Текст книги "Голоса потерянных друзей"

Автор книги: Лиза Уингейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

– Сейчас-сейчас, – отвечает Джуно-Джейн тихим, бесцветным голосом, слишком взрослым для девчонки ее лет. – Мне надо сначала кое-что закончить.

Она оторвала от стены газету, поставила на нее ногу и принялась обводить стопу острым охотничьим ножом, купленным мной все у той же старухи.

– Мне жаль, что башмаки, которые я для тебя раздобыла, тебе не по душе. Вот только некогда нам ждать, пока ты в них подложишь бумагу. Набьешь их травой и листьями по пути. На твоем месте я была бы благодарна просто за то, что не осталась босой! Вот для мисси Лавинии у старухи ничего не нашлось. Придется пока ей так ехать, но с этим мы потом разберемся! Нужно скорее бежать!

Девчонка глядит на меня своими странными глазищами. Не люблю, когда она так делает, – мне сразу становится не по себе. Джуно-Джейн вытаскивает из-под себя пару газетных стелек, которые она успела вырезать раньше, и протягивает мне:

– Это тебе. Вставь в обувку, чтобы отгонять духов.

По моей спине пробегает холодок, он касается моих ребер, а потом прошибает меня насквозь, заставляя поежиться. Я всегда старалась держаться подальше и от духов, и от разговоров о них.

«Господи, я ни в каких духов не верю!» – мысленно говорю я. Раз уж мы еще в церкви, надо сразу в этом признаться, лишним не будет.

– И как же тонкая бумажка защитит меня отдухов? – спрашиваю я у Джуно-Джейн.

«Боже, я правда во все это не верю, но если я сделаю как она просит, мы быстрее уедем отсюда!»

Я сажусь в кресло и сбрасываю башмаки:

– Если мы сразу же снимемся с места, я сделаю, как ты просишь. Вот только вовсе не духи на нас навлекли все эти беды. А злые люди, и еще вы с мисси Лавинией да план ваш дурацкий, ну и глупая моя голова! Ишь чего удумала: переодеться мальчишкой и с вами поехать!

– Если стельки тебе не нужны, верни их! – восклицает она. Неожиданно к ней возвращается ее привычный писклявый тон. Слышатся в нем и нагловатые нотки. Что ж, это добрый знак: значит, она идет на поправку.

Джуно-Джейн пытается отобрать мои газетные стельки.

Но я проворно перехватываю их:

– Нет, я это все-таки положу!

Она отдирает от стены еще несколько газетных листов, складывает и прячет под рубашку, так что они топорщатся над поясом бриджей. Рубашка ей до того велика, что швы, которым полагается быть на плечах, сползли до самых локтей.

– Нехорошо воровать из церкви, – осаживаю ее я.

– Ой, да подумаешь! – она машет в сторону стены. – От них не убудет!

Я обвожу взглядом бревенчатые стены, покрытые от пола до потолка газетными листами, и только тут замечаю, что текст на них забран в небольшие рамки. За время нашего заточения я толком их и не рассматривала – слишком была занята. Но кто-то не пожалел времени на то, чтобы аккуратно расклеить страницы так, чтобы ни одна не закрыла собой другую. Вряд ли так стали бы делать лишь для того, чтобы уберечься от непогоды.

– Интересно, что там написано? – неожиданно для себя спрашиваю я вслух.

– Ты что же, за все это время и строчки не прочла? – спрашивает Джуно-Джейн, набивая газету в башмаки.

– Я не умею читать, – признаюсь я без тени стыда. – Не все живут на всем готовом, чтобы и дом был, и деньги на еду с одеждой просто так выдавали. Кое-кому приходится выживать, работая в поте лица, – и до освобождения, и после того, как его объявили. До свободы хозяйка жестоко нас порола, если только заставала кого-то за попытками выучиться читать. А потом уж мы сами приучились работать от рассвета до заката – и не важно, что за сезон на дворе: время посадок, прополки или сбора урожая. И когда заканчивается работа, мы зажигаем сальную свечу или сосновую лучинку, чтобы шить или штопать, а то и мастерить одежду себе или на продажу. Ну а выручку – всю до последнего цента – мы тратим, чтобы купить в лавке то, что сами же и вырастили, а заодно и семена на будущий год. Еще нам надо заплатить массе по договору, чтобы в один прекрасный день – о счастье! – землю отдали нам навсегда. Этот день непременно настанет, если, конечно, я все не испортила, увязавшись за вами с мисси Лавинией. Так что нет, читать я не умею. Зато умею работать и придумывать шифры. А считаю в уме быстрее, чем любой сочтет на бумаге. А что еще нужно?

