Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Бетти Дэвис

(Из раздела «Пропавшие друзья» газеты «Христианский Юго-Запад»)

Глава четырнадцатая　

Бенни Сильва. Огастин, Луизиана, 1987

– Вот, глядите! – восклицает Ладжуна, отодвигая стопку журналов «Нэшнл джеографик». Она кладет на бильярдный стол том «Британской энциклопедии» и откидывает первую страницу обложки. Под ней оказывается тайник, где лежит, скрываясь от любопытных глаз, сверток, обернутый в старые обои – когда-то на них отчетливо виднелся золотисто-белый узор, но сейчас он весь в пятнах клея. Сверток перевязан тонкой бечевкой.

– По-моему, даже мисс Робин об этом не знала, – поясняет Ладжуна, многозначительно постучав пальцем по свертку. – Как-то раз прихожу в поместье – это было незадолго до конца, у судьи тогда уже начал немного мутиться рассудок, – так вот, прихожу я, а он мне и говорит: «Ладжуна, залезь, пожалуйста, на самую верхнюю полку. Мне там кое-что нужно, а лестницу украли». На самом деле ее вынесли, потому что полозья сломались, так что я сразу поняла, что судья сегодня не в себе. Но я выполнила его просьбу, и он показал, что было в этом свертке. Потом поглядел на меня и говорит: «Зря я это тебе показал. Ничего хорошего из этого не выйдет, и не в моей власти тут что-то исправить. Нужно убрать все на место. Больше мы его трогать не будем, пока я не решусь его сжечь – вероятно, это самый разумный выход. Никому не рассказывай про его содержимое, Ладжуна. А взамен я разрешаю тебе приходить сюда в любое время, брать книги, какие только захочешь, и держать их у себя, сколько вздумается». Потом он попросил достать ему один из томов «Энциклопедии», вырезал в ней страницы и спрятал внутрь сверток, после чего мы убрали книгу на полку.

Ладжуна подцепляет узел на бечевке обломанными ярко-красными ногтями, но он слишком тугой, и его не удается распутать.

– Посмотрите, нет ли в первом ящике стола ножниц. Судья их всегда там держал.

Я чувствую укол совести, который заставляет меня замешкаться. Что бы ни было внутри свертка, это наверняка что-то очень личное. И нельзя свой нос в чужие дела совать. Нельзя, и точка!

– А все, уже не нужно, – останавливает меня Ладжуна, которой удалось справиться с узелком. – Получилось!

– Думаю, зря мы это затеяли. Если судья не хотел…

Но Ладжуна уже успела развернуть обертку. Под ней обнаруживаются две книги. Обе в кожаном переплете, одна – в черном, вторая – в красном. Одна – толстая, вторая – тоненькая. Черную узнать не сложно – это семейная Библия, старомодная, большая и тяжелая. Красная книжка куда тоньше и переплетена по верхнему краю, точно блокнот. На обложке видны поблекшие золотистые буквы:

Плантация Госвуд-Гроув

Уильям П. Госсетт

Книга учета

– В этой тоненькой книжке перечислено все, что продавалось и покупалось, – продолжает тем временем Ладжуна. – Сахар, патока, хлопковые семена, плуги, пианино, земля, древесина, лошади, мулы, наряды, посуда… Словом, все что угодно. А порой упоминаются даже люди.

Я не знаю, что сказать. Ум отказывается осмысливать увиденное, и я прошу:

– Ладжуна, не надо… не стоит… Судья был прав. Убери это все на место.

– Но это ведь история, разве не так? – говорит она таким невозмутимым тоном, точно речь идет о годе, когда прозвонил Колокол Свободы или когда была составлена Великая хартия вольностей^[2]. – Вы же сами всегда говорите, что книги и истории важны!

– Конечно, вот только… – Начнем с того, что такие старые книги надо брать только чистыми руками либо в перчатках из белого хлопка. Но если быть до конца откровенной, в глубине души я понимаю, что меня беспокоит вовсе не внешнее состояние архивных документов, а их содержание.

– Ну так это и есть истории! – заявляет Ладжуна и, пробежав пальцем по краю Библии, открывает ее, не дожидаясь моих возражений.

