Текст книги "Останься в моей памяти (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 39

Хасан

– Папа! – кричит маленькая Алиюша, пытаясь дотянуться до ветки. – Смотри, как я умею!

Резкий свет бьет по глазам даже сквозь закрытые веки. Я чувствую его – беспощадный, ослепительный, режущий.

Первое, что приходит, – боль. Голова раскалывается так, будто по ней проехал бульдозер. Во рту пересохло, горло саднит, и я ощущаю что-то инородное, мешающее дышать.

Трубка.

Я пытаюсь открыть глаза. Получается с трудом, веки налиты свинцом, но, разлепив их, я вижу потолок и лампы. Надо мной склоняются люди – размытые силуэты в белом. Они что-то говорят, я вижу, как шевелятся их губы, но слова не складываются в предложения. Как будто я слушаю речь сквозь толщу воды.

Что происходит?

Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Только чувствую чью-то руку на своем плече.

Кто-то низко нагнулся и посветил мне в глаза фонариком. Яркий желтый луч режет сетчату, заставляя зажмуриться. Всё, что я вижу вокруг себя, сливается в одну проклтяую карусель, что крутиться, крутиться, без остановки пока меня вновь не накрывает тьма.

Дальше сон… или забытье. Я проваливаюсь и выныриваю, снова погружаюсь на дно. Каждый раз, когда открываю глаза, надо мной новые лица. Врачи, медсестры. Они что-то делают, говорят, а я не могу их понять.

В какой-то момент чувствую, что трубку убирают из горла. Становится легче дышать, но горло болит еще сильнее. Сознание все еще мутное, плывет, как в бреду.

– Вы меня слышите? – спрашивает один из врачей и внимательно смотрит на меня.

И я вдруг понимаю, что слышу, что наконец могу разобрать речь. Я хочу сказать «да», но голос не слушается. Только киваю.

– Отлично. Можете пошевелить пальцами?

Я пытаюсь. Чувствую, как мышцы напрягаются, но движения какие-то неверные, слабые.

– А сжать мою руку?

Он кладет свою ладонь в мою, и я ее сжимаю. Получается так себе, но уже что-то.

– Хорошо. А теперь попытайтесь сфокусировать взгляд на мне.

Я смотрю на него. Его лицо расплывается, черты плывут, как в тумане. Я пытаюсь удержать фокус, но веки тяжелеют, и я снова проваливаюсь в темноту.

Все еще не понимаю, день сейчас или ночь. Меня поднимают несколько человек и перекладывают на каталку. Она мерно покачивается, крнла меня куда-то везут, больничные лампы появляются и исчезают, потом лифт, и снова коридор. В палате меня снова перекладывают, теперь уже на кровать.

– Что... случилось? – выдавливаю я, повернув голову к медсестре, которая собралась ставить мне капельницу.

Голос звучит коряво, окончания проглатываю, язык будто деревянный. Но медсестра все понимает. Она убегает и через пару минут возвращается с врачом. Тот смотрит на меня и улыбается.

– Добро пожаловать назад, – говорит он.

– Ку-да? – я все еще с трудом выговариваю слова.

– Вы попали в аварию, – объясняет врач. – После операции провели двадцать один день в коме.

Все мне кажется сейчас таким странным, будто не со мной происходит. В попытке напрячь память я вдруг вызываю в сознании видения настолько реальные и ясные, что теперь уже сердце дает о себе знать и болезненно ноет, сжимается.

Взрослые дочери: Руфина. Медина. Алия. Мои девочки, которые уже не маленькие... которых я бросил.

Айла. Ее лицо, ее слезы, высказанные обиды, которые обрывками фраз вспыхивали в воспаленном сознани.

Измена. Та роковая ночь. Сауле на коленях передо мной в гостиничном номере.

Авария. Дождь. Мокрый проспект. Меня подрезает машина, и я резко выворачиваю руль, вылетаю с дороги…

И Алия.

Моя младшая дочь, моя дорогая девочка. Я вспоминаю слова врача о том, что ее сердце остановилось. И безумный крик Айлы...

Я вжимаюсь затылком в подушку и начинаю мычать. Низкий, страшный, какой-то нечеловеческий стон вырывается из груди. Боль в голове усиливается, растекается по черепу огнем.

Я вспомнил. Все вспомнил. И от этого сделалось еще больнее, потому как я знаю, что отключился ровно в тот момент, когда понял, что больше ничего не изменить. Говорят, все возможно исправить, кроме смерти. Но она подобралась внезапно и близко, забрав у нас самое дорогое.