Джуно-Джейн вскидывает худенькие плечи и старательно завязывает шнурки на башмаках.

– Раз уж ты собралась покупать себе землю, то тебе, уж конечно, дадут бумагу, которую надо будет подписать. И как же ты, не умея читать, поймешь, что тебя не дурят?

Этой палец в рот не клади. И, главное, сколько бахвальства! Куда больше она мне нравилась, когда была в забытьи и держала рот на замке.

– Какой глупый вопрос, ей-богу! Само собой, я попрошу кого-нибудь прочитать, что написано. Кого-нибудь, кому доверяю. Буду я время тратить, чтобы учиться читать ради одной-единственной бумажки!

– А как ты проверишь, что этот твой чтец не лжет, а?

– До чего же ты подозрительная! Есть на свете люди, которым можно довериться! Среди цветных в том числе! Между прочим, с Севера частенько приезжают учителя и открывают для цветных школы! Может, с возможностями у нас сейчас туго, но уж найти кого-нибудь, кто умеет читать, – не ахти какая задача. – Хотя, сказать по правде, хозяйка терпеть не может, когда ее прислуга якшается с «саквояжниками» да учителями-северянами.

– Можно читать и для удовольствия! Если любишь интересные истории.

– Пф! Я лучше послушаю, когда их кто-нибудь рассказывает. Хотя сама знаю немало. Те, что мама рассказывала, а еще Тати и старики. Многое я услышала, пока старшие мастерили наряды для тебя. Могу хоть сейчас тебе дюжину пересказать!

В ее глазах впервые мелькает интерес, вот только до историй у нас дело вряд ли дойдет: нет времени. А как только доберемся до Госвуд-Гроува, так распрощаемся – больше я не желаю иметь никаких дел ни с ней, ни с мисси Лавинией.

Я натягиваю свои башмаки:

– А теперь растолкуй-ка, какие такие слова из газет отгонят от нас злых духов?

– Не слова, а буквы, – уточняет Джуно-Джейн. Поднявшись, она проверяет, как сидят башмаки, и остается, судя по виду, очень довольна. – Прежде чем колдун на тебя духов нашлет, ему придется сперва сосчитать все буквы в твоих башмаках. А тебя между тем уже и след простыл!

Я делаю несколько шагов и слышу, как шуршит бумага.

– Надо было и мне буквы сосчитать, прежде чем обуваться. Я бы тогда точно знала, сколько времени есть на побег! А то вдруг колдун и впрямь увяжется за мной да как начнет голосить: «Постой-ка минутку, дай я буковки сосчитаю!»

Джуно-Джейн обиженно глядит на меня, скрещивает на груди костлявые руки с острыми локтями:

– Никто тебя не заставлял класть в ботинки газету! Ты сама!

– Чтобы ты только затихла и мы наконец отправились в путь, – говорю я, снова окинув взглядом газеты на стенах. Надеюсь, ничего важного Джуно-Джейн не сорвала. – Может, соизволишь мне рассказать, о чем там написано, в этих газетах, пока мы не уехали? А то вдруг увезем что-то ценное!

Джуно-Джейн недовольно ерзает, хватается за заднюю часть своих бриджей, доходящих ей до коленей, и пытается спустить их пониже, а потом натягивает еще выше, чем было. Бьюсь об заклад, эта девчушка в жизни бриджей не носила.

– Они ищут пропавших друзей.

– Кто, газетчики?

– Нет, те, кто попросил напечатать в ней объявления, – Джуно-Джейн подходит к стене и тычет пальцем в верхний угол одной из страниц. Она покрыта маленькими квадратиками – похожая страничка была в Библии, которую масса приносил, когда кого-нибудь хоронили. Там в самом начале на отдельном листе он рисовал квадратик и вписывал в него номер могилы.