Перед текстом самого Писания я вижу несколько страниц с «семейным реестром» – записи сделаны изящными буквами, выведенными старыми перьевыми ручками наподобие тех, что я коллекционирую уже многие годы. В левой колонке перечислены имена: Летти, Тати, Азек, Бони, Джейсон, Марс, Джон, Перси, Дженни, Клем, Азель, Луиза, Мэри, Кэролайн, Олли, Митти, Харди… Эфим, Ханни… Айк… Роуз…

В остальных колонках указаны даты рождения (а у некоторых – и смерти), и рядом стоят непонятные обозначения – «У», «П», «С», «О» – и какие-то цифры. В некоторых случаях напротив имен указаны суммы в долларах.

Ободранный красный ноготок Ладжуны замирает над списками, не касаясь бумаги.

– Вот, видите: это все о рабах. Когда они родились, когда умерли, в могиле под каким номером похоронены. Если они бежали или пропали в годы войны, то рядом с именем и датой стоит буква «П». Если после войны им даровали свободу, стоит «С» и год «1865», а если они остались при поместье и стали издольщиками, указано «О/1865». – Ладжуна разводит руками с такой невозмутимостью, будто мы с ней обсуждаем меню школьной столовой. – А потом народ, видимо, сам стал вести записи.

У меня не сразу получается осмыслить эту информацию.

– Это тебе… все судья рассказал? – запинаясь, выдавливаю я из себя.

– Ага, – отвечает она, и на ее лице проступает странное выражение – будто бы она понимает, что судья поведал ей не всю правду, и гадает, о чем же он предпочел умолчать. – Наверное, он хотел, чтобы хоть кто-нибудь понимал, как прочесть эти записи, раз уж решил не показывать их мисс Робин. А почему – понятия не имею. Она ведь знала, что поместье построено руками людей, которых держали в рабстве. Как-никак она плотно изучала историю Госвуда. Наверное, судья не хотел, чтобы она мучилась чувством вины из-за всех этих давних дел.

– Да… наверное, – эхом отзываюсь я. К горлу подкатывает болезненный ком. В глубине души я жалею, что судья не решился взять на себя ответственность и не предал забвению эту часть истории, кинув книгу в камин. Но умом я понимаю, до чего же это было бы неправильно.

А Ладжуна увлекает меня все дальше и дальше по дороге, которой я совсем не хочу идти.

– Видите, тут кое-где не указан отец? Только имя матери и упоминание о рождении ребенка. Это значит, что отец скорее всего был белым.

– Это тебе тоже судья рассказал?!

Ладжуна поджимает губы и закатывает глаза:

– Да уж как-то сама догадалась. Маленькая «м» так и расшифровывается – «мулат». Взять хотя бы вот эту женщину, Митти. Имя отца не указано, но ведь понятно, что он у нее был. И был он…

Ну все, хватит! Больше я просто не вынесу!

– Давай лучше положим все это на место.

Ладжуна хмурится, буравя меня взглядом – удивленным и… разочарованным?

– Теперь вы говорите точь-в-точь как судья. Мисс Сильва, разве не вы постоянно рассказывали нам об историях? А эта книга… У многих из тех, кто в ней упомянут, других историй и нет. Только в ней сохранились их имена – и больше нигде в целом свете. У них ведь даже именной надгробной плиты – и той нет! Глядите! – она перелистывает страницу назад, и я вижу форзац, раскрытый, точно крылья бабочки. На нем начертана какая-то схема, состоящая из аккуратных прямоугольников с цифрами. – Вот они где все, – говорит Ладжуна, обводя рисунок пальцем. – Вот где похоронены все рабы. И старики, и дети, и младенчики. Прямо тут! – она берет со стола ручку и кладет ее чуть ниже книги. – Вот это – ваш дом. Вы живете бок о бок с их могилами, но ничегошеньки об этих людях не знаете.

Мне вспоминается милый фруктовый сад у заднего крыльца моего дома.

– Но ведь тут никакого кладбища нет. Городское разбито вот где, – я кладу пластмассовую скрепку и винтажного вида степлер слева от ручки. – Если ручка – мой дом, то кладбище с этой стороны.

