332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Лиза Си » Девушки из Шанхая » Текст книги (страница 23)
Девушки из Шанхая
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:01

Текст книги "Девушки из Шанхая"


Автор книги: Лиза Си






сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

– Кто такой З. Ч.? – повторяет она.

– Он твой настоящий отец, – отвечает Мэй. В ее голосе звучит любовь и нежность. – А я на самом деле – твоя мать.

Мы стоим неподвижно, подобно статуям. Я вижу нас с Мэй с точки зрения Джой. Первая мать – пытавшаяся научить свою дочь китайской покорности и американской успешности, одетая в старую сорочку, с покрасневшим от слез, горя и ярости лицом; и вторая мать, сверкающая, элегантная, всю жизнь баловавшая свою дочь подарками и познакомившая ее с блеском и роскошью Хаолайу.Несмотря на все события сегодняшнего вечера, на ее лице написано облегчение – она освободила себя от тайн, отягощавших ее последние два десятилетия. Мы с сестрой спорили из-за того, кто наденет эти туфли, кому лучше живется и кто умнее и симпатичнее, но в этот раз у меня нет ни единого шанса. Я знаю, кто победит. Я гадала, какой будет моя судьба. Потери сына и мужа оказалось недостаточно. По моим щекам катятся слезы худшей потери в моей жизни.

Когда наши волосы побелеют

Я лежу в постели, ощущая, что в моей груди появилась огромная дыра. Я чувствую себя уничтоженной. За стеной о чем-то шепчутся Мэй и Джой. Позже голоса становятся громче и хлопает дверь, но я не выхожу туда, чтобы сразиться за свою дочь. У меня не осталось сил сражаться. Возможно, их никогда и не было. Наверное, Мэй была права. Я слабая. Наверное, я всегда была испуганной жертвой, фужэнь.Мы с Мэй выросли в одном доме, у одних родителей, но она всегда умела позаботиться о себе. Она хваталась за все подворачивающиеся возможности – моя готовность взять Джой, предложение о работе Тома Габбинса и то, во что это вылилось, ее постоянная жажда развлечений. Я же принимала все, что со мной случалось, считая это проявлениями неудачной судьбы.

Позже в ванной включают воду и спускают воду в туалете. Я слышу, как Джой хлопает дверцами своего шкафа в чулане. Дом постепенно наполняет тишина, и мои мысли забираются в самые темные закоулки. Моя сестра заставила меня взглянуть на многое в новом свете, но это не меняет того, что произошло с Сэмом. Я никогда не прощу ее! Хотя… хотя, возможно, она была права в том, что касалось амнистии. Возможно, мы с Сэмом совершили ужасную ошибку, не выдав себя добровольно, и эта ошибка привела к страшной трагедии. Но почему же Мэй нам ничего не сказала о том, что собирается выдать нас, пусть даже для нашего блага? Ответ мне слишком ясен: мы с Сэмом всегда боялись всего нового. Мы боялись покидать семью и жить своим домом, мы боялись покидать Чайна-таун, боялись позволить нашей дочери стать тем, чем хотели ее видеть: американкой. Если бы Мэй и попробовала предупредить нас, мы бы ее не послушали.

Я знаю, что худшими качествами Дракона во мне являются упрямство и гордыня. Рассерди женщину-Дракона – и небо падет на землю. Небо в самом деле пало этой ночью. Я должна сказать Джой, что она всегда будет моей дочерью и, как бы она ни относилась ко мне, к Сэму, к своей тетушке, я всегда буду любить ее. Я объясню ей, как ее любили и защищали и как я горжусь ею, вступающей в новую жизнь. Я десять тысяч раз надеюсь, что она простит меня. Что касается Мэй, я не знаю, смогу ли я простить ее, да и хочу ли я этого вообще. Я даже не знаю, хочу ли я поддерживать с ней какие-либо отношения в будущем, но уверена, что должна дать ей шанс объяснить все еще раз.