Рука Джуно-Джейн почти такого же цвета, как потемневшая от воды бумага. Ее указательный палец скользит вдоль верхней надписи.

– «„Пропавшие друзья“, – читает она вслух. – Мы получаем множество писем с просьбой сообщить сведения о ком-то из пропавших друзей. Все они печатаются в этом разделе. Объявления подписчиков „Христианского Юго-Запада“ мы размещаем бесплатно. Цена публикации для всех остальных – пятьдесят центов».

– Пятьдесят центов! – недовольно фыркаю я. – И за что, за строчки в газете? – Сколько же всего можно купить на эти деньги!

Джуно-Джейн оглядывается на меня и хмурится:

– Кажется, нам пора ехать.

– Расскажи, что там еще написано, – меня охватывает непонятное волнение.

Джуно-Джейн все еще стоит у стены в своих мешковатых бриджах. Она снова поднимает взгляд на газеты:

– «Сердечно просим священников зачитать своей пастве приведенные ниже истории и непременно сообщить нам, если письма в „Юго-Западе“ и впрямь помогут кому-нибудь воссоединиться», – ее палец медленно ползет вниз по стене. – Это церковная газета. Для церквей, куда ходят цветные.

– У них есть своя газета? Прямо тут, в штате Луизиана?

– Во многих штатах, – поправляет она меня. – Газету развозят повсюду. Называется она «Христианский Юго-Запад». Это газета для пасторов.

– Они читают ее прихожанам? По всей стране?

– Видимо, так… Раз уж ее даже тут развесили.

– Ничего себе! А что там еще написано? Вон в тех квадратиках?

Джуно-Джейн перемещает палец к одному из них. По сравнению с остальными этот квадратик совсем маленький.

– «Уважаемая редакция, – читает она вслух, – я ищу своих близких. Нас разлучили на дворе торговца в Александрии, у мистера Франклина. Их должны были отправить в Новый Орлеан. Звать их Джарвис, Джордж и Мария Гэйнс. Буду благодарна за любые сведения. Пишите мне в Абердин, Миссисипи. Сесилия Роудс».

– Боже мой… – шепчу я. – Прочти еще!

Она пересказывает историю о маленьком мальчике по имени Си. Когда ему было пять, его хозяин, мистер Суон Томпсон, умер и все его имущество, включая рабов, поделили между собой его сын и дочь.

– «Это было в тысяча восемьсот… – Джуно-Джейн приподнимается на цыпочки, чтобы лучше разглядеть цифры. – Тысяча восемьсот тридцать четвертом. Помню, как мисс Луризи Кафф пришла в дом и сказала моей маме: „Пусть Си мне отдадут, это ведь я его таким воспитала!“ Когда маму увозили, кучером был дядя Томас. У нее тогда осталось двое детей – Си и Орандж. Письма присылать в Мидуэй, Техас. Си Джонсон».

– Бог ты мой! – говорю я вновь, на этот раз громче. – Да он ведь сейчас, поди, уже успел состариться! Старик, а все живет в Техасе и ищет семью! И его слова добрались даже сюда, и все потому, что их напечатали!

Поток мыслей все ширится, точно река после ливня, – растет, змеится, несется, смывая с души всякую тяжесть, все, что только вынесло на берега за долгие месяцы и годы. И я позволяю себе унестись далеко-далеко, где еще не бывала. Может, на стенах есть имена и моих близких тоже? Может, там есть мама, Харди, Хет, Пратт, Эфим, Эдди? Истер, Айк, малютка Роуз? Тетя Дженни и малышка Мэри-Эйнджел, которую я последний раз видела в загончике для рабов, когда ей было всего три года от роду, в тот день, когда ее унес торговец?

Мэри-Эйнджел, должно быть, уже совсем большая. Она ведь всего на три года меня младше. Значит, сейчас ей пятнадцать. Возможно, она пошла в школу для цветных и научилась писать. Может, и ее объявление есть в одном из квадратиков на стене! Может, ее тут можно найти, а я об этом даже не знаю! Может, вся моя семья тоже здесь!

Это непременно надо выяснить! Узнать, что написано во всех до единого квадратиках!