– Мисс Сильва, – отпрянув от меня, с укором говори Ладжуна, – вы же неплохо подкованы в истории! Кладбище, обустроенное у вашего дома, с аккуратными оградками и маленькими каменными «домиками», на которых выбиты имена, – это кладбище для белых. Завтра, когда я снова приду помогать вам с книгами, я покажу, что на самом деле скрывается за вашим домом. Я туда и сама ходила смотреть, когда судья…

Напольные часы, стоящие в холле, громко бьют, и мы подпрыгиваем от неожиданности.

Ладжуна отскакивает от стола, достает из кармана наручные часы с порванным ремешком и ахает:

– Мне пора! Я же только на минуточку сюда забежала, чтобы взять себе книжку на вечер! – она быстро выхватывает с полки книгу в мягкой обложке и пулей выскакивает за дверь. Гулкое эхо ее шагов разлетается по дому, а ему вторит крик: – Маме сегодня на работу, а мне надо сидеть с детьми!

Хлопает дверь, и Ладжуна исчезает.

Исчезает, как потом выясняется, на несколько дней. Не приходит ни в поместье, ни в школу. Точно сквозь землю проваливается.

Я в одиночку брожу по саду, разбитому за моим домом, придирчиво оглядывая любые неровности на земле, выдираю с корнем траву, если она мне мешает, раскапываю землю на несколько дюймов и обнаруживаю под ней невзрачные каменные плиты коричневого цвета.

На нескольких еще можно различить едва проступающие очертания букв, но разобрать их невозможно.

Я зарисовываю расположение плит в блокнот, а потом, вернувшись в госвудскую библиотеку, сравниваю их с пронумерованными прямоугольниками на кладбищенской карте. Совпадений немало – даже с учетом того, что с тех пор утекло немало воды, размывшей и спрятавшей правду. Я нахожу и взрослые могилы, и детские – для младенцев и малышей постарше, похороненных по двое-трое. На девяносто шестом прямоугольнике я останавливаю счет, потому что больше нет никаких сил. Прямо за моим домом, в полном забвении, похоронено целое сообщество людей, целые семьи и поколения. Ладжуна права: кроме рассказов о прошлом, передаваемых родственниками из уст в уста, и этого печального, страшного перечня из госсеттской Библии, у этих несчастных больше ничего нет.

Напрасно судья спрятал книгу. Теперь я твердо в этом уверена. Остается только решить, что делать дальше, – и вправе ли я вообще в это вмешиваться. Мне не терпится вновь поговорить с Ладжуной, выяснить, что еще она знает, но дни идут, а новой возможности это сделать не появляется.

В среду я не выдерживаю и отправляюсь ее искать.

Поиски приводят меня к дому тети Сардж. Я стою перед ним в поношенных, ярко-зеленых сандалиях, которые совершенно не подходят ни к какому из моих нарядов, но зато щадят мой ушибленный большой палец, пострадавший, когда стопка книг в библиотеке поместья Госвуд решила – будто нарочно! – свалиться на меня. За то время, что я пробыла в библиотеке, случилось много всего странного, но я стараюсь особо об этом не задумываться – некогда. Все выходные и три будних вечера после работы я лихорадочно разбираю книги, надеясь успеть сделать как можно больше, пока никто не обнаружил, что мне разрешили сюда приходить. А еще – пока мы вновь не пересеклись с Натаном Госсеттом и он не узнал, какие секреты таит его поместье.

Горы нестираного белья, непроверенных контрольных и не спланированных уроков всё копятся, и это не считая всего остального. А еще – что пугает, пожалуй, сильнее всего – я почти не успеваю печь овсяное печенье.

Замена бисквитов на печенье сослужила мне добрую службу еще и в том, что ученики забыли о моем прежнем прозвище и дали мне новое – Лумпа, в честь умпа-лумп, персонажей популярной книги «Чарли и шоколадная фабрика», экземпляр которой попал на наши классные полки благодаря подписке на книгу месяца, когда-то оформленной судьей. После разгоряченных споров в классе мы разработали систему недельных абонементов на книги из нашей новой библиотеки. Сейчас эту книгу взял себе парень по имени Шэд, один из самых смирных моих подопечных, входящих в негласную категорию «деревенщин». Он в классе новенький, а еще принадлежит к печально известному семейству Фиш. Экранизацию книги он посмотрел после семейной поездки к отцу, который отбывает трехлетнее заключение в федеральной тюрьме по статье, связанной с оборотом наркотиков.