Мне следовало бы отправиться на веранду, разбудить их и поговорить об этом прямо сейчас, но уже поздно, за стеной царит тишина, и этой ночью уже и так слишком многое случилось.

* * *

– Проснись! Проснись! Джой убежала!

Я открываю глаза и вижу, что моя сестра с безумным видом трясет меня. Я сажусь, в моем теле пульсирует страх.

– Что?

– Джой. Она сбежала.

Я вскакиваю и бегу на веранду. Обе постели измяты. Я глубоко вдыхаю и пытаюсь расслабиться.

– Может, она ушла гулять. Может, отправилась на кладбище.

Мэй трясет головой. Взглянув на смятый листок у себя в руках, она говорит:

– Я нашла это на постели, когда проснулась.

Разгладив листок, Мэй подает его мне.

Мама, теперь я не понимаю, кто я. Я не понимаю эту страну. Я ненавижу ее за то, что она убила папу. Знаю, ты считаешь, что я ничего не знаю и делаю глупости. Возможно, но мне следует найти ответы на свои вопросы. Может быть, мой дом на самом деле в Китае. После всего того, что тетя Мэй рассказала мне прошлой ночью, думаю, мне следует найти своего настоящего отца. Не волнуйся за меня, мама. Я верю в Китай и во все, что председатель Мао делает для страны. Джой.

Глубоко вдохнув, я чувствую, как мое сердце замедляет свой бег. Я знаю, что Джой не могла в самом деле иметь в виду то, что написала. Она Тигр. Порывы, вспышки – это черта ее характера. Это письмо является результатом именно такой вспышки, потому что она просто не может сделать то, о чем написала. Но Мэй, похоже, всему верит.

– Она правда сбежала? – спрашивает Мэй, когда я поднимаю взгляд от письма.

– Я не беспокоюсь, и ты тоже не должна тревожиться.

Меня раздражает, что она начинает день в более драматическом ключе, чем тот, который я планировала для нашего разговора, но я ободряюще касаюсь ее руки, стараясь добиться хотя бы какого-то подобия спокойствия.

– Прошлой ночью Джой была в смятении, как и все мы. Наверное, она пошла к И, поговорить с Хэзел. Готова поспорить, что к завтраку она будет дома.

– Перл! – Моя сестра сглатывает и делает глубокий вдох. – Ночью она расспрашивала меня о З. Ч. Я сказала, что, должно быть, он так и живет в Шанхае, поскольку на его рисунках всегда присутствует этот город. Я уверена, что она отправилась именно туда.

Я отмахиваюсь:

– Она не поедет в Китай искать З. Ч. Она не может просто сесть на самолет и улететь туда. – Я загибаю пальцы, надеясь успокоить Мэй логическими доводами. – Мао захватил страну больше восьми лет назад. Китай закрыт для жителей Запада. У Штатов нет дипломатических отношений…

– Она может улететь в Гонконг, – перебивает меня Мэй. – Это британская колония. Оттуда она может добраться до Китая. Помнишь, как отец Лу нанимал людей, чтобы они доставляли его деньги родственникам в деревню Вахун?

– Даже не думай об этом.

Мэй указывает на письмо:

– Она хочет познакомиться со своим настоящим отцом.

Но я отказываюсь воспринимать ее доводы.

– У Джой нет паспорта.

– Есть. Ты не помнишь? Этот Джо помог ей получить паспорт.

И тут у меня подгибаются колени. Подхватив меня, Мэй помогает мне дойти до кровати, и мы обе садимся. Я начинаю плакать.

– Только не это. После Сэма…

Мэй пытается меня успокоить, но я безутешна. Вскоре меня охватывает чувство вины.

– Она уехала не потому, что хочет найти отца. – Мой голос звучит хрипло и сломленно. – Ее мир рухнул. Все, что она знала, оказалось ложью. Она убегает от нас, от своей настоящей матери… и от меня.