– Прочитай мне все объявления, – прошу я Джуно-Джейн. – Я не могу отсюда уехать, не узнав, что тут написано. Я тоже потеряла всех близких. Когда янки приплыли по реке в своих канонерках, масса решил, что мы все на время спрячемся в Техасе, где и дождемся победы конфедератов. Но племянник хозяйки, Джеп Лоуч, выкрал некоторых из нас. И стал по пути распродавать – по одному или по двое. Из всех я одна сумела вернуться к Госсеттам. Я единственная добралась до техасского убежища вместе с семейством хозяина.

Нет, уезжать отсюда нельзя! Сегодня уж точно! Когда старуха с мальчишкой придут, я придумаю, что им сказать. Куда важнее прочесть все письма на стенах.

– А что написано в следующем? – спрашиваю я. Впервые в жизни во мне просыпается читательский голод, да такой сильный, будто он мучил меня еще с тех самых пор, как я была ребенком шести лет от роду. Я хочу разгадать все эти надписи и понять, какие люди и места за ними скрываются.

Джуно-Джейн зачитывает еще одно послание. А потом и другое, но я слышу уже не ее, а скрипучий голос старухи, разыскивающей свою мать, с которой ее разлучили, когда она была еще совсем малюткой, не старше Мэри-Эйнджел. Она по-прежнему несет эту боль в сердце, точно раны на теле. Они уже не кровоточат, но излечиться можно, лишь если вновь обретешь то, что у тебя отняли.

Я стою рядом с Джуно-Джейн и указываю ей то на один квадрат, то на другой, а потом и на третий, в самом углу.

Сестра, разлученная с братьями в Южной Каролине.

Мать, выносившая и родившая девятнадцать детей, которых у нее отбирали, всех до единого, как только малышам исполнялось четыре года.

Жена, ищущая своего супруга и сыновей.

Мать, разыскивающая сына, который вместе со своим юным хозяином отправился на войну и не вернулся.

Семья, потерявшая сына: он ушел воевать в составе «цветной» армии на стороне федеральных войск. О дальнейшей его судьбе ничего не известно: погиб ли он и похоронен в безымянной могиле на поле брани или здравствует и живет где-нибудь далеко, может, даже на Севере, а может, странствует по дорогам, не в силах оправиться от пережитого?

Я стою, гляжу на стену и считаю в уме квадратики. Сколько же тут людей… сколько имен…

Джуно-Джейн опускается на полную стопу и вытягивает руки по швам:

– Ты же сама говорила – надо нам поскорей уносить отсюда ноги, пока еще есть время. Лошади уже оседланы.

Я смотрю на мисси Лавинию: она лежит, съежившись, в дальнем углу комнаты, укутанная в лоскутное одеяло до самого горла, и глядит на радужные блики на фигурном оконном стекле.

– Если подождем денек, мисси, наверное, уже придет в себя, и с ней будет меньше мороки.

– Но ты боялась, как бы старуха, что приносит еду и одежду, ничего не заподозрила…

– Это я и без тебя помню! – резко обрываю я ее. – Но поразмыслив, я решила, что лучше все-таки поехать завтра.

Однако Джуно-Джейн продолжает спорить со мной, понимая, что ни о какой безопасности тут не может быть и речи.

– Ты избалованная маленькая девчонка! – наконец не выдерживаю я. – Неженка, которой уготовано быть до конца своих дней на содержании у мужчины! Да что ты вообще знаешь о том, что тут пишут? О той жизни, какой живу я и мне подобные? И каково это – тосковать по своим близким и не знать, живы они или умерли? Отыщете вы друг друга в этом огромном мире или нет?

Джуно-Джейн невдомек, что квадратики на газетной бумаге – все равно что загоны для рабов во дворе у торговца. Внутри каждого из них – история о человеке, проданном в чужие края.

– С тех пор как окончилась война, на плантации время от времени приходят чьи-нибудь родители. Они говорят: «Мы пришли за своими детьми. Отдайте их нам. Они теперь наши». Кто-то проходит через всю страну, чтобы только вернуть себе близких. После того как нам даровали свободу, никакие массы с их женами не в силах этому помешать. Но за мной так никто и не пришел. Я все жду, но никто не идет, а почему – я и сама не знаю. Может, это, – я показываю на газеты, – поможет понять, в чем тут дело. Я должна узнать правду, и пока не узнаю, никуда не поеду. Ни за что…

Но не успеваю я договорить, как Джуно-Джейн начинает срывать со стен газеты.