Мне бы хотелось тщательнее разобраться в ситуации Шэда – как-никак он ест куда больше печений, чем остальные, и тайком набивает ими карманы, а это явно неспроста, – но в сутках слишком уж мало часов. Никак не могу избавиться от ощущения, что я постоянно выискиваю тех, кому сейчас больше, чем другим, нужно мое внимание. Вот почему на то, чтобы разузнать, что же творится с Ладжуной, мне понадобилось несколько дней.

И вот наконец я звоню в дверь дома, адрес которого указан в ее личном деле, хранящемся в школе. За дверью обнаруживается захламленная, ветхая квартирка, а мужчина, открывший мне, лаконично и сухо сообщает, что вышвырнул «такую-разэдакую» за порог вместе с «выродками ее», и попросил немедленно убраться с его крыльца и больше тут не появляться.

Придется навестить тетю Сардж или Бабушку Ти – больше ничего не остается. Сардж живет ближе к городу, так что я вскоре оказываюсь у нее. Одноэтажный домик, выстроенный по канонам «креольской архитектуры», напоминает мне мое съемное жилище, разве что отремонтированное. Облицовка дома, рамы на окнах и двери выкрашены в контрастные цвета – солнечно-желтый, белый и насыщенно-зеленый, – из-за чего жилище кажется прямо-таки кукольным. При виде него во мне только крепнет решимость продолжить попытки и уговорить Натана сохранить дом, в котором я сейчас живу. Если им заняться, он будет выглядеть ничуть не хуже этого! Завтра как раз день, когда работает фермерский рынок. Надеюсь, у меня получится поймать Натана.

Впрочем, это потом. Сейчас надо разыскать Ладжуну.

Мне никто не открывает, но из-за дома раздаются голоса, и я, обогнув безупречную клумбу, иду к проволочному забору и покосившимся воротам. Цепкие стебли ипомеи вьются вдоль кольев и оплетают сетку, отчего издали забор напоминает пестрое полотно.

В саду, занимающем добрую часть двора, на грядке с какими– то рослыми кустиками работают две женщины в потрепанных соломенных шляпках. Одна из них крепко сбита, а ее движения неспешны и скованны. Вторая, должно быть, Сардж, хотя в шляпе с широкими полями и перчатках в цветочек ее сложно узнать. Я наблюдаю за этой картиной пару мгновений, как вдруг в сознании вспыхивает давно забытая картина. Мне вспоминается, как я, будучи еще совсем крохой, стояла в саду у куста клубники, а кто-то из взрослых направлял мои маленькие непослушные пальцы, помогая сорвать плоды. Помню, как трогала каждую ягодку и спрашивала: «Эту? Или эту?»

Понятия не имею, где именно это все происходило. Возможно, это было очередное место, где мы на время поселились, и очередной сосед, по доброте душевной согласившийся сыграть роль доброго дедушки. Всякий раз, когда мы перебирались в новый город, меня неизменно привлекали люди, которые редко покидают свой участок и много времени проводят во дворе.

И тут на меня накатывает тоска – до того неожиданно, что я не в силах дать ей отпор. Такое иногда случается. И пусть мы с Кристофером подробно обговорили эту тему и пришли к общему выводу, что детей нам лучше не заводить, в мысли нет-нет да и закрадывается этот мучительный вопрос: «А что, если…»

– Здравствуйте! – кричу я, перегнувшись через ворота. – Простите за беспокойство!

Приподнимается только одна из шляп. Пожилая женщина продолжает трудиться на грядке. Она срывает какие-то вытянутые зеленые стручки и бросает их в корзину – срывает и бросает, и так раз за разом. А вторая и впрямь оказывается тетей Сардж. Знакомым движением она быстро вытирает лоб, поправляет шляпу и идет ко мне.

– Опять в доме какие-то неполадки? – спрашивает она, и в ее голосе слышатся забота и сочувствие, что меня удивляет – расстались-то мы все-таки не на самой приятной ноте.

– Да нет, там все в порядке. Но вы оказались правы – скоро мне придется оттуда съезжать. Если услышите, что где-то сдают жилье в аренду, дайте знать. Мне особых излишеств не надо – подойдет даже гараж. Как-никак жить я буду одна.

