Текст книги "Останься в моей памяти (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 30

Стоя перед зеркалом в спальне, придирчиво окидываю себя с ног до головы. Утренний дзен бездарно слит. Глаза покраснели, волосы растрепались и торчат в разные стороны. Шелковый халат, в котором я выбегала на улицу, пропах им.

– Черт, – говорю своему отражению, снимаю его и иду в ванную, где бросаю в корзину для белья.

После этого иду в гардеробную, достаю домашнее трикотажное платье изумрудного цвета. Мягкое, удобное, с толстыми лямками, по длине чуть выше щиколоток.

Натягиваю через голову, поправляю подол. Смотрю на себя еще раз. Лучше. Теперь надо собрать мокрые волосы, потом уложу их «Дайсоном».

Выхожу из спальни и слышу, как Хасан копошится в комнате Алиюши. Я же попросила Руфину вызвать «Мужа на час», чтобы починил все. Но она, видимо, поняла мою просьбу по-своему. Вернется – серьезно с ней поговорю.

Спустившись на кухню, сразу подхожу к плите и ставлю чайник. Пока закипает, достаю из холодильника вчерашний яблочный пирог с миндальными лепестками. Просто самой захотелось, и я заточила пару кусочков под турецкий сериал.

Режу пирог на аккуратные куски. Мысли крутятся вокруг того, что случилось на газоне. Его руки на моем лице, его губы, его близость. Мои слезы. То, как я обнимала его, хотя не должна была.

Аллах, что я творю?

Я отвлекаюсь от пирога и смотрю в окно. Картинки проносятся перед глазами так некстати, но я уже не в силах остановить это кино. Раньше, в нашей прошлой жизни, он тоже косил траву. Я иногда наблюдала за ним из окна кухни, вот отсюда, пока готовила или мыла посуду. Он ходил ровными рядами, сосредоточенный, серьезный. А потом я выносила ему лимонад с мятой и лимоном, который сама делала. Он пил, обнимал меня свободной рукой, целовал в макушку и говорил: «Спасибо, жаным».

Это было так давно. Но сейчас старый Хасан – тот, каким он был до ухода, – возвращается. И вместе с ним возвращается все то, по чему я скучала все эти годы. Наша красивая семья, наша любовь и даже наша молодость. Он ведь думает, что ему сорок один. Всего сорок один.

Я скучаю. По-настоящему, до боли скучаю по тем временам.

И это ужасно неправильно.

Вода закипает. Я завариваю черный чай с молоком, как он любит. Раньше я всегда знала, что ему нравится. Интересно, сейчас он пьет так же? Или Сауле приучила его к другому?

– Я закончил.

Голос прямо за спиной застает врасплох. Я вздрагиваю, чуть не пролив на себя кипяток. Резко оборачиваюсь.

Хасан стоит в дверях кухни. Футболки на нем нет, только джинсы, мокрые волосы зачесаны назад, видимо, успел ополоснуться в душе после ремонта.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я сжимаю край столешницы, Хасан стоит неподвижно, рисуя узоры на мне своим взглядом, в котором читается все то, от чего я пытаюсь убежать последние полчаса.

– Хорошо, – выдавливаю и киваю на стул. – Это твоя старая футболка. Из тех, что ты не забрал тогда. Та, в которой ты пришел, покрылась пятнами от пота. Надо постирать.

Хасан подходит, берет ее, надевает через голову. Простое движение, но я почему-то задерживаю взгляд на его спине, на том, как играют мышцы.

– Я починил душ в ванной, – поворачивается. – И закрутил розетку в комнате Алиюши. Может, еще что-то надо сделать?

– Нет, спасибо, – отвечаю коротко.

Его взгляд скользит по кухне, останавливается на столе, на пироге.

– Это твой яблочный пирог? – спрашивает он.

Я смотрю на пирог, потом на него.

– Да, я вчера готовила. Я заварила чай. Сама еще не завтракала.

– Можно мне кусок?

– Можно.

Мы садимся за стол. Я разливаю чай по кружкам – ему, себе. Он берет пирог, откусывает, и на его лице появляется то самое выражение удовольствия, которое я помню так хорошо.

Хасан всегда любил мою стряпню. Его казахская половина налегала на мясо, а узбекская – обожала плов и самсу. И никогда при этом не толстел. Гены, наверное.

– Все в доме изменилось, – замечает он, окинув взглядом кухню. – Новые обои, где-то новая мебель.

– Да, – киваю я. – Мне в какой-то момент захотелось перемен.

Он понимающе кивает. Ест дальше.

Пауза затягивается. Я чувствую, что надо что-то сказать, но слова не приходят.

– Сколько человек будет на кудалыке? – первым прерывает затянувшуюся паузу.

– Сорок – сорок пять, – отвечаю. – В столовой все должны поместиться.

– Давай я еще переведу деньги?

– Нет, – качаю головой. – Ты и так много перевел. У нас еще «узату» впереди.

Он снова молчит. Ест пирог, запивает чаем. А вот мне кусок в горло не лезет.

– Сейчас очень не хватает твоей еды, – признается он. – Ты всегда вкусно готовила.

Еда. Еще один якорь, который держит его в прошлом. Я помню, как он любил приходить на кухню, когда я готовила, заглядывать в кастрюли, воровать кусочки, облизывать венчик со сладкой массой, которая меньше чем за час превращалась в пирог. Помню его довольное лицо после ужина.

– Сейчас я позволяю себе расслабиться. Очень развита доставка еды. Ты можешь заказать на любой вкус.

Он качает головой.

– Домашнее – есть домашнее. Лучше тебя никто не готовит.

Я лишь горько усмехаюсь.

– Только семь лет назад ты перестал это ценить. И чаще приходил уже сытым.

Он замирает. Перестает жевать, медленно сглатывает. Ну что ж, я опять его больно уколола, а он… проглотил.

– Лучше бы я не семь лет забыл, – произносит тихо, – а меня на машине времени отправили бы на семь лет назад. Чтобы ничего из того, что ты сейчас говоришь, не было.

– Удобная позиция, – отвечаю я. – Только это было. И то, что ты сейчас починил мне лейку и розетку, не значит, что можно починить наши сломанные отношения. Это так не работает.

– А если у меня получится? – снова глаза в глаза. Взгляд тяжелый, пронзительный.

Я выдерживаю его, хотя внутри все дрожит.

– У меня другой мужчина, Хасан. Надежный, хороший, заботливый. Я не буду склеивать осколки. Я их давно выбросила.

Его челюсть напряжена, он расправляет плечи и уже не походит на того раздавленного мужчину, который только недавно стоял вечером под моим окном и просил Армана беречь меня. Интуиция подсказывает мне, что мои проблемы с ним только начинаются. Он не отстанет. Он явно что-то задумал.

Я глубоко и шумно вздыхаю.

– Я прошу тебя, не надо громких слов и томных взглядов. И, пожалуйста, на кудалыке веди себя сдержанно.

Он поднимает бровь.

– Я всегда сдержанный.

– Ты понимаешь, о чем я, – перебиваю я.

Он это никак не комментирует, только допивает чай, ставит кружку на стол.

– Спасибо за пирог и за чай. Мне пора.

Я киваю, встаю, провожаю его до двери. Он надевает обувь и на пороге оборачивается.

– До субботы, Айла.

Он выходит на улицу и захлопывает за собой дверь. Ну вот, началось. Впереди нас ждут общие заботы из-за свадьбы Медины, потому что традиционно любой той сопровождается дополнительными посиделками и подарками. Мы, как родители невесты, должны будем везде появляться вместе. Он этим непременно воспользуется.

Я зажмуриваюсь и тру ладонями лицо.

– Козел, – шепчу снова. – Старый козел. А я – старая дура.

Глава 31

Мягкие сумерки окутывают город, сад постепенно темнеет, и скоро нужно будет включить фонари. Из зала доносится смех и шепот Медины, говорящей по телефону с подругой. Рассказывает ей про фотосессию на маковом поле. Голос у нее звонкий, легкий, беззаботный. Я ведь тоже такой была и так же восторженно рассказывала подругам о Хасане. Алиюша закрылась у себя и рисует. Всегда рисует, когда хочет уйти от реальности. Но я знаю, что она даже не заметила, что розетка в ее комнате снова работает.

Я вновь на посту – стою у окна и смотрю во двор, попивая лимонад. Гипнотизирую ворота в надежде, что вот-вот они откроются и заедет «Тойота» Руфины.

Внутри все бурлит. Я стараюсь дышать ровно, уговариваю себя не накручивать, но предательская мысль уже засела в голове, пустила корни и разрастается, как сорняк: она будто меня предает. Медина слишком осторожна и нейтральна, Алия слишком зла, а Руфина всегда была ближе к отцу.

Я вспоминаю его сегодняшнее появление. Как он стоял на моем газоне, мокрый от пота, с этой дурацкой газонокосилкой. Как снял футболку, и я смотрела на него, как последняя дура. Как потом я кричала на него, а он меня поцеловал.

И вот, наконец, ворота отъезжают вправо, и средняя дочь заезжает во двор. Ставлю стакан на подоконник и наблюдаю за ней. Она едет в гараж, и я знаю, что на всё про всё уйдет минут пять, поэтому не спеша мою стакан под краном и ставлю его на сушилку.

Услышав, как щелкнула дверь, выхожу в холл. Руфина разувается и, заметив меня, поднимает голову.

Я смотрю на нее в упор, и она сразу тушуется.

– Мам? – натягивает улыбку. – Что с тобой? Почему ты на меня так смотришь?

Я медленно подхожу к ней.

– Пойдем в зал, поговорим.

Проходя мимо лестницы, зову Алию из комнаты. Медина, увидев мое строгое лицо, заканчивает телефонный разговор. Руфина садится рядом с ней, и мы ждем только Алию.

– А что случилось? Что за собрание? – спрашивает она, войдя в комнату.

– Садись, – указываю взглядом на место рядом со старшей сестрой.

Несколько секунд я просто молчу. Собираюсь с мыслями. Потом говорю:

– Сегодня утром приходил ваш отец.

Алия дергается, будто от удара током. Медина переглядывается и хмурится. Руфина смотрит на меня в упор, и в ее взгляде нет ни удивления, ни растерянности. Только спокойное ожидание.

– Он косил газон во дворе, пока я была в душе, – продолжаю я. – Спокойно вошел, по-хозяйски взял газонокосилку, не предупредив меня. Я вышла из душа и услышала шум. Откуда он узнал, что я собиралась заняться газоном? Откуда он узнал, что у нас проблема с душем, а у Алии в комнате сломалась розетка? Ее он, кстати, тоже починил.

– Что? – Алия подается вперед. – Он был в моей комнате?

– Был, – киваю.

Она сжимает кулаки, но молчит. Пока.

Медина оправдывается, как это всегда бывало, когда кто-то из них косячил, а собирала я всех:

– Я вообще ни при чем! Я ничего не говорила, честно! Я даже не знала, что он собирается...

Она замолкает под моим взглядом. Я перевожу его на Руфину.

– Да, – говорит она спокойно. – Это сделала я.

Алия вскакивает с дивана.

– Какого фига?!

– Алия, сядь, – приказываю я.

– Мам, он был в моей комнате! Он трогал мои вещи?!

– Сядь, я сказала, – требую резко.

Она садится, но вся дрожит от злости. Я смотрю на Руфину.

– Ты понимаешь, что ты наделала?

– Я просто сказала ему, что мне надо найти человека, который подстрижет газон, починит розетку и лейку, – отвечает она невозмутимо. – Я хотела как-то разгрузить тебя, а папе упомянула об этом вскользь.

– Давай честно, Руфина, ты же не просто так ему сказала. Ты знала, что он тебя правильно поймет. У вас с ним связь на ментальном уровне.

– Мам, ну подстриг он газон. Починил душ. Розетку сделал, которая реально могла замкнуть и вызвать пожар. Что в этом плохого?

– Дело не в газоне, Руфина. Дело в том, что ты нарушила мои границы. Ты впустила в мой дом человека, которого я не хотела здесь видеть. Без моего ведома. Без моего согласия. Сегодняшнее утро должно было быть только моим. Вы разъехались, я хотела расслабиться. Как ты думаешь, я расслабилась?

– Вижу, что нет, – вздыхает Медина и косится на сестру. – Ну ты, блин, заварила кашу!

– Это наш папа! – обижается она. – Не чужой человек с улицы!

– Семь лет назад он перестал быть частью этой семьи, – говорю я жестко.

Алия вскакивает снова.

– Мам права! – кричит она. – Ты не имела права так поступать за ее спиной! Ты предательница, и он чертов предатель!

– Не говори так об отце! – Руфина тоже встает.

– А как мне о нем говорить?! – Алия почти визжит. – Он меня бросил! Он нас всех бросил!

– А ты сама вспомни, как ты себя вела! – Руфина переходит в нападение. – Ты сама не хотела его видеть! Грубила, отказывалась встречаться, подарки его выбрасывала!

– Потому что мне не нужны были его подачки!

– А ему нужна была ты! Он звонил, он спрашивал, он передавал через меня. Не бывает такого, чтобы с двумя он виделся, а с другой – нет. Ты сама занозилась и отказалась. А мама тебя поддержала. Сказала не травмировать твою психику. Но давайте уже честно говорить, а то я смотрю, здесь все святые: папа старался ради Алии, но вы вдвоем не хотели этого замечать. И тебе, мама, это тоже было удобно, чтобы лишний раз его не видеть.

– Да пошла ты! – грубит Алия.

– Замолчите! – рявкаю я.

Они замолкают, тяжело дыша, сверля друг друга взглядами. Медина сидит тихо, стараясь не отсвечивать. Я смотрю на Руфину, и мне жаль, что она видит все в таком свете. Значит, где-то я ошиблась.

– Руфина, – вздыхаю. – Я понимаю, ты любишь отца. Ты всегда была папиной дочкой. Даже профессию выбрала, как у него. Я это понимаю и принимаю.

Она глядит на меня с болью и вызовом.

– Но и ты должна понять, – продолжаю я. – Между мной и твоим отцом давно все кончено. У меня есть Арман. У отца своя семья, своя жизнь. Сейчас он разводится, но это не значит, что я должна бросить все и бежать к нему.

– Арман хороший, – отвечает дочь. – Я знаю, что он хороший. Я правда так думаю… Только ты на него не смотришь так, как на папу.

Я застываю.

– Откуда тебе знать, как я смотрю?

– Я вижу, мам. Я все вижу. Когда папа рядом, ты другая. Ты напряжена, ты злишься, но ты – живая. А с Арманом ты... спокойная. Удобная. Но не живая.

В комнате повисает тишина. Такая густая, что ее можно резать ножом. Я смотрю на Руфину и не знаю, что ответить. Потому что в ее словах есть крошечная доля правды, которую я прячу даже от себя.

Медина встает, обнимает меня и гладит по спине. После, обернувшись к сестрам, говорит:

– Пожалуйста, давайте не будем ругаться, – говорит она мягко. – Очень вас прошу. У меня скоро свадьба. На следующей неделе кудалык. Мы столько готовились, столько всего планировали...

Она замолкает, потом добавляет почти с отчаянием:

– Что же это такое... Только я собралась замуж, а мы здесь решили окончательно переругаться.

Наш миротворец. Всегда сохраняла нейтралитет и сглаживала углы. Опускаю глаза на Алиюшу. Она сидит на диване, обхватив себя руками, и смотрит в одну точку. Затем встречаюсь глазами с Руфиной. Моя гордость, моя боль, ершистая.

– Ладно, – говорю я устало. – Ладно.

Сажусь на подлокотник дивана. Чувствую себя старой, разбитой, вымотанной до предела.

– Я не хочу с вами ссориться. Вы мои девочки. Вы все, что у меня есть.

Руфина делает шаг ко мне.

– Мам, я не хотела тебя обидеть. Правда. Я просто...

– Я знаю, – перебиваю я. – Ты хотела как лучше. Ты всегда хочешь как лучше. Но ты забываешь о границах, а так делать нельзя. Нельзя причинять добро тому, кто этого не хочет.

Она садится рядом, берет меня за руку. Алия смотрит на нас исподлобья, но не уходит.

– Прости, мам, – искренне произносит Руфина. – Я люблю вас обоих. Я не могу принять ничью сторону.

– И не надо. Я этого не прошу, – глажу ее по волосам, а Алия, обидевшись, демонстративно убегает в свою комнату.

Глава 31.2

В гостиной повисает тишина. Медина смотрит на меня с сочувствием, Руфина кусает губы, глядя в пол.

– Мам, я пойду к ней? – тихо спрашивает Медина.

– Нет, – качаю головой. – Я сама. Вы сидите здесь.

Встаю, чувствуя, как ноют колени. Иду к лестнице, поднимаюсь медленно, давая себе время собраться с мыслями. Останавливаюсь перед дверью Алии и стучу. Тишина. Еще раз, чуть громче, но никакого ответа.

Я нажимаю на ручку и открываю. В комнате полумрак: шторы задернуты, горит только маленький светильник на столе, заваленном листами с набросками. Алия лежит на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. В руках – мягкий Стич, которого она таскает с собой с детства, хотя ни за что не признается, что до сих пор с ним спит. На голове огромные наушники, из которых доносится едва слышный ритм.

Она не поворачивается. Даже не двигается. Делает вид, что не слышит, не замечает, что я вошла.

Сажусь на край кровати. Матрас прогибается подо мной, но она никак не реагирует. Тогда я кладу руку ей на спину и начинаю медленно гладить по позвоночнику, между лопаток, снова вниз. Как в детстве, когда она болела или просто уставала.

Проходит минута. Алия открывает глаза, поворачивает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня исподлобья, как маленький обиженный ежик.

Я жестом показываю: сними наушники.

Дочка закатывает глаза (ну просто классика жанра!) и с преувеличенным вздохом стягивает их с головы и вешает на шею.

– Надо поговорить.

– Опять заставишь меня с ним общаться? – язвительно.

– Я тебя никогда не заставляла, – отвечаю, продолжая гладить ее по спине. – Я всегда была на твоей стороне. Помнишь, когда ты сказала, что не хочешь его видеть, я не спорила? Не тащила тебя силой?

Она молчит. Но я вижу, что помнит.

– Но сейчас, Алия, он в очень сложной ситуации. И он, знаешь, будто очнулся после очень долгого сна.

– Мам, – перебивает она, садясь на кровати и откидывая хвост назад, – он не Белоснежка и не Спящая красавица из диснеевских мультиков. Его не злая ведьма заколдовала. Он сам так жил, сам ушел, сам выбрал другую.

Ее слова бьют прямо в сердце, потому что она права.

– Ты абсолютно права. Но все равно он словно вернулся туда, откуда все началось. К тому Хасану, который был когда-то.

– Мам, – она смотрит на меня с подозрением, – только не говори, что ты примешь его обратно.

– Нет, – мотаю я головой. – С чего ты взяла?

– Руфина этого хочет, – Алия закатывает глаза. – И Медина вроде не против, я же вижу. И ты сейчас сидишь и рассказываешь мне, какой он стал хороший.

Я беру ее за руку. Сжимаю тонкие пальцы.

– Руфина и Медина могут хотеть все, что угодно. Но у меня своя голова на плечах. И я не собираюсь возвращаться в прошлое только потому, что кому-то из вас этого хочется.

Алиюша кусает нижнюю губу, опускает глаза, потом снова поднимает.

– От меня что требуется? – спрашивает тихо.

– Я хочу попросить тебя не о любви, не о прощении. Просто попробовать его выслушать. Быть чуть помягче. Постараться навести мосты. Хотя бы попытаться.

Она пока не реагирует.

– Он все еще караулит тебя у школы? – спрашиваю я.

– Да, – бубнит нехотя.

– И ты не прогоняешь?

– Я не разговариваю с ним, – пожимает плечами. – Прохожу мимо.

– Но он все равно стоит, – замечаю я.

Алия отворачивается, смотрит в стену.

– Твой папа очень раскаивается. Сейчас он как слепой котенок. Плохо ориентируется в новой реальности. Представляешь, какая коварная вещь – память?

– Если он не помнит, как ушел от нас, – она поворачивает голову ко мне, – значит, он не помнит, как у него родился сын?

– Да, – киваю. – К сожалению, не помнит. Он вообще не помнит Омара. А тебя хорошо помнит, но десятилетней.

Алия колеблется с ответом. Видно, что думает о моих словах. Я протягиваю руку и глажу ее по щеке. Кожа теплая, мягкая, нежная.

– Алия, ты помнишь аташку?

Она смотрит на меня удивленно.

– Конечно, ма.

– Да. Помнишь, как он катал тебя на спине, когда ты была маленькая? Как качал на качелях во дворе? Как вы с ним секретничали на кухне?

Она кивает. В глазах появляется влажный блеск.

– Я очень любила своего папу, – улыбаюсь, вспомнив его снова. – Он ушел слишком рано. Ты же помнишь, как мы все за него переживали, когда его оперировали? Никто не думал, что он… умрет.

По моей щеке скатывается слеза. Я вытираю ее быстрым движением.

– Я бы сейчас все отдала, чтобы Аллах подарил ему второй шанс. Чтобы вернул его к нам. Но чудес не бывает. А здесь, – я замолкаю, собираясь с мыслями, – а здесь чудо случилось. Твой отец чуть не умер в той аварии. Его вытащили с того света. И вернулся другой человек. Не тот, что ушел семь лет назад. А тот, которого мы любили.

Алия молчит. Слезы текут по ее щекам, но она даже не замечает.

– Я понимаю твою боль, – шепчу я. – И я всегда была на твоей стороне. Всегда. Но Всевышний дал твоему отцу второй шанс. Наверное, это что-то значит.

Мы сидим в тишине. Я глажу ее по волосам, она смотрит в одну точку перед собой и долго молчит.

– Я подумаю, – тяжело вздыхает она. – Просто… не давите на меня. Ладно?

Я киваю.

– Да, обещаю.

Глава 32

Хасан

– Здравствуйте, – говорит адвокат, открывая папку. – Начнем?

Я киваю, сидя за столом напротив Сауле и ее представителя. Моя все еще официальная жена смотрит обиженно, но у меня нет внутри никаких сожалений. Рядом со мной никого нет, так как я решил вести переговоры сам, а мой ассистент подготовил документы.

– Мы ознакомились с вашими предложениями, – начинает юрист – женщина лет тридцати со строгим взглядом, тонкими губами и зализанными назад волосами. – И в целом готовы их принять при некоторых условиях.

– Разумеется, – отвечаю я спокойно. Сейчас для меня Сауле – незнакомый человек, но я предполагал, что по характеру она не из тех, кто уйдет с пустыми руками, но с гордо поднятой головой.

Сейчас она сидит с прямой спиной, руки сложены на столе. Взгляд устремлен на меня, но мне от него ни жарко, ни холодно.

– Таунхаус останется вам с сыном, – перечисляю я. – Я оплачиваю коммунальные расходы до его трехлетия. Алименты ежемесячно. Также я беру на себя оплату детского сада и в будущем школы, включая дополнительное образование.

Адвокат кивает, делая пометки.

– Условия действительно щедрые, – замечает она. – Мой клиент готов подписать соглашение…

Сауле вдруг подается вперед, игнорируя своего юриста.

– Ты так легко снова бросаешь своего ребенка, откупаясь домом. Где-то я это уже видела.

– Я не бросаю его, – качаю головой. – Я буду видеться с ним по воскресеньям. Как мы и договорились.

– По воскресеньям, – горько усмехается она. – Хасан, он маленький. Для него одного дня в неделю недостаточно. Он будет ждать тебя всю неделю, а потом привыкнет, что папа приходит только раз в семь дней. А потом перестанет ждать. Ты так его совсем потеряешь. Он уже забывает тебя. Когда ты ушел в последний раз, он спросил: «Папа уходит, потому что больше меня не любит?» И я не знала, что ответить.

Я понимаю, что она манипулирует им. Возможно, вкладывает в его детскую голову такие мысли. Но никак не могу этого доказать и сейчас не должен идти на поводу этих дешевых манипуляций.

– Я прихожу, когда могу, – поправляю я. – У меня сложный период.

– Сложный период, – повторяет она с язвительной улыбкой на лице. Ее адвокат переводит на нее вопросительный взгляд. Вероятно, она инструктировала Сауле до нашей встречи, но та сейчас ведет себя не по плану. – А потом ты будешь удивляться, что он не хочет с тобой общаться. Как твоя младшая дочь.

Прямой, рассчитанный удар под дых. Она знает, куда бить. Я сжимаю челюсть, но молчу. Не доставлю ей удовольствия видеть мою боль.

Адвокат Сауле вступает в дискуссию:

– Давайте не будем отклоняться от темы.

Выдержав паузу, возвращаю переговоры в нужное русло.

– Я предложил максимально выгодные условия. Сейчас ты не в том положении, чтобы упрекать меня в чем-то. Если хочешь пересмотреть – можем продолжить в суде. Но тогда, боюсь, таунхаус придется продавать и делить деньги, а алименты будут назначены по решению суда, что может занять месяцы.

Конечно, я так никогда не сделаю. Но, видя ее гнев, снова убеждаю себя, что поступаю правильно.

Через несколько секунд Сауле берет себя в руки и кивает адвокату. Пока они обсуждают детали, я украдкой разглядываю жену.

Она бесспорно красива. Ухоженная, стильная, с правильными чертами лица, красивыми, раскосыми глазами. Но я смотрю на нее и не могу понять: что случилось со мной семь лет назад? Как я мог потерять голову? Как мог променять Айлу на эту женщину?

В доме, который я ей оставляю, полно фотографий. На многих я обнимаю и целую ее. Кажется, будто я счастлив. Но я смотрел на них и чувствовал себя так, будто это не я, а мой двойник. Чужой человек в чужой жизни.

Что в ней было тогда такого, чего я не вижу сейчас? Чем она меня зацепила? Молодостью? Страстью? Тем, что была новой, запретной, волнующей?

Я не нахожу ответа. И это, наверное, самое страшное, – не понимать самого себя.

– Мы согласны, – говорит адвокат Сауле, закрывая папку. – Мои юристы подготовят окончательный вариант соглашения и отправят вам на подпись.

Я киваю и встаю.

– Хорошо. Всего доброго.

Направляюсь к двери, но слышу за спиной голос Сауле:

– Подожди.

Остановившись, оборачиваюсь и вижу, как она что-то говорит своему адвокату. Та неохотно кивает, собирает бумаги и выходит, оставив нас вдвоем.

Сауле подходит ближе, останавливается в нескольких шагах от меня и смотрит в глаза.

– Это твое последнее слово? – спрашивает. – Ты действительно этого хочешь?

– Да, – отвечаю коротко.

– Я была с тобой рядом, когда ты лежал в коме, – губы дрожат от волнения. – Я говорила с тобой, гладила твою руку, звала тебя. Ты не слышал, но я не отходила. И вот такая благодарность.

Не знаю, как объяснить это, но кажется, Сауле очень быстро переключается с одного состояния на другое. От гнева до боли в глазах – один шаг. Я видел это в таунхаусе, когда в душе она говорила о любви, а потом кричала, будто сошла с ума.

– Я благодарен тебе за заботу, Сауле. Правда. Но я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Я не помню и не люблю тебя.

Она приближается ко мне, протягивает руку и проводит пальцами по лацкану пиджака, заставив меня напрячься.

– Дай угадаю, – шепчет она. – О чем ты думал все это время? Сидел и гадал: почему она? Чем она меня взяла?

Умна. В этом нет сомнений. Но не умеет себя контролировать.

– Но правда в том, Хасан, – ее голос становится жестче, – что это ты первым меня пригласил на ужин после второго интервью. Твоя инициатива полностью. И тогда ты не думал о своей жене и дочерях. Ты весь вечер провел со мной. Смотрел в глаза, гладил мою руку, а потом…

– Всё, Сауле, – перебиваю я. – Иди.

– Правда глаза колет, жаным? – она улыбается, но в глазах холод и торжество. Ее воспоминания – козырь, который она держит в рукаве. – Это ты отвез меня в гостиницу в ту ночь. Нашу первую. И не успели мы войти в номер, как ты набросился на меня сам. Никто тебя не заставлял.

– Хватит, – цежу сквозь зубы.

Мне невыносимо это слушать. Не потому что я не хочу знать правду, а потому что эта правда делает меня тем, кого я презираю.

Сауле отступает на шаг. Смотрит с вызовом.

– Может, лучше расскажешь, из-за чего мы поссорились перед аварией? – спрашиваю я. – Ты ведь последняя, кто видел меня живым.

И снова она торжествует, а на ее губах появляется та же горькая усмешка.

– И здесь у меня тоже преимущество перед тобой, – она облизывает губы, испытывая мое терпение. – Этого ты уже не узнаешь. Никогда.

– Стерва.

– Будешь мучиться, – она пожимает плечами, – как мучаюсь я. Может, тогда поймешь.

Она разворачивается и идет к двери. На пороге останавливается, оборачивается через плечо.

– Передавай привет Айле, – бросает она. – Надеюсь, она оценит твои старания.

Сауле выходит, закрыв за собой дверь, оставив меня посреди пустой переговорной.

Она права: я буду мучиться. Но не от того, что потерял ее, а от того, что не могу понять, как стал тем человеком, который привел себя к такому концу.

Внезапно перед глазами всё плывет, кружится голова и возникает тянущая боль в затылке. Схватившись за край стола, сохраняю равновесие. В ушах нарастает звон. Сначала он тихий, далекий, но с каждой секундой усиливается, превращаясь в пронзительный вой, заглушающий все звуки вокруг.

Я опускаюсь на стул и закрываю глаза, проваливаясь в темноту. В висках ритмично стучит, и из мрака всплывают мутные, дрожащие кадры, как на старой кинопленке.

Полутемная комната. Свет проникает только из приоткрытой двери в ванную – узкая полоска, разрезающая мрак. Запах дорогого парфюма, смешанного с терпким, возбуждающим ароматом.

Я словно переместился в другое тело… нет, свое, но моложе. Мои руки скользят по женской спине. Ладони спускаются ниже, к ягодицам, сжимают их с какой-то звериной жадностью. Потом пальцы собирают в гармошку подол платья, задирая его выше, обнажая бедра.

Слышен громкий, нетерпеливый стон в губы.

Длинные, черные, шелковистые волосы струятся между моих пальцев. Я собираю их в кулак, оттягиваю голову назад, заставляя женщину запрокинуть голову.

Это Сауле смотрит на меня темными, затуманенными желанием глазами.

Я резко открываю глаза и снова оказываюсь в переговорной, где, кроме меня, никого нет.

Еще один маленький кусочек мозаики, но слишком крохотный, чтобы я мог увидеть картину целиком.