– Моя... дочка? – хриплю я, глядя на врача. – А...лия?

Врач кивает на меня с пониманием.

– Да, у вас три дочери, – подтверждает он. – Они приходили ненадолго с вашей женой. Переживали очень. Скоро мы разрешим им к вам зайти.

Я не понимаю. Совсем не понимаю.

– Вы попали в аварию и пролежали в коме двадцать один день, – повторяет врач. – Постепенно все функции восстановятся, не переживайте. Мы поможем.

Я мотаю головой. Нет, не то. Я упал в коридоре больницы, авария была очень давно.

– Сколько вам лет? Вы помните? – спрашивает врач.

Что за глупый вопрос?

– Сорок... восемь, – отвечаею еле-еле.

Мужчина сдвигает брови к переносице и с неподдельным интересом разглдяывает меня, после чего снова меня допрашивает:

– А год вы помните?

– Двадцать...шестой, – хрипло отзываюсь.

Врач хмурится, достает из кармана халата мобильный, включает его и смотрит на дисплей.

– Так, это интересно, – говорит он задумчиво и быстро печатает сообщение. – Ваш лечащий врач – наш завотделением нейрохирургии – сейчас спустится. Он только вчера ночью вернулся из Берлина. Но пока, – он подходит ко мне и показывает дисплей, – посмотрите. Это календарь. Сейчас 2 мая 2019 года.

– Не может… быть. Я, – делаю долгую паузу, вспоминая слова, – не… сумасшедший.

– Нет, конечно нет. Но это, – он осматривает меня с еще большим интересом, – это очень интересный случай.

В этот момент дверь в палату открывается, и входит мужчина, лицо которого кажется мне очень знакомым. Секунда, вторая, третья… и я узнаю его.

– Арман Саматович, приветствую, – доктор, который занимался мной эти дни, подходит к мужчине и здоровается с ним за руку. – Как слетали?

– Хорошо, – кивает он и посматривает на меня. А я совершенно растерян перед ним и отказываюсь принимать действительность. – Что у нас здесь?

– А у нас здесь интересный случай, пойдемте.

Они подходят к моей койке и, уставившись, чего-то ждут.

– Повторите, пожалуйста, – мягко просит врач помоложе, – какой сейчас год?

– Двадцать… шестой, – уже не так уверенно произношу я, и эти двое переглядываются.

Тот самый заведующий делает шаг ко мне и протягивает руку.

– Здравствуйте, Хасан. Меня зовут Арман Исаев. Я оперировал вас после аварии. Очень рад, что вы снова с нами. Но сейчас май 2019 года. Что последнее вы помните?

Я больше не знаю, что сказать, потому что начинаю чувствовать себя сумасшедшим. Но есть единственная ниточка, за которую я сейчас хватаюсь и держусь.

– Приведите мою жену, пожалуйста... – вздохнув во всю грудь, добавляю: – Мне нужна моя жена.

Дорогие девочки и есть ли есть мальчики! С самого начала, с самого зарождения идеи, я хотела сделать именно так. Понимаю, что "смерть" Алиюши вас шокировала, но это должен был быть тот самый переломный момент в истории. И да, как я говорила в своем канале, многим, возможно, такой поворот не понравится, но он изначально так и задумывался. Видео можно посмотреть в моем канале и если получится загружу в ВК на страницу "Лия Султан. Истории о любви".

Завтра у нас выходной, а на следующей неделе глав будет поменьше, чем обычно, потому что на этой неделе их было семь, а еще у нас началась неделя гуляний в честь Наурыза – праздник прихода весны и Нового года по астрономическому солнечному календарю у тюркских народов.

Глава 40

– Приведите мою жену, пожалуйста… Мне нужна моя жена.

Арман Исаев смотрит на меня с каким-то странным выражением на лице. В моей памяти он – любовник Айлы. Я ведь его тихо ненавидел, но не мог ему ничего сказать, чтобы окончательно не испортить отношения с Айлой. И вот сейчас он стоит передо мной в белом халате, смотрит с нескрываемым интересом, а у меня внутри всё колеблется от нестыковки.

– Конечно, – говорит он спокойно. – Ваша жена уже едет. Ей позвонили сразу, как вы пришли в себя, но поймите, первые дни мы не могли к вам никого впускать, потому что вы очень уязвимы и ваш иммунитет упал. Но наши врачи держали её в курсе.