– То есть воссоединения с женихом не предвидится, надо думать? – уточняет она, давая понять, что не забыла нашего разговора в день починки крыши. И я снова чувствую это странное родство.

– В точку.

– Послушайте, – продолжает она. – Мне жаль, что я была с вами резка. Просто от желания изменить огастинский уклад до психушки недалеко – это-то я и пыталась вам втолковать. Дипломат из меня никудышный – собственно, поэтому моя военная карьера и не сложилась. Так бывает: стоит только отказаться угождать правильным людям – и вмиг оказываешься на обочине жизни.

– Совсем как у нас в колледже на факультете английской филологии, – соглашаюсь я. – Разве что там камуфляж не носят и не катаются на внедорожниках.

Мы с тетей Сардж не выдерживаем и смеемся.

– Это ваш дом? – спрашиваю я, чтобы поддержать беседу. – Красотища! Обожаю старину.

– Нет, это дом Дайси, младшей сестры моей бабушки, – уточняет Сардж, кивнув на коренастую женщину. – Я к ней приехала прошлой весной, после того как… – она тяжело вздыхает и, мгновенно прервав поток откровений, ограничивается сухим: – Не важно. Я не планировала тут оставаться, но у бабушки Дайси здесь ужас что творилось. Запасы пропана на нуле, водоснабжения, считай, никакого. Человек в девяносто лет вынужден подогревать себе воду на плите, чтобы помыться. А еще целая ватага беспризорных детей, внуков, правнуков, племянников и племянниц. И главное: что у бабушки Дайси ни попроси – она отдаст последнее. Так что я решила к ней заселиться.

Сардж растирает шею и наклоняет голову сперва в одну сторону, а потом в другую, чтобы размять затекшие мышцы. Ее губы изгибаются в невеселой усмешке.

– И полюбуйтесь-ка, где я теперь! В Огастине, штат Луизиана, собираю урожай окры! Отец небось в гробу вертится. У него-то главным событием в жизни был призыв в армию – вот уж когда для него новый мир открылся!

Похоже, за суровой внешностью Сардж скрывается необычная личность с непростой историей.

– Выходит, вы прямо-таки преобразили дом?

– С домами легко управиться, чего не скажешь о людях. Тут не поможет прочистка труб, замена проводки, покраска. Этим здешние семьи не спасти.

– Кстати, о семьях, – вставляю я, чтобы только не угодить в омут рассуждений о том, чего еще лишены огастинцы. – Я пришла поговорить о Ладжуне. Мы с ней, скажем так, пришли к согласию на той неделе: она пообещала, что больше не будет пропускать школу, а я ей за это разрешила помогать мне с одним проектом, над которым я сейчас работаю. Это было в четверг днем. Но в пятницу она не пришла в школу, и с тех пор я ее не видела. Я ходила по адресу, указанному в личном деле, но какой-то парень послал меня куда подальше.

– Это бывший ее матушки. Тиффани каждый раз к нему под бочок ныряет, когда ей жить негде. Привыкла, понимаете ли, существовать за счет других – она этим промышляет еще с тех пор, как родилась Ладжуна, а мой двоюродный брат из-за нее учебу в выпускном классе бросил. Такой уж она человек, – Сардж достает из кармана бандану, снимает шляпу, промакивает затылок, приподнимает ворот футболки и обмахивается им, чтобы хоть немного охладить разгоряченное тело. – Жестко она с людьми обходится, как ни крути. Сбагрила Ладжуну бабушке Дайси на несколько лет, пока сама в тюрьме отсиживалась, и даже ничем ее не отблагодарила.

– Подскажите, а где их найти? Где они сейчас живут? Ладжуна рассказывала, что ее мать нашла новую работу и дела вроде как пошли на лад, – говорю я. Хотя кому как не мне знать, что дети порой лгут взрослым, лишь бы только уберечь свои тайны. Есть вещи, о которых нельзя рассказывать – иначе вся твоя жизнь рискует в один миг пойти под откос. – Ладжуна, как мне кажется, не из тех, кто разбрасывается пустыми обещаниями! Ее так обрадовало мое предложение помочь с сортировкой… – говорю я и поспешно добавляю: – С нашим проектом.

