну, опускаем на Марс зонды, но так до сих пор и не научились понимать человеческое сердце и лечить нанесенные ему раны.

Почему до сих пор так происходит?

«Вот зачем нам нужны „Байки из Подземки“, – думаю я. – Истории, особенно невыдуманные, меняют людей, помогают им понять друг друга».

Все оставшиеся выходные я наблюдаю небывалый ажиотаж на кладбище: одной полицией здесь дело не ограничивается. Судя по всему, обычные горожане тоже считают своим долгом лично заехать сюда и убедиться, что ни я, ни местная молодежь не потревожили покой усопших.

Редд Фонтэйн на своем внедорожнике тоже время от времени патрулирует местность. А мне всё звонят и звонят неизвестные, но всякий раз, когда я беру трубку, она молчит, и наконец я вообще перестаю подходить к телефону – пускай с ними автоответчик разговаривает. Перед сном я вообще отключаю звонок, но еще долго лежу на диване, смотрю на свет от фонаря, пробивающийся сквозь жалюзи, и размышляю над тем, что звонки и визиты Фонтэйна на кладбище никогда не случаются одновременно. Хотя вряд ли взрослый мужчина, да еще полицейский, пойдет на такие детские шалости.

К воскресному полудню нервы мои уже накалены до предела, и мне всерьез кажется, что, если мой мозг выдаст еще хоть один мрачный сценарий, я немедленно отправлюсь на рисовое поле и скормлю себя крокодилу. И хотя я уже не раз обещала себе, что не буду этого делать, я беру телефон и снова набираю номер Натана. А потом опять кладу трубку.

Не поехать ли к Сардж, размышляю я, и не поговорить ли с ней, бабушкой Дайси, Бабушкой Ти? Но мне не хочется никого тревожить. Может, я просто себя накрутила и полицейский хочет меня проучить за то, что я с ним пререкалась. Возможно, вал посетителей на кладбище в эти выходные – просто совпадение или интерес моих учеников спровоцировал всеобщее любопытство.

В отчаянии я забредаю в сад Госвуд-Гроува и брожу там в поисках единорогов и радуг… и, пожалуй, Натана, которого, разумеется, не нахожу. А еще я высматриваю Ладжуну. Но и она не приходит. Наверное, все ее мысли теперь занимают романтические отношения. Надеюсь, они с Малышом Рэем сейчас репетируют свое выступление, а не занимаются чем-нибудь еще.

И я надеюсь, что представление состоится.

«Ну конечно! Само собой! – твержу я себе. – Мы справимся. Думай о хорошем!»

Но, увы, как я ни пытаюсь оставаться на позитивной волне, понедельник истребляет всех моих единорогов. К десяти меня вызывают в кабинет директора. «Повестка» приходит на втором уроке, поэтому время, которое я могла бы уделить консультированию учеников, приходится провести на ковре у мистера Певото, который выговаривает мне за мои начинания и «маскарад». При этом в кабинете присутствуют аж два члена школьного совета. Они замерли в углу, точно штурмовики, нависшие над целью. Один из них – та самая блондинка из кафе, тетка Натана, вторая или третья трофейная жена Мэнфорда Госсетта.

А у нее ведь тут даже никто не учится! Ее дети – вот уж не удивили! – ходят в школу у озера.

Сильнее ее подчеркнутой снисходительности раздражает разве что ее пронзительный голос.

– Абсолютно не понятно, как эта гадкая идея вообще связана с учебной программой, одобренной окружными властями, которую, между прочим, за немаленькие деньги для нас разработал очень опытный специалист! – из-за южного акцента тон кажется елейным, но суть слов от этого не меняется. – И вам, учителю без опыта, который работает только первый год, стоило бы поблагодарить нас за готовую программу! И следовать ей до последней буквы!

Я вдруг вспоминаю, отчего тогда, в кафе, ее лицо показалось мне смутно знакомым. Она проехала мимо меня в мой первый день работы в школе, когда грузовик с трубами сшиб бампер на моей машине. Она тогда посмотрела прямо на меня, наши взгляды встретились, и в них читался шок и ужас от осознания, какой катастрофы сейчас чудом удалось избежать. Такие моменты не забываются. А потом она умчалась прочь, точно ничего и не видела. Почему? Потому что машина виновника принадлежала «Торговому дому Госсеттов». Тогда я не понимала, что это значит, зато теперь понимаю: это значит, что, даже если по чужой вине твоя машина едва не перевернулась, все будут делать вид, что ничего не видели, все будут молчать. Никто не осмелится сказать правду.