Он берёт стул, ставит его рядом с моей кроватью и садится. Врач помоложе остаётся стоять чуть поодаль, но тоже наблюдает за мной с интересом.

– Пока мы ждём вашу супругу, давайте мы с вами немного поговорим, – предлагает Арман. – Я понимаю, вам тяжело, но это поможет нам разобраться.

Я молчу. Смотрю на него и чувствую, как неприязнь к нему никуда не уходит, хотя по факту он меня оперировал, а значит, спас. Но в моём сознании он – тот, кто будет с Айлой. Тот, кто займёт моё место. Я видел, как он целовал её. Видел, как она улыбалась ему.

– По мере того как ваше состояние будет улучшаться, – продолжает Арман, – мы вас обследуем, сделаем МРТ, проведём с вами несколько тестов. Но в данный момент мне очень интересно… почему вы назвали именно двадцать шестой год?

Я сглатываю кислый ком. Горло всё ещё болит, каждое движение даётся с трудом. Смотрю не на врачей, а куда-то перед собой, на окно.

– Я не знаю, – отвечаю тихо. – Это первое, что пришло мне в голову.

Враньё. Но как я объясню ему правду? Что я помню семь лет, которых ещё не было? Помню его с Айлой? Помню смерть своей младшей дочери?

Арман молчит несколько секунд, потом спрашивает:

– Хорошо, тогда что последнее вы помните из событий перед аварией?

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох и выдох, напрягаю память… и вдруг картинки всплывают одна за другой.

Утро. Я ухожу в офис, а Айла протягивает мне портфель. На ней тёмный костюм, волосы собраны в пучок, и сама она вся серьёзная, задумчивая. Она привычно чмокает меня в щёку, говорит: «Я сегодня с девочками поеду к Айке». Я отвечаю: «Я, скорее всего, задержусь. И Юра предложил посидеть вечером».

Кадр сменяется.

Ресторан. Вечер. Я сижу напротив Сауле. Она смеётся, поправляет волосы. Короткое чёрное платье, длинные локоны, блестящие глаза. Она что-то говорит, я слушаю, но мыслями уже не здесь.

Машина. Ночь. Моя рука лежит на её колене. Она смотрит на меня и улыбается. Темнота за окнами.

Гостиничный номер. Я её целую, прижимаю к стене. Губы, руки, обнажённое тело чужой женщины на кровати.

А потом я надеваю рубашку, а она всё ещё лежит в постели и спрашивает:

– Когда мы снова встретимся?

Я хмурюсь, застёгиваю пуговицы и отвечаю:

– Нам не стоит больше встречаться.

Она приподнимается, натягивает одеяло на грудь и кусает губы.

– Почему? Я думала, нам было хорошо.

– Я женат.

– Я знаю.

Мы смотрим друг на друга, и я взглядом выражаю сожаление об этой ночи, а она несколько секунд молчит и затем просит:

– Отвези меня хотя бы домой.

И вот мы снова в машине, идёт сильный дождь. Сауле на пассажирском сиденье, смотрит в окно. Внезапно на автомобильной панели загорается вызов. Бросив взгляд на экран, вижу, что звонит Айла. А ещё понимаю, что уже десять, и жена ждёт меня дома, ищет, волнуется, а я в машине с другой.

Я перевожу взгляд на дорогу и в последний момент уворачиваюсь от удара с машиной, которая меня подрезала.

Дальше сплошная тьма и… 2026 год.

Открываю глаза и снова возвращаюсь в палату. Арман смотрит на меня выжидающе.

– Что-то вспомнили? – доктор заинтригован.

– Я попал в аварию, – шепчу я. Голос всё ещё хриплый, но слова уже выговариваются лучше. – Я был не один?

Поворачиваю голову, смотрю на него в упор. Арман кивает.

– Да, в вашей машине был пассажир. Женщина. Весь удар пришёлся на вас, у неё перелом ключицы, сотрясение мозга, ссадины, ушибы. Но её уже выписали.

Прикрыв веки, пытаюсь контролировать своё тело, но дрожь всё равно проходит по нему. Сауле жива. Она выжила.

– Моя жена это знала? – спрашиваю, не открывая глаз. Арман тяжело вздыхает, что говорит о том, что дело дрянь.

– Да. Она в курсе.

Я снова вжимаюсь затылком в подушку и мычу. Значит, всё правда. Я изменил Айле с Сауле в ту ночь, и судьба меня наказала. Или это просто случайность? Я не знаю. Но осознание того, что я это сделал, что всё это было на самом деле, разрывает изнутри.

– Можно зеркало? – прошу я.

– Сейчас.

Открываю глаза в тот момент, когда Арман достаёт телефон, включает его и протягивает мне.

– Зеркала у меня нет, но посмотрите в камеру.

Я беру его дрожащей рукой, смотрю на своё отражение. Там мужчина лет сорока, подстриженный под «ёжик» – видимо, из-за операции на голове. Щетина лёгкая, не такая густая, какой она станет через несколько лет. Глаза воспалённые, под ними тени. Но это я. Тот я, который ещё не знает, что будет дальше.

Мне сорок один.

А это значит, что нет развода. Медине девятнадцать, Руфине семнадцать, а Алиюше десять, и она жива.

Я опускаю руку с телефоном и чувствую, как по щеке бежит слеза. Она жива. Моя маленькая девочка жива. Я ещё могу всё исправить, быть с ней рядом. Я ещё могу не допустить того, что случится в будущем.

В дверь легонько стучат.

– Да-да, войдите, – разрешает Арман и оборачивается через плечо, чтобы посмотреть, кто пришёл.

А пришла Айла. Моя жена. Всё ещё моя законная супруга, и это та самая правда, которая сейчас меня спасает.

– Здравствуйте, – лёгким кивком приветствует она докторов.

На ней синее платье, волосы собраны, глаза красные – видно, что плакала по дороге. Она сначала останавливается на пороге, держась за ручку двери. Мы встречаемся взглядами, и я клянусь, моё сердце сейчас выскочит из груди от того, как я люблю её. Но в её глазах – облегчение и боль. Она знает о моём предательстве, она прошла через ад из-за этого. А теперь моя очередь.

– Хасан… – еле слышно произносит Айла.

– Не бойтесь, Айла. Подойдите ближе, – говорит ей Арман, а я вдруг ищу в его тоне скрытый смысл.

Она идёт ко мне. Моя, моя, всё ещё моя. Я любил её всю жизнь. Там, в другой реальности, я слышал её мысли и чувства, я проживал всё вместе с ней, проживал за нас двоих.

Протянув к ней руку, молю мысленно, чтобы она её взяла.

– Айла…

Она осторожничает, берёт мою ладонь в свою, сжимает её несильно.

– Скажи хоть что-нибудь, – молю её, потому что молчание – невыносимо.

Дорогие друзья! В связи с тем, что на прошлой неделе большие главы выходили каждый день, на этой у нас небольшое измнение (еще местные праздники виноваты))) Следующая глава – завтра (она большая), далее ср, чт – выходные, в пятницу снова глава, а в субботу и воскреснье – выходные. Через неделю график без измнений.

Также хочу вам рассказать, что на втором аккаунте – Эмма Власова – сегодня в честь Наурыза скидки на все книги!

https:// /shrt/ijmW

Глава 41

Из уголка её глаза медленно покатилась слеза.

Секундой ранее я заметил, как она дрожала на её ресницах, сорвалась и покатилась вниз по щеке, оставляя блестящую дорожку на коже. Айла тут же стирает её ладонью, словно не желая плакать при мне. Я и сам понимаю, что не заслуживаю ее слез после всего, что сделал.

И всё же я любуюсь той Айлой, что на семь лет моложе. Синее платье мягко облегает её стройную фигуру. Мне кажется, я слышу тот самый аромат, к которому так привык, который всегда ассоциировался с ней. Ее губы сжаты в тонкую нить, и я тому причина.

Арман поднимается со стула.

– Мы не будем вам мешать, – говорит он спокойно.

Другой врач, стоящий у окна, спохватившись, кивает:

– Да, конечно. Оставим вас наедине.

Айла переводит взгляд на доктора. На миг их глаза встречаются, и мне это почему-то не нравится так сильно, что я машинально хмурюсь.

Замечает это Арман или нет – для меня неважно. Но его тон остаётся таким же ровным, когда он добавляет:

– Айла, нам с вами нужно будет обсудить дальнейшее лечение. Наберите меня, когда выйдете, поговорим.

– Да, конечно. Спасибо большое, Арман Саматович, – с готовностью кивает она.

Арман придвигает стул ближе к моей кровати и слегка касается спинки ладонью. Почему-то именно это режет сильнее всего.

– Присаживайтесь.

Я молчу, но внутри всё неприятно натягивается. Меня раздражает, как он с ней разговаривает. Как уверенно держится рядом. Как смотрит внимательно, мягко, слишком спокойно для человека, которому должно быть всё равно на жену пациента. И ещё больше раздражает то, что Айла отвечает ему так, будто между ними уже выстроилось какое-то привычное общение.

Он сказал, что я лежал в коме двадцать один день. Почти месяц, во время которого я был в своем собственном аду и вернулся назад. Но что было в реальности, пока я спал? Не знаю, сколько раз Арман видел Айлу. Не знаю, был ли он рядом с ней, когда она плакала, говорил ли, что всё будет хорошо.

И хуже всего то, что я не имею права ревновать, но я ревную. Это дурное чувство поднимается из глубины чёрной лавой, и я только сильнее сжимаю челюсть.

Врачи наконец выходят и деликатно закрывают за собой дверь. В палате становится так тихо, что я слышу собственное дыхание и стук сердца.

Айла опускается на край стула, держит спину прямо, а руки складывает на коленях. Между нами расстояние – физическое и душевное. Я так хочу, чтобы она снова взяла меня за руку, я хочу поцеловать ее пальцы, хочу провести ладонью по ее лицу. Но всем своим видом Айла даёт понять, что этого не будет.

Наконец она делает глубокий вдох и прерывает молчание:

– Я рада, что ты вышел из комы.

Посмотрев ей в глаза, понимаю, что мне физически тяжело выдерживать ее взгляд, потому что она всё знает. Знает, где и с кем я был в ту ночь, и почему меня привезли в больницу не одного. Знает всё то, от чего меня самого сейчас выворачивает наизнанку.

– Айла, послушай, – начинаю осторожно. Слова цепляются друг за друга, ломаются, плохо складываются. – Прости меня. Прости… за всё.

Я хочу сказать больше, намного больше. Что я чудовище и недостоин даже того, чтобы она сейчас сидела рядом. Что я бы отдал всё, лишь бы стереть ту ночь, не сесть в ту машину, не прикоснуться к Сауле, не уничтожить собственными руками нашу семью. Но слов и, наверное, всё-таки смелости не хватает.

Айла опускает глаза на свои руки и тихо отвечает:

– Я рада, что ты проснулся в здравом уме.

Я непонимающе смотрю на неё, когда она вновь поднимает голову.

– Врачи предупреждали, что после такой травмы, сложной операции и клинической смерти у тебя могут быть проблемы с памятью, речью и моторикой. С чем угодно, – сделав короткую паузу, поднимает на меня серьёзный взор. – Но сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты помнишь.

– Да, – медленно киваю, – к сожалению, я помню всё.

Айла недолго хранит молчание, но, когда начинает говорить, вся ее боль выплёскивается без остатка.

– Эти дни были самыми сложными в моей жизни, – произносит она.

Не обвиняя и не упрекая, а лишь констатируя факт. И именно поэтому каждое слово бьёт сильнее.

– В нашей жизни.

Сглатываю.

– Как девочки?

Айла чуть выдыхает, как будто именно этого вопроса и ждала.

– Медина вернулась.

– Вернулась? – переспрашиваю я.

– Да. Она не стала сдавать экзамены. Сказала, что не может оставаться там, пока ты в таком состоянии. Мы пытались её отговорить, но она всё решила сама. Прилетела почти сразу.

Я закрываю глаза на секунду.

Медина. В моем видении она окончила университет, работала, собиралась замуж. Мы с Айлой встречали сватов в нашем доме. Господи…

– Руфина? – хрипло спрашиваю я.

– Руфина держится. Внешне она сильная, но я же вижу, как она испугана.

Я киваю и собираюсь с силами для самого важного вопроса.

– А Алиюша?

На имени младшей дочери мой голос ломается. Айла смотрит на меня чуть внимательнее, будто её настораживает не сам вопрос, а то, как я его задаю.

– Алиюша дома, – отвечает она мягче. – С ней всё хорошо. Она очень переживала. Каждый день спрашивала, когда тебя можно будет увидеть. Она заходила вместе со мной несколько раз.

– Она всё еще танцует?

– Нет, – мотает головой Айла. – Как-то резко перестала, сказала, что не может танцевать, пока ты в больнице. Но она стала много рисовать, и я вижу в ней огромный потенциал. Она рисует для тебя, всё собирает, чтобы потом подарить.

У меня резко темнеет в глазах от накатившего облегчения.

Жива. Моя малышка жива.

Снова и снова эти два слова набатом ударяют по сердцу, и я с трудом держу лицо. Мне хочется заплакать, зажмуриться, уткнуться лбом в подушку и просто благодарить Аллаха за этот невозможный шанс. Но я только лежу и с трудом выдыхаю через нос.

Айла замечает мое состояние.

– Хасан? Тебе плохо?

– Нет, – шепчу я. – Просто продолжай.

Она медлит, но всё же рассказывает:

– Когда врач позвонил и сказал, что ты пришёл в себя, мы все вздохнули с облегчением.

По тому, как Айла выглядит и говорит, я понимаю, что она смертельно устала. Вблизи я лучше могу разглядеть её. Под глазами тени, лицо осунулось, она похудела. Даже пальцы кажутся тоньше, чем раньше. Этот месяц прошёлся по ней катком.

– Любимая, – начинаю я снова, но она качает головой, и я замолкаю. Моя жена не хочет этого слышать.

– Подожди. Дай мне договорить. Сейчас главное, что ты жив и в сознании. Узнаёшь людей, помнишь нас. Остальное мы будем решать потом.

Она вздыхает и добавляет уже жёстче, словно заставляет себя держаться в рамках:

– Несмотря ни на что, мы всё ещё муж и жена. Что будет дальше, я не знаю. Не готова сказать. Но в данный момент для меня важно только то, что ты выжил и очнулся.

Ее фразы острым лезвием разрезают меня надвое.

– Тебе понадобится долгая реабилитация, – продолжает Айла. – Лечение, восстановление, наблюдение. Но ты сильный физически. Врачи говорят, это очень тебе помогает. Арман Саматович даёт хорошие прогнозы. Осторожные, но хорошие.

Снова он. И я, как последний идиот, цепляюсь за это, хотя должен думать о совсем другом.

– Часто ты с ним общаешься? – спрашиваю я прежде, чем успеваю остановить себя.

Айла удивлённо моргает.

– Он твой врач, Хасан.

– Я это понял.

– Он делал операцию и спас тебе жизнь.

– И поэтому так смотрит на тебя?

Айла откидывается на спинку стула и смотрит на меня так, будто не понимает, смеяться ей или плакать.

– Серьёзно? – спрашивает она негромко.

Я молчу.

Потому что да, серьёзно. Потому что в моей памяти он – мужчина, который будет возле неё.

– Хасан, – говорит Айла наконец. – Ты попал в аварию с другой женщиной. Пролежал месяц в коме. Я не знала, выживешь ты или нет. Мои дочери жили в аду вместе со мной. И первое, что ты спрашиваешь после пробуждения, – как на меня смотрит твой врач?

Мне нечего ответить. Я последний глупец.

– Прости. Это… неважно.

– Вот именно, – тихо отзывается она.

Снова наступает тишина. Я смотрю на одеяло, на собственную ладонь, на иглу катетера, торчащую из вены, и понимаю, что сейчас утону, если не скажу самого главного.

– Я не хочу терять вас, – произношу я.

Айла не отвечает.

– Ни тебя. Ни девочек. Особенно сейчас.

– Сейчас? – переспрашивает она.

И вот здесь я понимаю, что одно неверное слово – и я провалюсь.

Потому что я не просто «не хочу». Я знаю, что потеряю. Уже терял. Уже жил в этом пустом доме, в этой выжженной реальности, где между нами – развод, холод, боль, чужие люди, а моей младшей девочки… нет. Я знаю цену каждому дню. Каждой ошибке. Каждой несказанной фразе.

Но сказать этого не могу.

– Я многое понял, – шепчу я.

Она смотрит прямо на меня.

– За месяц без сознания?

В её голосе нет насмешки. Только горькая усталость.

Я прикрываю глаза.

Если бы ты знала. Если бы ты только знала, сколько жизней я прожил за этот месяц. Сколько раз умирал без тебя, сколько всего я видел в будущем, которое не должно повториться.

– Да, – говорю я. – Думаю… да.

Айла долго молчит. Потом, неожиданно, подаётся чуть ближе и спрашивает:

– Скажи мне, Хасан, это того стоило? Твоя интрижка с журналисткой стоила всего, через что ты сейчас проходишь?