– Лапочка, ты куда пропала? – кричит бабушка Дайси с грядки. – Возвращайся и подругу свою приводи! Пусть она нам тут подсобит, а потом мы ее угостим окрой и жареными зелеными помидорами! Просто пальчики оближешь! Жаль только, мяса у меня маловато. Пара кусочков жаркого из «Милзи-Уилзи» – и все. Их тоже можно доесть. Пригласи ее к нам! Нечего тут стесняться! – бабушка Дайси прикладывает ладонь ребром к уху, чтобы расслышать ответ.

– У нее дела, Дайси, – кричит Сардж, да так громко, что ее, наверное, слышно в соседнем городе. – И мяса у нас достаточно. Я ветчины купила.

– Делила? Приятно познакомиться! – голосит в ответ бабушка Дайси.

Сардж качает головой.

– Она слуховой аппарат сняла, – поясняет она и подталкивает меня к машине. – Уезжайте, пока еще можно. А то она вас тут до полуночи продержит, а вам ведь совсем не это нужно, уж я-то знаю. Я, конечно, попробую поговорить с Ладжуной, но надо понимать, что мы с ее матушкой не в восторге друг от друга. Тиффани разрушила жизнь моего брата. Я ведь не раз ее тут заставала: она все клянчила еду и деньги у бабушки Дайси. А я ей прямо сказала: если еще раз появишься, пеняй на себя. Пускай сама свои счета оплачивает и не прогуливает работу, надеясь на своего бывшего из Нового Орлеана. Тот еще тип, скажу вам. Сейчас она скорее всего у него. Привезла ребенка повидаться с папашкой. А Ладжуна, поди, там и застряла – приглядывает за остальной малышней и пытается уговорить маму вернуться на работу, пока ее еще не уволили.

Истинная жизнь Ладжуны вдруг предстает передо мной с пугающей ясностью. Не удивительно, что она держится со взрослыми на равных, – ведь, по сути, все родительские обязанности легли на ее плечи.

Мы подходим к машине, и Сардж обводит меня оценивающим взглядом.

– Вы одно поймите: Ладжуна тут не виновата. Ее, считай, скинули на самое дно колодца, и теперь, когда она пытается выбраться наружу, ей еще приходится тащить на себе четверых человек. Добавьте к этому полдюжины родственных семеек – и поймете, почему порой хочется прыгнуть за руль и умчаться куда подальше. Но, видит бог, я очень любила бабушку, а она – свою младшую сестру, Дайси. Так что… посмотрим, как все сложится.

– Понятно. – Видимо, клубок проблем в этой семье не так-то просто распутать. Иначе это бы уже сделали. – Все равно что кидать морских звезд обратно в океан.

– Что-что?

– Да это из одного рассказа. Он висел у меня в кабинете на прежней работе. Вдохновляющая история, надо сказать. Если найду ксерокопию, дам вам почитать.

Сардж наклоняется вперед и заглядывает в салон «Жука» сквозь ветровое стекло.

– А это еще что такое? – она показывает на стопку книг из библиотеки, которые я надеялась завтра показать Натану на фермерском рынке. Среди них есть несколько дорогих антикварных изданий, которые меня сильнее всего тревожат, а еще книга учета и семейная Библия с картой кладбища внутри.

Сначала я решаю, что стоит попробовать заговорить Сардж зубы. Но потом понимаю, что смысла в этом нет. Она смотрит прямо на красную книгу с фамилией «Госсетт» на обложке.

– Мне захотелось повнимательнее изучить эти книги, вот я и взяла их с собой, пока… можно. Тренер Дэвис назначил меня сегодня дежурить у входа на стадион. Там состоится какое-то благотворительное мероприятие с участием спортивной кафедры, и, видимо, сотрудников страшно не хватает. Вот я и подумала, что в перерывах – или после – можно будет почитать.

– Вы что, были в доме судьи? Это ведь оттуда? – она хлопает по крыше машины. – Боже мой! – Сардж запрокидывает голову, и соломенная шляпа бесшумно слетает на землю. – Боже мой! Это вас Ладжуна туда пустила?