– Мы их возьмем с собой и будем читать по пути, – объявляет она и даже поднимает несколько обрывков с пола.

– Это же воровство! – возмущаюсь я. – Нельзя их забирать отсюда!

– Тогда я все это сожгу! – Джуно-Джейн кидается к печке – проворно, точно кошка, – и распахивает дверцу. – Сожгу – и всем спорам конец!

– Я тебе тогда руки твои костлявые повыдергиваю.

– Здешние прихожане уже их наверняка прочли, – говорит Джуно-Джейн, прижимая к себе ворох газетных листов. – А когда мы дочитаем, оставим там, где их еще не видели. Это же только на пользу, разве не так?

На это мне нечего возразить, да и, честно говоря, не хочется, и я соглашаюсь.

Когда утро уже в разгаре и старуха, наверное, уже нашла долларовую монетку из кошелька мисси – плату за постой в церкви… и за газеты, – мы успеваем отъехать на приличное расстояние от нашего убежища.

Представляю, как наша троица выглядит в этих мешковатых бриджах! Джуно-Джейн спрятала свои длинные волосы под рубашку. А мисси Лавиния сидит на Искорке передо мной, и ее голые розовые ноги безвольно свисают вдоль лошадиных боков. Хозяйка пришла бы в ярость от вида этих оголенных стоп и лодыжек. Но юная мисси молчит, только держится за лошадиную шею да смотрит в сторону леса невидящим взглядом, бледная, точно полоска молочно-серого неба над нами.

Я уже начинаю тревожиться, отчего к ней не вернулся разум? Почему она не заговорила, как Джуно-Джейн? Неужели мисси всегда теперь будет такой? Может, все дело в шишке на голове, или Джуно-Джейн просто крепче духом? Она едет впереди и разговаривает по-французски со своим конем, обняв его руками за шею и уткнувшись в гриву.

Днем мы делаем остановку, чтобы подкрепиться и дать лошадям отдохнуть. Я ухожу в лес справить нужду, а когда возвращаюсь, застаю Джуно-Джейн с охотничьим ножом в руке и ворохом чего-то черного в другой. Земля вокруг нее усеяна длинными темными прядями, точно здесь только что остригли овцу. Джуно-Джейн сидит на них, будто в гнезде, и на одной половине головы у нее волосы короткие и взъерошенные, словно пух у птенчика. Наверное, я ошиблась, и разум к ней еще не полностью вернулся.

Мисси Лавиния лежит на земле неподалеку, лениво скользя взглядом по своей спутнице и наблюдая, как нож делает свое дело.

В моей голове сразу проносится: «Хозяйка такую бы трепку тебе задала, если б про все это узнала, Ханни! Ты ушла, оставив девочку наедине с ножом! Ребенку-то всегда найдут оправдание! А ты виновата в том, что не усмотрела! Ты тут за няньку!»

«Но я не нянька для Джуно-Джейн», – возражаю я себе и все-таки не моту сдержаться от того, чтобы не крикнуть:

– Ты что делаешь?! Хозяйка… – тут я осекаюсь, вспомнив, что эту девчонку хозяйка и на порог не пустит. Прогонит ее со двора, как сгоняют, не задумываясь, с руки докучливую мошку. – Можно было их под шляпой спрятать, пока до дома не доберешься. Твоя мама вряд ли будет в восторге! Да и отец, когда вернется. Он же всегда тебя больше любил, потому что ты красавица.

Но Джуно-Джейн продолжает, как ни в чем не бывало.

– Он непременно вернется, – твержу я. – Вот увидишь. Если эти негодяи наговорили тебе, будто он мертв, они солгали – мисси их подкупила. Негодяям ведь ничего не стоит соврать. А отцу твоему точно не понравится то… что ты затеяла.

Даже я понимаю, что красота – главное достоинство Джуно-Джейн. Ее матушка наверняка готовится подыскать ей богатого мужчину. Сейчас таких найти сложнее, чем раньше, но еще возможно. А в прежние времена Джуно-Джейн бы уже затаскали по квартеронским балам, чтобы показать зажиточным плантаторам да их сыновьям. А потом нашелся бы какой-нибудь богатей, который, хоть и не мог бы на ней жениться, даже при желании, готов был бы взять ее на содержание, и с ним начали бы торговаться.