– Не говори так. Ты ее настоящая мать. Взгляни на письмо: она называет меня тетей, а тебя – мамой. Она твоя дочь, не моя.

Мое сердце переполнено горем и страхом, но я цепляюсь за слово «мама».

Мэй утирает мне слезы.

– Она твоя дочь, – повторяет она. – Перестань плакать. Нам надо подумать.

Мэй права. Мне надо взять себя в руки, чтобы мы могли придумать, как удержать мою дочь от ужасной ошибки.

– Если Джой собралась в Китай, ей понадобится много денег, – говорю я, размышляя вслух. Мэй понимает меня. Она уже давно держит деньги в банке на современный лад, но мы с Сэмом, следуя традиции отца Лу, держали деньги при себе. Мы спешим в кухню и заглядываем под раковину, где, в кофейной банке, хранится большая часть моих сбережений. Банка пуста. Джой забрала деньги, но я не теряю надежды.

– Куда, по-твоему, она могла отправиться? – спрашиваю я. – Вы еще долго разговаривали.

– Почему я не слышала, как она встала, как она собиралась?

Меня терзают те же мысли, и в глубине души я по-прежнему ошеломлена и рассержена услышанным прошлой ночью, но я говорю:

– Мы не можем тратить время на подобные сожаления. Надо сконцентрироваться на Джой. Она не могла далеко уйти. Мы еще можем найти ее.

– Конечно. Давай одеваться. Возьмем две машины…

– А Верн?

Даже в минуту ужаса и потери я не забываю о своих обязанностях.

– Поезжай на вокзал и посмотри, нет ли ее там. Я разберусь с Верном и поеду на автобусную станцию.

Но Джой нет ни на вокзале, ни на автобусной станции. Мы с Мэй снова встречаемся дома. Мы по-прежнему не уверены, что Джой уехала. Сложно поверить, что она действительно попытается попасть в Китай, но, чтобы остановить ее, нам следует действовать так, будто это правда. Мы с Мэй придумываем новый план. Я еду в аэропорт, а она остается дома и звонит семейству И, чтобы узнать, не говорила ли Джой что-нибудь девочкам; дядюшкам, на случай, если она спрашивала у них, как можно попасть в материковый Китай; и Бетси с отцом в Вашингтон, чтобы узнать, нет ли официального способа остановить Джой прежде, чем она покинет страну. Хэзел И рассказывает, что утром Джой вся в слезах звонила из аэропорта и сказала, что покидает страну. Хэзел ей не поверила и не спросила, куда она собирается. Отец Бетси сказал Мэй, что Джой может получить визу по прибытии в Гонконг.

Мы так ничего и не ели, и Мэй открывает две банки куриной лапши «Кэмпбелл» и разогревает их на плите. Я сижу за столом, наблюдая за сестрой и волнуясь за дочь. Моя прекрасная, безумная Джой изо всех сил стремится в единственное место, где ей не следует быть: в Китайскую Народную Республику. Но хотя Джой считает, что она знает о Китае все, благодаря съемкам в фильмах, разговорам с Джо, участию в этой дурацкой группе и беседах с профессорами в Чикаго, она не понимает, что делает. Она поступает согласно своей природе Тигра, действует под воздействием ярости, замешательства и несвоевременного энтузиазма, потрясений и ошибок прошлой ночи. Как я сказала Мэй, я полагаю, что Джой стремится в Китай не только для того, чтобы найти своего отца, но и для того, чтобы убежать от нас, двух женщин, сражавшихся за нее с момента ее рождения. Она не понимает, какой болезненной и, разумеется, опасной может быть встреча с З. Ч.

Но Джой не может не следовать зову своего характера, так же как я не могу не следовать зову моего. Материнский инстинкт очень силен. Я вспоминаю свою собственную мать и то, что она сделала, чтобы защитить нас от Зеленой банды и от японцев. Чего бы ни стоило моей маме принять решение оставить отца, она пошла на это. Ей было страшно входить в комнату с солдатами, но она сделала это. Моя дочь нуждается во мне. Каким бы рискованным ни было это путешествие, я должна найти ее. Она должна знать, что я всегда буду на ее стороне – безо всяких условий и вопросов, при любых обстоятельствах.