– Мне Натан дал ключи, – признаюсь я, но в Сардж уже клокочет возмущение. Она вся точно пароварка, которая вот-вот взорвется:

– Верните книги туда, где взяли!

– Я подыскиваю литературу для классной библиотеки. Натан разрешил взять все, на что только глаз ляжет, но, судя по всему, сам он понятия не имеет, что хранится у него в доме. Библиотечные шкафы ломятся от книг. Половина полок заставлена в два ряда! Сначала идут новые издания, а за ними – старинные, редкие. Вроде этих, – я киваю на заднее сиденье.

– Значит, с этим проектом вам помогает Ладжуна? – строго спрашивает Сардж. – Пусть лазает в сад при поместье сколько душе угодно, но в дом я ей заходить запретила!

– Она пришла в первый день, – говорю я и тут же чувствую, что в наших с Ладжуной отношениях наметилась роковая трещина. Сперва я рассекретила ее тайник, а теперь вот еще порчу ее отношения с тетей. – Девочка столько всего знает о поместье! Его историю. Все, что там происходило. Она ведь частенько бывала у судьи, когда жила с бабушкой… двоюродной бабушкой, если я ничего не путаю… с Дайси. Там в полу есть люк, прямо под…

– Стоп! Хватит! Мне это не интересно, – отрезает Сардж, и во мне крепнет ощущение, что речь идет о чем-то бесконечно важном – настолько, что я и представить себе не могу. – Верните книги на место. И больше Ладжуну в дом не пускайте. Если Уилл и Мэнфорд Госсетты или их жены прознают, что она как-то к этому всему причастна, Тифф на своей новой работе в «Торговом доме» не задержится – ее тут же за порог вышвырнут. Если уж перешел им дорожку, то пакуй вещички, бери в аренду фургон и уезжай подобру-поздорову. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

– Но я не могу все вот так бросить. Мне нужны книги, а они там стоят без дела и только пыль с плесенью собирают!

– Напрасно вы думаете, что раз не работаете на Госсеттов, то вам ничего не грозит. Мэнфордова женушка, эта блондинка, которой он так кичится, состоит в школьном совете.

– Насколько я понимаю, и дом, и окрестные территории принадлежат Натану.

– Так-то оно так, но до гибели Натановой сестры все было иначе, – Сардж качает головой, вперив взгляд в асфальт, будто пытается привести мысли в порядок. – Когда Робин унаследовала поместье от судьи, она берегла его как зеницу ока. Дом был ей дорог. Она была ему хозяйкой и не собиралась его уступать своим дядям. А потом ее не стало, и дом перешел к ее брату, но Натан не продал его лишь из уважения к сестре – потому что Робин до последнего вздоха билась с Уиллом и Мэнфордом за это поместье.

– Вот как… – едва слышно говорю я.

– Там все очень сложно, – подытоживает тетя Сардж. – Лучше держитесь подальше от Госсеттов. И от этого дома. Не возите книги по городу и не вздумайте никому показывать их на стадионе. А лучше верните туда, где взяли. Я постараюсь уговорить Ладжуну вернуться в школу, но в Госвуд вы ее больше не пускайте.

Наши взгляды встречаются, и этот короткий, беззвучный разговор оказывается красноречивее всяких слов.

– Спасибо за помощь с Ладжуной, – благодарю я и сажусь в машину.

– Все зависит от того, как там дела у ее мамашки, – говорит Сардж и кладет локоть на распахнутую дверцу. – Я слышала эту историю про морских звезд. И понимаю вашу затею. Вот только в этих краях течение очень уж сильное.

– Намек понят. – Я отъезжаю от дома бабушки Дайси, стиснув зубы. Нет, я никак не могу прекратить походы в Госвуд-Гроув. И не стану этого делать. Раз течение сильное, значит, нужна дамба. И я возведу ее при помощи книг.

Но все-таки я внимаю совету Сардж и накрываю стопку книг на заднем сиденье, чтобы их не было видно, пока я продаю билеты на благотворительный вечер. И паркуюсь так, чтобы хорошо видеть своего «Жука», потому что замок на задней двери сломался.

Увы, работа оказывается более напряженной, чем я себе представляла. Приходится не только следить за кассой, но и разгонять подростков, которые прячутся между зрительских рядов и льнут друг к другу, точно магниты. Уверена, за это время я ненароком уничтожила на корню несколько начинающихся романчиков.