– Теперь волосы долго отрастать будут.

Она смотрит на меня невидящим взглядом, отрезает очередную прядь, разжимает кулак – и та падает на землю, точно змея. Затем Джуно-Джейн принимается за следующий локон. Больно, должно быть, но она остается невозмутимой, как те каменные львы, что охраняли ворота плантации Госвуд-Гроув до войны.

– А я домой не вернусь, пока не отыщу папу или его завещание!

– И как же ты это сделаешь?

– Я решила поехать в Техас.

– В Техас?! – Тут уж у меня пропадают всякие сомнения в том, что разум оставил Джуно-Джейн. – И как же ты доберешься до Техаса? Где там будешь искать отца? Техас-то огромный! Ты там бывала? А вот я была: нас там хозяин прятал во время войны. Техас – это дикий край, там полно негодяев, а еще индейцев, которые тебе запросто не только все волосы срежут, но и кожу вместе с ними.

При одной только мысли об этом крае у меня по спине пробегает холодок – от макушки до самых пяток. Ни за что я туда не вернусь! Никогда!

Но голос внутри начинает нашептывать: «А ведь в Техас угнали твоих родных. Там ты и рассталась с матушкой».

– Папа написал маме из порта, когда прибыл в техасский город Джефферсон. Там у него живет поверенный, которого он попросил отстоять владения Госсеттов, находящиеся неподалеку – те самые, которые незаконно продал ее братец, – Джуно-Джейн кивает в сторону мисси Лавинии, давая понять, что речь идет не о ком ином, как о юном мистере Лайле. Стоит вспомнить об этом юноше, как мое настроение становится мрачнее тучи. – Эти земли – мое наследство, и папа рассчитывал, как только судебные разбирательства завершатся, перечислить мне полученную компенсацию, чтобы я могла на нее жить. Стряпчий должен был немедленно заняться юридической стороной дела и, если возможно, заставить Лайла вернуться в Джефферсон, чтобы папа его урезонил. В своем письме он с тревогой рассказывал о необузданности Лайла и плохой компании, в которую он недавно попал.

Меня охватывает дурное предчувствие:

– И что, пришли тебе деньги? Или хотя бы известие от мистера Госсетта, что он поймал-таки сына?

– Больше не было никаких вестей ни от папы, ни от его стряпчего, мистера Уошберна. И теперь папин агент в Новом Орлеане все твердит, что письмо, которое есть у матушки, недействительно – если вообще не подделка. И пока не найдут подтверждающих документов – или самого папу, – ничего сделать нельзя.

– Не с тем ли мистером Уошберном мисси хотела тебя свести в доме на берегу реки? – пытаюсь я соединить в голове все детали, но теперь, когда в деле появилось имя Лайла, трудно вообразить благополучный финал. – А что еще ты обо всем этом помнишь? – спрашиваю я, но всякий раз, когда я задаю этот вопрос, Джуно-Джейн лишь качает головой.

То же происходит и теперь, и я замечаю, как ее плечи слегка вздрагивают и она отводит взгляд. Значит, Джуно-Джейн помнит что-то такое, о чем не желает говорить.

– Думаю, Лавиния знает об этом мистере Уошберне не больше моего. И когда она обещала, что он придет на ту самую встречу у реки, он на самом деле находился в Техасе, – говорит она и холодно смотрит на мисси. – Лавиния упомянула его имя только для того, чтобы заманить меня в западню. Вот только план был нарушен, и ее саму предали.

Внутри у меня все сжимается: неужели мисси и впрямь могла так поступить со своей единокровной сестрой?

Джуно-Джейн продолжает остригать волосы. Блики полуденного солнца вспыхивают на лезвии ножа и скачут по корням деревьев, мху, пальмовым листьям.

– Я буду спрашивать о папе в джефферсоновском порту и загляну в контору мистера Уошберна, а потом решу, что делать дальше. Молю небеса, чтобы он оказался честным человеком, который и знать не знал о том, что Лавиния воспользовалась его именем. А еще молюсь о том, чтобы папа нашелся целым и невредимым.