Я сижу в кабинете директора на офисном стуле, крепко вцепившись ногтями в сиденье. Мне хочется вскочить и крикнуть: «Ваша машина едва меня не переехала и чуть не сбила шестилетнего ребенка, но даже не остановилась! И вы тоже! А теперь вы вдруг озаботились делами школы и детьми! Да я не могу даже получить необходимых учебных материалов! Мне приходится самой готовить печенье и приносить его в школу, чтобы мои ученики не сидели голодные на уроках! А вы все машете передо мной своим дорогущим маникюром и огромным браслетом с бриллиантами. И уж конечно, вы лучше всех знаете, как надо жить!»

Я стискиваю зубы, чтобы только не сказать всего этого вслух. Но слова так и рвутся наружу. «Держись, держись, держись…»

«Стоп!»

Директор Певото и сам все понимает. Он смотрит на меня и едва заметно качает головой. Это не его вина. Он просто пытается сохранить рабочие места: свое и мое.

– Мисс Сильва действительно неопытна, – голосом нянечки, которая пытается успокоить раскапризничавшееся дитя, говорит он. – У нее нет глубокого понимания того, что, прежде чем браться за проект такого… масштаба, нужно собрать ряд разрешений… – он виновато смотрит на меня. Видно, что он на моей стороне, только не может этого показать. Это запрещено. – Но в ее оправдание могу сказать, что она упоминала о нем, когда разговаривала со мной. Я должен был поподробнее ее расспросить.

Я еще крепче хватаюсь за сиденье, но меня не оставляет чувство, что мой стул вот-вот катапультирует. Я так больше не могу! Это невыносимо!

«Мадам, а вам-то какое дело? Ваши-то дети слишком хороши для этой школы!» – в своем воображении я уже стою посреди кабинета и выкрикиваю эти слова в приступе праведного гнева. У большинства членов школьного совета дети учатся в других местах. Все они – бизнесмены, адвокаты, врачи, известные в городе люди. В совет они входят ради престижа и контроля. Им важно следить за такими вещами, как границы округа, запросы об увеличении налога на собственность, выпуск облигаций, перевод учеников в лучшую школу округа – ту, что стоит у озера, – словом, за всем тем, что может дорого им стоить, раз у большинства из них тут дома и бизнес.

– Мы всем нашим новым сотрудникам выдаем копию руководства, где содержатся все школьные правила и процедуры, – миссис Госсетт, не разрешившая мне называть ее по имени – видимо, она считает, что я этого не заслуживаю, – стряхивает с пятки блестящую туфельку из крокодиловой кожи, дает ей повисеть на пальцах пару мгновений, а потом возвращает ее на место. – И новый сотрудник обязательно подписывает бумагу, где сказано, что правила он изучил, разве не так? Она потом попадает в личное дело.

Ее тихая подхалимка, брюнетка с модной стрижкой, согласно кивает.

– Ну разумеется, – соглашается директор Певото.

– И в инструкции черным по белому написано, что любая внеклассная деятельность с участием группы учеников или клуба требует одобрения школьного совета.

– И что ж теперь, даже двух кварталов до библиотеки без этого нельзя пройти? – злобно спрашиваю я.

Директор Певото стреляет в меня взглядом: нельзя выступать, пока тебя не спросили, я же предупреждал!

Точным и резким, точно у робота – щелк, щелк, щелк! – движением блондинка поворачивается ко мне и вскидывает острый подбородок. Теперь я в фокусе ее взгляда.

– Обещать детям какое-то там… представление за пределами школы во внешкольное время – это нарушение правил. И грубое, я вам скажу. Причем представление не где-нибудь, а на городском кладбище! Боже правый! Вы в своем уме? Это не просто смешно – а мерзко, настоящее неуважение к нашим усопшим близким!

«Сил моих больше нет! Тревога! Тревога!»

– Я спросила у жителей кладбища, что они думают. Они не против.

Директор Певото резко втягивает носом воздух.

Миссис Госсетт поджимает губы и широко раздувает ноздри. Она сейчас напоминает исхудавшую Мисс Пигги.

– Вы что, думаете, я шучу? Нисколько! Наоборот, я старалась как можно мягче подвести нас к проблеме. Может, для вас кладбище ничего и не значит, раз уж вы приехали к нам из… уж не знаю, откуда вы там взялись… а для нас это очень важно. По историческим причинам, разумеется, но еще и потому, что там лежат наши родственники! Разумеется, мы не хотим, чтобы их тревожили, а могилы оскверняли ради… забавы горстки юных маргиналов. Это хулиганье и так сложно удержать в рамках приличий, так зачем же вы им внушаете, что кладбище – место для игрищ? Какая беспечность, какое равнодушие!

– Да не хотела я…

Она не дает мне закончить, а только тычет тонким пальцем с острым ногтем в окно:

– Несколько лет назад какие-то вандалы опрокинули на кладбище очень дорогие надгробия!

Я так сильно округляю глаза, что они, того и гляди, вылезут из орбит:

– Так может, если бы люди понимали историю, знали о тех, кому поставлены эти самые надгробия, такого бы не случилось! Может, они бы сами стали следить, чтобы этого не происходило! У многих моих детей там похоронены предки. Многие из них…

– Не называйте их своими детьми.

Директор Певото нервно оттягивает воротник, дергает себя за галстук. Он весь пунцовый, точно пожарная машина, на которой волонтеры, в том числе и он сам, работают по выходным.

– Мисс Сильва…

Я рвусь в бой. Теперь остановиться уже невозможно, потому что я чувствую, как все наши планы рушатся. И никак не могу этого допустить.

– А у некоторых предки лежат по соседству. В безымянных могилах. На кладбище, которое мои ученики так старательно описывают, вбивая все данные в компьютер, чтобы у библиотеки были сведения о тех, кто жил на этой земле. Кто был на ней рабом.

Ну все! Готово! Чека сорвана. Реальный аргумент прозвучал. Госвуд-Гроув. Поместье. То, что хранится внутри. Эпизоды истории, которые трудно принять. За которые стыдно. Несущие на себе клеймо, о котором никто не умеет говорить, повествующие о позорном наследии, которое по-прежнему играет важную роль в жизни Огастина.

– А это вообще не ваше дело! – кричит блондинка. – Как вам не стыдно!

Ее подхалимка вскакивает со своего стула и встает рядом, стиснув кулаки, – будто вот-вот бросится на меня и затеет драку.

Директор Певото поднимается и вытягивает вперед руку с растопыренными, точно лапки паука, пальцами:

– Ну довольно!

– Вот уж точно, – подхватывает миссис Госсетт. – Уж не знаю, кем вы там себя возомнили. Сколько вы живете в этом городе… два месяца? Три? Если ученики этой школы когда-нибудь и смогут выбиться в люди, стать полезными членами общества, то только благодаря тому, что оставят прошлое позади. Будут практичными. Получат опыт в профессии, которая им по силам. Для многих из них умение грамотно заполнить заявление на работу – уже предел способностей. И как вы только смеете обвинять нашу семью в равнодушии?! Да мы в этом школьном округе платим самый большой налог. Мы даем этим людям работу, мы делаем жизнь горожан сносной! Мы трудоустраиваем арестантов после того, как они выходят из тюрем. А вас наняли преподавать английский. В соответствии с программой. Никакого проекта на кладбище не будет! Помяните мое слово. Там тоже есть свое начальство, и оно этого не допустит. Уж я об этом позабочусь.

Она проносится мимо, а ее молчаливая пешка спешит следом. В дверях миссис Госсетт останавливается, чтобы дать финальный залп:

– Делайте свое дело, мисс Сильва. И не забывайте, с кем вы тут разговариваете. А то у вас мигом не останется ни проблем, ни работы.

Директор Певото тут же устраивает мне «успокоительную лекцию» – рассказывает, что на первом году работы все ошибаются. Говорит, что ценит мое неравнодушие и видит, что я налаживаю с детьми хороший контакт.

– Все эти усилия окупятся, – устало обещает он. – Если вы им понравитесь, они будут для вас стараться. И все же постарайтесь придерживаться программы. Езжайте домой, мисс Сильва. Возьмите отгул на несколько дней и возвращайтесь, когда приведете мысли в порядок. Я уже нашел вам замену на это время.

Я бормочу что-то в ответ, а потом, услышав, как в коридоре звенит звонок, выхожу из кабинета. На полпути в свой кабинет я останавливаюсь, не в силах осмыслить случившееся. Я вдруг понимаю, что в класс возвращаться не надо. Что меня отправили домой прямо посреди учебного дня.

Дети спешат мимо шумной и мощной, точно речное течение, гурьбой, расступаясь, чтобы меня обойти, – но мне кажется, будто они где-то далеко, я даже не чувствую их прикосновений, точно вдруг исчезла из этого мира.