Я слегка улыбаюсь, понимая, что на этот раз мне поможет то, что я не гражданка США. У меня нет американского паспорта, только удостоверение личности, которое поможет мне покинуть страну, которой я никогда не была нужна. Я храню в своей шляпке небольшую сумму денег, но этого мне на дорогу не хватит. Продавать кафе – слишком долго. Можно было бы отправиться в ФБР, признаться во всем, признать себя самым злостным коммунистом и надеяться на депортацию…

Мэй разливает суп в три миски, и мы идем к Верну. Он бледен и потерян, он отказывается есть суп и нервно вертится в кровати:

– Где Сэм? Где Джой?

– Прости, Верн, Сэм умер, – говорит ему Мэй чуть ли не в двадцатый раз за сегодняшний день. – Джой сбежала. Понимаешь? Ее здесь нет. Сбежала в Китай.

– Китай – это плохое место.

– Я знаю, – говорит она, – я знаю.

– Я хочу Сэма. Я хочу Джой.

– Попробуй поесть супа, – говорит Мэй.

– Я должна отправиться за Джой, – объявляю я. – Возможно, мне удастся найти ее в Гонконге, но, если понадобится, я двинусь в Китай.

– Китай – это плохое место, – повторяет Верн. – Ты там погибнешь.

Я ставлю миску на пол.

– Мэй, можешь дать мне денег?

– Разумеется, – отвечает она без паузы, – но я не знаю, хватит ли у меня.

Конечно не хватит: она тратит деньги на платья, украшения, развлечения и на свой автомобиль. Я глушу в себе эти чувства, напоминая себе, что она помогла нам купить этот дом и оплатить учебу Джой.

– У меня хватит, – говорит Верн. – Принесите мне лодки. Много лодок.

Мы с Мэй непонимающе переглядываемся.

– Мне нужны лодки!

Я передаю ему ближайшую модель. Он берет ее и бросает на пол. Лодка ломается, и из нее вываливается пачка купюр, стянутая резинкой.

– Мои деньги из общего котла, – говорит Верн. – Еще лодок! Дайте мне еще!

Вскоре мы трое, сидя на полу, дружно ломаем лодки, самолеты и гоночные автомобили Верна. Старик был скупым, но честным человеком. Он отдавал Верну его долю из общего котла, даже после того, как тот стал инвалидом. Но Верн, в отличие от нас, никогда не тратил деньги. Я помню лишь один раз, когда он что-то потратил: в наше первое Рождество в Лос-Анджелесе мы с ним, Сэмом, Мэй и Джой отправились на трамвае на пляж.

Мы с Мэй собираем деньги и пересчитываем их на кровати Верна. Здесь больше чем достаточно на покупку билетов и даже на взятки, если понадобится.

– Я с тобой, – говорит мне Мэй. – У нас все получается лучше, если мы будем вместе.

– Ты должна остаться здесь. Тебе надо заботиться о Верне, кафе, доме и нашем алтаре.

– А если ты найдешь Джой и вас не выпустят из страны? – спрашивает Мэй. Она беспокоится об этом, Верн – о другом, а я просто в ужасе. Было бы глупо не бояться. Я выдавливаю из себя слабую улыбку:

– Ты же моя сестра, ты умная. Начнешь действовать с этой стороны.

Моя сестра обдумывает услышанное, и я словно вижу, как она мысленно составляет план.

– Я снова позвоню Бетси и ее отцу, – говорит она. – И напишу сенатору Никсону. Он помогал другим выбраться из Китая. Я заставлю его помочь нам.

Это будет непросто, думаю я, но вслух ничего не говорю. Я не гражданка Америки, и у меня нет никакого паспорта. И нам предстоит сражаться с красным Китаем. Но я должна верить, что она сделает все, чтобы вытащить нас с Джой из Китая, потому что один раз она нас оттуда уже вытащила.