Со времен моего собственного детства молодежь очень изменилась, и футбольный стадион со множеством укромных мест не на шутку меня пугает.

Когда я наконец возвращаюсь в машину и убеждаюсь, что книги на месте, меня накрывает волна облегчения. Сегодня я собираюсь лечь спать поздно и, вместо того чтобы готовиться к завтрашним урокам, хорошенько изучить и законспектировать найденные материалы. Я хочу провести с ними как можно больше времени – а то кто знает, чем завтра закончится разговор с Натаном Госсеттом.

Но к чему я оказалась совсем не готова – так это к тому, что у дома я увижу Сардж, нервно расхаживающую по подъездной дорожке.

Глава пятнадцатая

Ханни Госсетт. Луизиана, 1875

– Нам пора уходить, Джуно-Джейн! – в жизни так с белыми не разговаривала, но Джуно-Джейн ведь не белая и не цветная. Сама не знаю, как ее назвать. Но сейчас это и не важно: будь она хоть царицей Савской в новом розовом наряде, нам все равно надо бежать, пока дела не приняли скверный оборот. – Помоги затащить мисси Лавинию на лошадь, и продолжим путь. А то та старая дама того и гляди решит, что мы либо умерли, либо солгали ей про лихорадку.

Вот уже четыре дня мы торчим в этой лесной церквушке, где я обхаживаю, кормлю, обмываю лихорадящие тела и молюсь. Четыре дня я оставляю монетки на дереве у края поляны и криком сообщаю женщине о том, что нам принести. Она славная, добрая, великодушная. Даже забрала с собой пса, чтобы позаботиться о нем. Она будет ему хорошей хозяйкой, я в этом уверена и рада, что так сложилось, вот только наша помощница все больше волнуется, когда обнаруживает, что мы так и не ушли отсюда. Должно быть, слухи о лихорадке уже расползлись, и местные жители гадают, не стоит ли им сжечь этот дом, чтобы спасти свои семьи от хвори? Дровосеки тоже, не ровен час, заявятся сюда, так что не стоит испытывать судьбу.

Джуно-Джейн мне не отвечает. Она сидит ко мне спиной у стены, обклеенной газетами. Я не могу видеть ее лица и не знаю, что она делает. После того как Джуно-Джейн пришла в себя, она почти все время молчит, выглядит испуганной, вздрагивает от малейшего шороха, точно те солдаты, что бродят по дорогам после войны с перепутанными мыслями да расшатанными нервами. Коли разум покинул тело, не обязательно, что он вернется назад. Может, так душа спасается от страданий. Сколько я ни расспрашиваю Джуно-Джейн, она не может вспомнить ни как попала сюда, ни что с ними делал тот мужчина с повязкой на глазу и его помощники.

А мисси Лавиния и вовсе не проронила за все это время ни слова. Пока я мыла ее водой из дождевой бочки и одевала в то, что мне за плату принесла старуха, она лежала безвольно, точно тряпичная кукла. Я раздобыла для нее мужской костюм и шляпу. Если мы наткнемся на кого-нибудь по пути, так нам будет проще объяснить, кто мы такие и куда держим путь.

– Пора в дорогу, – говорю я, собирая провизию и одеяла, лоскутное и шерстяное, которые купила у женщины. Под ними можно будет спать или натянуть над головой на манер палатки. – Лошади оседланы. Джуно-Джейн, помоги мне поднять мисси Лавинию коню на спину.

И снова никакого ответа.

Я пересекаю комнату, касаюсь плеча Джуно-Джейн:

– Ты меня слышишь? Что ты тут в углу нашла такого важного, что и ответить мне не можешь? Я тебе, между прочим, жизнь спасла, ты это понимаешь? Точнее, вам обеим! Могла бы так вас и оставить у браконьеров в сарае, к твоему сведению! И, пожалуй, зря я этого не сделала. Я тебе ничегошеньки не должна. А вот ты могла бы и помочь, раз просят! – восклицаю я, начиная терять всякое терпение. Солнце уже поднялось из-за деревьев. Еще немного – и я уеду одна, а они теперь пускай сами себя спасают.