Коридоры пустеют, снова звенит звонок, и я наконец прихожу в себя и направляюсь в свой кабинет. У самой двери я останавливаюсь, чтобы собраться с духом, а потом захожу внутрь за вещами.

Сейчас за моими учениками приглядывает помощник директора – видимо, до той поры, пока не придет учитель на замену. Но несмотря на это, они засыпают меня вопросами:

– А куда вы?

– Что случилось?

– Кто нас теперь поведет в библиотеку?

– Мы же увидимся завтра? Правда? Правда же, мисс Пух?

Помощник смотрит на меня с сочувствием, а потом кричит, требуя, чтобы ученики замолчали. Я выскальзываю в коридор и еду домой.

Не помню, как я до него добралась. Дом кажется заброшенным и пустым, а когда я открываю дверь машины, то снова слышу, как внутри четыре раза звонит телефон – и опять замолкает.

Хочется кинуться внутрь, сорвать трубку, стиснуть ее в ладонях и крикнуть: «Вы там что, сдурели? Оставьте меня в покое!»

На дисплее мигает значок нового сообщения. Я нажимаю на кнопку с такой осторожностью, будто это острие ножа. Может, дела мои совсем плохи и теперь кто-то, уж не знаю кто, присылает мне анонимные угрозы. Впрочем, зачем таиться, если можно все это сделать в открытую при помощи школьного совета и мистера Певото?

Сообщение включается, и я узнаю Натана. Голос у него невеселый. Сначала он извиняется, что не сразу прослушал сообщения, которые я ему оставила, – он сейчас у мамы, в Ашвиле. Последние дни выдались тяжелыми – тут тебе и день рождения сестры, и годовщина ее смерти. В этом году Робин исполнилось бы тридцать три. Маме тоже непросто: она так распереживалась, что угодила в больницу с давлением. Но сейчас уже все в порядке: она дома, под наблюдением друга, который приехал ее поддержать.

Я набираю его номер. Он берет трубку.

– Натан, прости, пожалуйста. Я не знала, – говорю я. Не хочу взваливать на его плечи еще одну беду. Апокалипсис на работе и конфликт со школьным советом уже не кажутся мне такими значимыми, когда я думаю о Натане и его матери, оплакивающих потерю Робин. Последнее, что ему сейчас нужно, – это размолвки с Госсеттами. Лучше я привлеку другие силы: Сардж, дам из клуба «Новый век», родителей моих учеников. Позвоню в газету, организую пикет. Нельзя этого допускать.

– Ты в порядке? – осторожно спрашивает он. – Расскажи, что происходит.

Слезы сдавливают мне горло, стискивают его клещами. Я повержена. И мне тоскливо. Тяжело сглотнув, я провожу рукой по лбу, приказывая себе: «Прекрати!»

– Все хорошо.

– Бенни… – слышится из трубки, и я сразу улавливаю подтекст: не лукавь, я же тебя знаю.

Я не выдерживаю и выкладываю ему все, завершив свой рассказ страшным выводом:

– Они хотят закрыть проект «Подземка». Если я не подчинюсь, меня выгонят из школы.

– Послушай, – говорит Натан, и на заднем фоне раздается глухой стук, будто он куда-то собирается. – Я сейчас поеду в аэропорт, попробую выяснить, нет ли свободных мест на ближайший рейс. Мне пора бежать, но хочу, чтобы ты знала: мама рассказала, что Робин перед смертью работала над одним проектом. И она не хотела, чтобы дяди об этом узнали. Ничего не предпринимай, пока я не вернусь.

Глава двадцать пятая

Ханни Госсетт. Форт Маккаветт, Техас, 1875

В человеке, распластавшемся на матрасе, трудно узнать мистера Уильяма Госсетта. Он лежит на простынях, пропитавшихся потом и смятых в тугие комья в тех местах, где он хватался за них руками в отчаянной попытке выжать боль, как выжимают из вещей грязную воду во время стирки. Его глаза, некогда синие, как бусины, доставшиеся мне от бабушки, глубоко ввалились в глазницы, а кожа вокруг них приобрела землистый оттенок. Тот масса, которого я помню, совсем не похож на человека, лежащего передо мной на постели. Даже от громкого, зычного голоса, звавшего нас по именам, ничего не осталось – одни только слабые стоны.