Эта девчонка и понятия не имеет, о чем говорит! Но хватит уже болтовни. Пора в путь. До темноты осталось всего несколько часов.

Я поднимаюсь и направляюсь к лошадям, но почему-то останавливаюсь и оборачиваюсь:

– И как же ты собираешься ехать в Техас? – зачем я об этом спрашиваю, мне тоже невдомек. – Деньги у тебя есть? Уж поверь мне: промышлять воровством на судах – не выход. За это мигом отправят за борт, уж я-то знаю.

– У меня есть лошадь.

– И что же, неужели ты ее продашь? – как-никак она любит своего скакуна, а тот – ее.

– Если придется. Ради папы, – тихо отвечает она, и голос ее срывается. Джуно-Джейн сглатывает и сжимает губы.

Мне вдруг приходит в голову, что из троих детей, пожалуй, только она по-настоящему любит старика Госсетта, а не ждет от него подачек.

На какое-то время мы умолкаем. Я чувствую, как бурлит в жилах кровь, как она стучит в ушах, словно взывая ко мне, что есть силы.

– Мне, пожалуй, тоже надо в Техас, – слышу я свой голос, вот только такое чувство, будто говорит кто-то другой.

«Всего один сезон на участке издольщиков, Ханни, последний, – и земельный надел в Госвуде твой. Твой, Татин, Джейсонов и Джонов. Ты не можешь вот так их бросить, оставить без пары рабочих рук! Кто будет им помогать с шитьем и вязанием, кто станет зарабатывать деньги? Как же они расплатятся за землю?»

Но тут мне вспоминаются квадратики на газетных листах. Мама! Мои родные!

Джуно-Джейн уже не стрижет себя. Она проводит лезвием по ладони – без нажима, так, что кровь не появляется, видна только алая царапинка.

– Так, может… отправимся вместе?

Я киваю – и она кивает в ответ.

Мисси Лавиния громко всхрапывает. Я поворачиваюсь к ней – она лежит на мягком, влажном ковре из мха и крепко спит. Мы с Джуно-Джейн обмениваемся взглядами, не в силах отделаться от одной и той же мысли.

А с ней-то нам что делать?

Потерянные друзья

Уважаемая редакция! Я ищу свою матушку и хотел бы, если возможно, разузнать хоть что-то о ее местоположении. Зовут ее Мэлинда Джилл. Нас разлучили в 1843 году, в округе Уэйк, Северная Каролина, когда мне исполнилось годика три, не больше. Хозяином нашим был полковник Оаддис (мой родной отец), который потом перепродал нас Израэлу Джиллу. Нрав у моей матушки был строптивый, так что Джилл вскоре ее перепродал, а меня оставил себе. Она попала к преподобному Пьюрфайлу, который увез ее в Розвилл, где он содержал гостиницу. Когда Израэл Джилл забрал матушку у полковника Оддиса, мы жили в Роли, Северная Каролина, а потом Джилл уехал со мной в Техас. Буду признателен за любые сведения о матушкином местоположении. Писать мне в Сан-Фелипе, Техас, на имя мистера К. Г. Грэйвза.

Генри Клэй

(Из раздела «Пропавшие друзья» газеты «Христианский Юго-Запад», 2 августа, 1883)

Глава шестнадцатая

Бенни Сильва. Огастин, Луизиана, 1987

Я стою у фермерского рынка, смотрю, как паркуется голубой пикап Натана Госсетта, и никак не могу отделаться от чувства дежавю. Разница, пожалуй, лишь в том, что в этот раз я намного сильнее волнуюсь. После долгих бесед с Сардж в стенах моего дома и нескольких телефонных звонков невероятные планы наконец приняли четкие очертания, но без содействия Натана большая их часть вряд ли сможет сбыться.

Неужели всего неделю назад я караулила его, чтобы получить разрешение на то, чтобы пробраться в поместье Госвуд-Гроув? Он и сам тогда не понимал, что таится за дверями, ключ от которых мне разрешили взять. И я надеюсь, что сумею ему все растолковать.

Пожалуй, выспаться перед таким днем не помешало бы, но мы с Сардж допоздна продумывали план действий и искали волонтеров. Теперь я надеюсь, что кофеин и волнение придадут мне необходимой бодрости.