– Я провела первые двадцать один год своей жизни в Китае, вторые двадцать – в Лос-Анджелесе, – говорю я голосом твердым, как моя решимость. – Я не чувствую, что возвращаюсь домой, напротив, я покидаю дом. Я рассчитываю, что ты сделаешь все, чтобы мы с Джой вернулись домой.

На следующий день я кладу в сумку удостоверение личности, полученное на острове Ангела, и крестьянские одежды, в которых мы с Мэй выбирались из Китая. Я беру с собой фотографию Сэма, чтобы она придавала мне сил, и фотографию Джой, чтобы показывать ее людям. У семейного алтаря я прощаюсь с Сэмом и остальными. Иногда я вспоминаю, как несколько лет назад Мэй сказала: «Все возвращается к истокам». Отправляясь в новое путешествие, я наконец понимаю, что она имела в виду – мы не только совершаем те же ошибки, но и получаем шанс их исправить. Двадцать лет назад я потеряла мать, пытаясь покинуть Китай, теперь я, уже мать, возвращаюсь туда, чтобы многое исправить. Я открываю маленькую коробочку, куда Сэм положил мешочек, подаренный мне мамой, и надеваю его на шею. Он уже один раз защитил меня в пути, и я надеюсь, что Джой защищена тем, что подарила ей Мэй в день ее отъезда в колледж.

Я прощаюсь с Маленьким Мужем, и Мэй отвозит меня в аэропорт. Мимо окон проносятся пальмы и оштукатуренные дома, и я вновь обдумываю свой план: добраться до Гонконга, переодеться крестьянкой и перейти границу. Я отправлюсь в родные деревни семей Лу и Цинь, потому что Джой слышала об этих местах. Но материнское сердце говорит мне, что ее там нет. Она отправилась в Шанхай, чтобы познакомиться со своим отцом и больше узнать о своей матери и тете, и я должна быть с ней. Разумеется, я боюсь, что меня убьют. Но гораздо больше я боюсь за то, что мы можем потерять.

Я смотрю на свою сестру, уверенно управляющую автомобилем. Я помню, она так же выглядела в младенчестве. Так же она выглядела, пряча в рыбацкой лодке наши деньги и мамины украшения. Нам еще многое надо друг другу сказать, чтобы все исправить. Есть вещи, за которые я ее никогда не прощу, и есть вещи, за которые я хочу попросить прощения. Я знаю, что она была абсолютно не права, говоря о том, как я отношусь к Америке. Пусть у меня нет документов, но я – американка. Я не хочу терять это, потому что слишком многое прошла, чтобы этого добиться. Я заслужила свое гражданство, я заслужила его ради Джой.

В аэропорту Мэй провожает меня на посадку.

– Я никогда не смогу получить у тебя прощения за Сэма, но знай, что я хотела помочь вам.

Мы обнимаемся, но не плачем. Несмотря на все те ужасные вещи, которые она говорила и делала, она моя сестра. Умирают родители, выходят замуж дочери, но сестры остаются с тобой на всю жизнь. Она единственный человек в мире, кто делит со мной воспоминания о детстве, родителях, Шанхае, наших тяготах, бедах и, да, моментах радости и триумфа. Моя сестра – единственная, кто на самом деле знает меня, так же как я знаю ее. Последнее, что я от нее слышу, – это слова:

– Когда наши волосы побелеют, с нами останется наша сестринская любовь.

Садясь в самолет, я размышляю, могла ли сделать что-то по-другому. Наверно, я могла бы все сделать по-другому, однако результат был бы тем же. Это называется судьбой. Но если некоторые вещи предопределены судьбой и кому-то везет больше, чем другим, я должна верить, что все еще не нашла свою судьбу. Потому что так или иначе, но я найду Джой и привезу мою дочь – нашудочь – домой, к моей сестре и ко мне.