Когда солдаты оставляют нас в длинном больничном отсеке форта Маккаветт, меня накрывают воспоминания. Еще до того, как рабам даровали свободу, в поместье всегда устраивались пышные рождественские празднества, на которых масса всем нам дарил подарки – новую обувь, сшитую прямо на плантации, по два новых мешковатых платья для работы и по две новые сорочки, по шесть ярдов ткани на ребенка и по восемь на взрослого, а еще белое хлопковое платье, украшенное на поясе лентой, чтобы госсеттские рабы были наряднее остальных, когда пойдут в церковь для белых. Мне вспоминается рождественский ужин, на котором присутствовали все мои родные – братья, сестры, матушка, тетя Дженни-Эйнджел, кузены, бабушка, дедушка. На столе угощение: окорок, яблоки, запеченная картошка, настоящий пшеничный хлеб, мятные конфетки для детишек, кукурузная водка для взрослых. То был светлый денек в череде бесконечных мрачных будней.

Человек, лежащий теперь в постели, любил праздники. Ему нравилось думать, будто мы счастливы и живем у него потому что хотим этого, а не потому, что нас вынудили, и что не нужна нам никакая свобода. Думаю, он без конца себя в этом убеждал, чтобы не чувствовать угрызений совести.

Со смешанными чувствами я отхожу на несколько шагов от кровати. Не знаю, что и думать. Кажется, я должна сказать себе: «Не твоя это забота, Ханни. Тебе от этого человека нужно только одно – разузнать, где лежит договор издольщиков, чтобы убедиться, что Тати, Джейсона и Джона никто не обманет. Масса и так уже немало крови тебе попортил на пару со своей женушкой».

Только эта стена долго не выстоит. Она выстроена на песке и проседает с каждым хриплым вздохом, от которого содрогается это худое, синевато-белое тело. Нет у меня того бетона, что мог бы укрепить стену между ним и мной. Порой смерть достается тяжело, и этого человека она изводит. Нога, простреленная в Мэйсоне, загноилась, пока он сидел в тюрьме. Доктор отнял ее, но яд уже попал в кровь.

Наверное, имя тому, что я сейчас чувствую, – сострадание. И такого же сострадания мне бы хотелось от других, когда я буду лежать на смертном одре.

Джуно-Джейн первой к нему прикасается.

– Папа! Папочка! – она падает рядом с ним, берет его за руку, прижимает ее к щеке. Ее худенькие плечи содрогаются. Она проделала такой огромный путь и держалась настоящим храбрецом, а теперь сломалась.

Мисси Лавиния со всей силы стискивает мою руку, но к отцу не приближается. Я глажу ее – точно так же, как и тогда, когда мы обе еще были маленькими.

– Ну же, подойди к нему. Он тебя не укусит. У него заражение крови, а еще в него пуля попала, только и всего. Ты точно не заболеешь. Посиди вон на том стуле. Подержи его за руку. Только не надо верещать, как тогда, в повозке, капризничать и плакать – словом, не шуми. Будь с ним добра, утешь его и приголубь. Посмотрим, может, он проснется и с ним можно будет немного поговорить.

Но мисси меня не слушает.

– Ну же, давай! – подталкиваю я ее. – Доктор говорит, если он и проснется, то совсем ненадолго. – Я усаживаю ее на стул, а сама стою рядом, согнувшись пополам, потому что она намертво вцепилась в мою руку и не желает отпускать. – А ну сядь как следует! – велю я и, сняв с мисси шляпу, кладу ее на полочку над кроватью. По всей комнате расставлены деревянные койки – их тут, наверное, с десяток у каждой стены, и все похожи на ту, на которой лежит масса, только матрасы на них скручены. Под стропилами порхает воробушек, точно душа, запертая в смертном теле.

Я приглаживаю тонкие вьющиеся волосы мисси, убираю их за спину. Не хотелось бы, чтобы родной отец увидел ее в таком состоянии, если он, конечно, очнется. Жена доктора пришла в ужас, когда мы в наших мальчишеских костюмах заявили ей, что среди нас есть две дочери пострадавшего, которые его ищут. Она оказалась доброй женщиной и даже предложила мисси Лавинии и Джуно-Джейн вымыться и позаимствовать у нее приличные платья. Но Джуно-Джейн наотрез отказалась идти куда-либо, кроме отцовской палаты. Так что нам, видимо, еще какое-то время придется оставаться в мужской одежде.

– Папочка! – Джуно-Джейн плачет, трясется, как лист на ветру, молится на французском и крестится снова и снова. – Aide-nous, Dieu! Aide-nous, Dieu!^[3]