Я сжимаю и разжимаю кулаки, встряхиваю кисти рук, точно спринтер, которому предстоит бежать сто ярдов. Победа точно будет нашей. Я готова отстаивать свою позицию и, если понадобится, пустить в ход лесть. Впрочем, действовать придется быстро. Сегодня утром мне непременно надо быть в школе: моих подопечных из девятых – двенадцатых классов ждет весьма необычная встреча, которая стала возможной благодаря моей новой подруге Сардж.

Если все пройдет хорошо, на днях встреча повторится, только уже с участием учеников седьмых и восьмых классов. Ну а если удача будет на нашей стороне, моих учеников ждет увлекательное путешествие, которого никто из нас не мог себе представить еще какую-нибудь пару недель назад. Встреча, которая, как свято верит мечтатель внутри меня, посеет в их душе благодатные зерна. Сардж относится ко всей затее куда менее оптимистично, но, во всяком случае, готова помочь.

Заметив, что я решительно шагаю ему навстречу, Натан резко замирает, вытягивает губы в трубочку, шумно выдыхает. Мышцы скул напрягаются, а крошечная ямочка на подбородке исчезает, точно ее и не было. На его лице уже проступает щетина, хотя легкая небритость Натана совсем не портит.

Это наблюдение застает меня врасплох, и в начале нашей беседы на моих щеках вспыхивает предательский румянец.

– Если вы приехали с отчетом, то напрасно. Он мне ни к чему, – Натан вскидывает руки ладонями вперед, и этот жест отчетливо говорит: «Я во всем этом участвовать не желаю». – Повторяю: мне все равно, что будет с библиотекой. Забирайте, что сочтете необходимым.

– Все оказалось куда сложнее, чем я думала. Речь о библиотеке.

Он болезненно морщится – с таким видом, что сразу становится понятно: он жалеет, что вообще дал мне ключ.

Ну что ж, остается только одно: пуститься с места в карьер.

– Несколько полок в классе я уже заполнила, – объявляю я. – Ваш дедушка был тем еще книжным червем! – Хотя правильнее было бы сказать – книжным скопидомом. Я встречала таких, когда работала у букиниста. И я бы очень удивилась, если б узнала, что в других комнатах поместья книг нет, но проверить это пока не решилась. – Мне удалось много чего отобрать: энциклопедии, классику «Ридерз дайджест». Вы не против, если часть книг я отдам местной библиотеке, которая находится через дорогу от школы? Слышала, их фонд сильно устарел. У них там даже нет постоянного библиотекаря! Одни волонтеры.

Натан кивает, немного оттаяв.

– Да, конечно, моя сестра… – он осекается, решив оставить при себе то, чем сначала хотел поделиться. – Ей нравилось это старинное здание.

– У нее был отличный вкус! Эти библиотеки, построенные на деньги Карнеги, одно загляденье! Не так уж их и много в Луизиане, – я могу часами рассказывать, отчего так вышло и почему именно эту библиотеку стоит считать особенной – накануне вечером я вместе с Сардж многое об этом узнала, – но нельзя тратить время попусту. – Грустно, что одна из них может закрыться навсегда.

– Если дедушкины фонды могут ей помочь, я очень рад. Он был прямо-таки одержим некоторыми вещами. Например, разрешал детям разыгрывать заседания в зале суда, когда там никого не было. Многим из них он дарил собрания энциклопедий и месячные подписки на книги. Наверное, я вам это уже рассказывал. Прошу прощения. – Он вскидывает голову, и челка цвета мускатного ореха падает ему на лоб, прикрыв собой едва заметную границу меж загаром и светлой полоской кожи, которую обычно скрывает шляпа или кепка. – Ни к чему вам меня выискивать и спрашивать. Поверьте, никаких сентиментальных чувств я не питаю. Мой отец умер, когда мне было всего три. Мама происходила из семьи представителей «другого класса», люди всегда считали, что она отцу не ровня, так что после его смерти она готова была жить где угодно, только не в Огастине. Сестра вот была куда прочнее привязана к этому городу, потому что, когда мама перевезла нас в Ашвиль, ей было уже десять. Но со мной дела обстояли – и обстоят – по-другому.

– Понимаю. – И все же он вернулся в Луизиану, чтобы снова здесь поселиться!