От автора

В детстве я жила с мамой, но много времени проводила с папиными родителями и их братьями и сестрами и часто бывала в семейном антикварном магазине в лос-анджелесском Чайна-тауне. «Компания Ф. Суйе-старшего» (The F. Suie One Company)располагалась в одном из зданий, уцелевших после второго пожара в Чайна-Сити. Покупатели входили в магазин через круглые «лунные» ворота, охраняемые двумя каменными львами. Каждое утро мой дедушка выставлял на тротуаре повозку, обитую пурпурным бархатом, чтобы завлечь клиентов. В главном зале раньше находились мелкие магазинчики. Там было множество загнутых кверху навесов, укромных закоулков, а в одной из комнат сохранился разрушенный колодец желаний. В 1981 году «Компания Ф. Суйе-старшего» переехала в Пасадену (где работает до сих пор). Несколько лет спустя старое здание в Чайна-Сити было признано небезопасным при землетрясениях, и его снесли. С тех пор множество магазинов и кафе на Спринг-стрит закрылось, люди переезжали или умирали. То же самое происходит сейчас в Новом Чайна-тауне – на смену старым сувенирным магазинам приходят модные галереи. В «Девушках из Шанхая» мне хотелось запечатлеть людей (и места), которых уже нет, которые много для меня значили и повлияли на становление моей личности.

* * *

Действие «Девушек из Шанхая» происходит в период между 1937 и 1957 годами. Многие расистские выражения тех дней кажутся мне омерзительными, но я использовала их ради исторической достоверности. Для передачи китайских слов – будь то путунхуа, уский диалект или сэйяп – я использовала принятую в то время систему Уэйда-Джайлза.

Вплоть до ноября 1935 года в Шанхае были в ходу серебряные доллары, после 1935 года в обращение вошли китайские юани. Я предпочла использовать в романе доллары и центы, так как они все еще были в обращении, кроме того, они более привычны западному читателю. Курс медяков к серебряным долларам был в то время весьма нестабилен – за доллар (или юань) давали от трехсот до трехсот тридцати медяков. Китайская валюта была крайне нестабильной – как по названию, так и по покупательской способности – до момента, когда к власти пришел Мао.

В 30-е годы в списках шанхайского бюро по социальным вопросам насчитывалось более восьмидесяти тысяч рикш – большинство из них содержало семьи из четырех человек на девять долларов в месяц. Возчики ютились в густонаселенных кварталах, порой по пятьдесят человек в одной комнате. В среднем они доживали до сорока трех лет, умирая, как правило, от туберкулеза, сердечной недостаточности, пневмонии или телесных увечий. Хотя возчики принадлежали к низшему слою населения, они пытались противостоять своей «карме бедности». Ассоциация взаимопомощи возчиков предоставляла возможность получить образование своим членам и их детям.

В 30-х годах Шанхай – азиатский Париж – был одним из самых современных городов мира. После 1949 года ночные клубы были закрыты, наряды спрятаны подальше, а уличные торговцы с их восхитительными угощениями почти полностью исчезли. Деятельность художников контролировала Ассоциация китайских работников искусств: согласно новым правилам, искусство должно было подчиняться политике и нести в себе политические и социальные идеи коммунистической идеологии. Позднее, во время «культурной революции», Цзян Цин, жена председателя Мао, запретила создание и публикацию плакатов с календарями, даже тех, на которых изображались цветущие крестьяне и богатый урожай. Тех же, у кого обнаруживали сохранившиеся с тридцатых годов календари с красотками, могли публично казнить.

Когда я впервые побывала в Шанхае, я видела здания в стиле ар-деко, мраморные залы и изящные виллы, но окружающий их мир был серым. Коммунизм мумифицировал некогда блестящий город. Но, как бы сказали Перл и Мэй, все возвращается к своим истокам. Теперь, в двадцать первом веке, Шанхай вновь может называться азиатским Парижем и его признают одним из величайших городов мира.

* * *

В наши дни люди приезжают на остров Ангела, чтобы устроить пикник, покататься на велосипедах и погулять. На острове расположен гарнизон, сохранившийся с Гражданской войны, форт, построенный во время испано-американской войны, санитарно-карантинный пункт, военное оборудование времен Второй мировой войны, бывшая площадка для запуска ракет «Найк» и давно закрытая иммиграционная станция. В период между 1910 и 1940 годами через эту станцию прошло более миллиона иммигрантов из восьмидесяти стран, в том числе около ста семидесяти пяти тысяч китайцев. На острове Эллис иммигрантам задавали двадцать девять стандартных вопросов; на острове Ангела китайцам задавали от двухсот до тысячи вопросов.

На несколько лет иммиграционную станцию закрывали для посещения – там производился ремонт и консервационные работы. В 2008 году меня пригласили совершить экскурсию по станции в компании тех, кто делал пожертвования на обустройство острова. Я никогда не подвергала сомнению отвагу тех, кто оставлял родину, чтобы приехать в США, но зрелище тех самых бараков и кабинетов, где держали под замком и допрашивали моих родственников, произвело на меня сильнейшее впечатление.

Наш экскурсовод утверждала, что в записях иммиграционной станции не содержится информации о побегах или самоубийствах. По ее словам, это все не более чем апокрифы. Однако члены нашей группы знали истории самоубийств и побегов, передававшиеся от семьи к семье, из поколения в поколение, снабженные весьма точными деталями и порождавшие страх перед призраками. Экскурсовод также сказала, что, согласно записям, на острове Ангела никогда не рождались дети. Ей самой это казалось крайне маловероятным. В конце концов, как за тридцать лет функционирования иммиграционной станции там могло не родиться ни одного ребенка? Она предположила, что в случае появления на свет младенца ему быстро выдавали американское свидетельство о рождении и высылали его вместе с матерью, дабы избежать проблем с бумагами.

В моей большой семье было множество бумажных сыновей, партнеров, жен и браков по сговору. Когда в начале девяностых годов я работала над книгой «На Золотой горе», несколько человек отказались беседовать со мной, объясняя это страхом перед депортацией в Китай. Даже в наши дни правда о получении гражданства скрывается в семьях от второго, третьего и даже четвертого поколений. Два года спустя мне написал один юноша, спрашивая, почему его бабушка с дедушкой относились к ним с отцом иначе, чем ко всем остальным своим детям и внукам. Я намекнула, что его отец мог быть бумажным сыном. Это оказалось правдой. Несколько дней спустя я встретила этого юношу, и он был совершенно подавлен. Люди, которых он считал своими родственниками, на деле никак не были с ним связаны. Все, что он знал о своих дедушках и бабушках, тетях и дядях, двоюродных братьях и сестрах, оказалось ложью.

Люди до сих пор предпочитают скрывать наличие бумажного родства в генеалогическом древе, а когда дело доходит до программы поощрения признаний (1956–1965 гг.), они, как правило, и вовсе замыкаются. К окончанию программы тринадцать тысяч восемьсот девяносто пять человек признались, тем самым выдав еще двадцать две тысячи восемьдесят три человека. Учитывая, что в пятидесятые годы американцев китайского происхождения насчитывалось сто семнадцать тысяч шестьсот двадцать девять человек (не считая Гавайских островов), можно сделать вывод, что был затронут огромный процент семей. Помимо всего прочего, это означало отступление от американской ассимиляционной политики. Даже сейчас программа поощрения признаний считается темным, постыдным и отвратительным пятном – этой точки зрения придерживаются не только те, кто признался, или те, кого выдали, но и само правительство. Во время одной из бесед в процессе создания этой книги мне сказали:

– Самоубийств было очень, очень много. Очень тяжело и больно вспоминать это время.

Другой человек сказал мне:

– Мы, кажется, никогда не говорили об этом с детьми. Потом добавил: – Пока мы живы, мы в опасности.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю