Текст книги "Вторая жена поневоле (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7.

Глава 7.

Неделю спустя

– Что тебя тревожит, кызым? Ты как вернулась из больницы, сама не своя?

Раушан-тате зашла ко мне, будто почувствовав, что этой душной ночью я не сплю. Арман и Омар наконец дома, со мной. Первый пока больше лежит и встает, опираясь на здоровую ногу. Второй был сильно обижен на меня, после приезда из аула несколько часов не разговаривал, а потом сказал, что больше никогда туда не поедет. День был суматошный, и, когда они уснули, я вздохнула с облегчением, вышла во двор и села за старый деревянный стол с выцветшей клеенкой в синий цветочек. Там меня и застает Раушан-тате.

– Ой, тате, – уныло качаю головой. – Столько всего случилось, и я не знаю, что мне делать.

– По поводу? – сев напротив меня, она кладет руки на стол. Лампочка над нашими головами тускло освещает лица. Это, наверное, самая жаркая южная ночь, и нам обеим не до сна.

– Меня поставили перед выбором, – признаюсь ей. – Я могу отказаться. Я должна отказаться, но… с другой стороны, я чувствую, что не справлюсь одна. Делает ли это меня плохим человеком?

– Видно, это сильно тебя тревожит и гложет, – посмотрев на меня добрыми глазами, говорит хозяйка.

Ее мне сам Аллах послал. Когда я только устроилась в ателье на барахолке, ко мне забежала Раушан-тате и привела клиентку подшить джинсы. Да, она торгует ими на рынке и иногда отправляет ко мне своих покупателей. Она же сказала, что у них с мужем пустует времянка, и за символическую плату впустила нас.

И вновь я вздыхаю безнадежно. Мне нужно выговориться, облегчить душу, спросить совета у той, кому я сейчас доверяю больше всех. Поэтому я рассказываю Раушан-тате о предложении кайнага Алихана. Она внимательно слушает, задает встречные вопросы, ахает и качает головой.

– Ты права, – заключает она в итоге. – Непростой выбор. Я бы сказала, невозможный.

Раушан-тате молчит некоторое время, глядя на меня своими проницательными глазами. Лампочка над столом тихо жужжит, ночные цикады трещат в траве, а воздух такой густой, что давит на виски.

– Кызым, – наконец говорит она, наклоняясь ближе. – Я не буду тебе рассказывать сказки про легкие пути. Жизнь вдовы – не сказка. Ты молодая, красивая, с двумя мальчишками на руках. И этот мир не всегда добр к таким, как ты.

Она кладет свою теплую, шершавую от работы ладонь поверх моей. От этого простого прикосновения становится чуточку легче, будто кто-то разделил хотя бы часть тяжести, но внутри шторм не утихает.

– Судя по тому, что ты рассказала, твой кайнага – человек серьезный, уважаемый и богатый. Если он предлагает аменгерство по-настоящему, с никахом, отдельным домом и заботой о мальчиках, – это не просто слова. В нашем обычае это защита. Наши предки ведь не просто так этот обычай придумали. Тогда женщина одна в степи не выживала. Поэтому брат умершего и брал ответственность на себя, чтобы дети оставались в своем роду, а вдова не пошла по чужим людям. Но да, часто женщины становились вторыми женами, если брат уже был женат.

– Сестра моей бабушки так вышла замуж после войны, – скромно шепчу я.

– Пфф, – улыбается Раушан-тате. – Моя мама так вышла замуж за моего отца. Первый мамин муж – мой дядя – ушел на войну в двадцать пять. Похоронка пришла на него в сорок четвертом. Она жила с ата-ене (свекрами ), у которых еще один сын не дошел до Берлина – вернулся раненым. Пока в себя пришел, аксакалы подсуетились и велели ему взять вдову брата. Как мама не хотела! Как она плакала, говорила даже такие ужасные вещи, что в речке утопится. Любила погибшего мужа, а детей тоже двое осталось. Но время шло, и она приняла свою судьбу, вышла замуж. Потом, через время, один за другим дети пошли: мальчик, девочка и снова девочка – я, самая младшая. Папа у меня был хорошим человеком, и прожили они вместе хорошо, в уважении.

– А любовь? – с грустью спрашиваю я.

– Мама папу полюбила не сразу. Но он был семьянином, рукастым, сильным. Трактористом в колхозе работал до самой пенсии. А так… время такое было тяжелое. Мужчин мало после войны, жизнь тяжелая. С нынешней, конечно, не сравнишь. Сейчас возможностей куда больше. Знаешь, сколько мама в свое время от соседок наслушалась? Мол, мы одни детей поднимаем без мужей, а ты самый легкий путь выбрала, снова замуж выскочила. Только никто же не знает, что в душе у человека творилось и творится. Кто не без греха, тот пусть первый бросит камень, говорят. Если твой кайнага тебе это предложил, значит, он уже все обдумал. Дети останутся в роду отца. Арман и Омар будут расти с дядей, который видит в них свою кровь. Эта мысль и была заложена в обычае.

К горлу подступают слезы, но я поднимаю глаза и смотрю на лампочку, чтобы сморгнуть их.

– Но его жена, тате… Как я смогу смотреть ей в глаза? Я не хочу быть токал, которая разрушает чужой дом.

Раушан-тате вздыхает, качает головой и проводит рукой по своим седеющим волосам.

– И здесь ты права. Вторая жена – это всегда разлучница. Для первой – унижение, для тебя – вечная тень. Но послушай меня внимательно. Если Алихан говорит, что поговорит с ней сам и купит вам отдельный дом, значит, он не хочет скандала под одним шаныраком. Ты же видишь и слышишь: на юге многие так живут. Да что на юге? Говорят, в Алматы и Астане таких немало. Не все счастливы, но живут. Некоторые жены даже находят мир, другие… уходят в себя и молчат. Ты не можешь решить за нее. Это его ответственность.

Его ответственность… А моя? Я буду той, кто примет эту боль. Каждое утро я буду просыпаться и знать, что где-то есть женщина, которая ненавидит меня. А мальчики? Что они подумают, когда вырастут и поймут? Что мама продалась за крышу над головой? Или что мама спасла их? Я разрываюсь. Одна часть меня кричит «нет», цепляется за гордость. Другая шепчет: посмотри на Армана, на его перевязанную ножку, на то, как Омар прижимается ко мне по ночам. Ты уже выбираешь каждый день, кого кормить первым, с кем сидеть в больнице. Разве это не предательство одного ради другого?

– А теперь о тебе. Ты говоришь, что не любишь его. Это честно. Но ты рассказывала, что и мужа не любила.

– Не любила, – киваю с горечью. – Он украл меня в девяности восьмом, когда я выходила из кафе, где работала. Просто с друзьями схватили и посадили в машину. Хотела, чтобы меня забрали, но родители отказались, сказали "уят болады" (позор ). Так и жила все семь лет, не любя. Забеременела очень быстро и двойню родила. Все свои силы им отдавала, а муж...гулял, – тяжело вздыха. – Ну вот и догулялся. Он когда напился сказал однажды, что украл меня, потому что я красивая и невинная была. Попробовать захотел...Мой крик от того, как он меня "попробовал" до сих пор у меня в ушах стоит. А я с ним все равно осталась, потому что дети... Наверное, Аллах сейчас меня наказывает, потому что когда он умер, я подумала: "Неужели теперь я свободна?"

Раушан-тате слушает, не перебивая, после чего говорит:

– Тогда у тебя выбора не было. За тебя решили другие. А сейчас впервые в жизни решение принадлежит тебе. Если смотреть на ситуацию сверху, что предлагает тебе твой кайнага? Даже не любовь, а уважение и заботу. Безопасность, школу для мальчиков, крышу над головой, где никто не посмеет тебя тронуть. Ты сейчас выживаешь, а не живешь. Арман только что из больницы, Омар смотрит глазами испуганного верблюжонка, ты сама на пределе. Сколько еще ты сможешь так тянуть?

Сколько? Я уже на дне. Силы тают с каждым днем. Но переступить через себя… Стать второй. Лежать в его объятиях, зная, что где-то ждет другая. Чувствовать его руки, его взгляд… От одной мысли страшно и стыдно. И где-то глубоко – крошечная, трусливая искра облегчения. Потому что да, я устала. Устала быть сильной одной.

– Совет мой такой, – продолжает она мягко. – Возьми время. Скажи Алихану, что тебе нужно подумать месяц, два. Пусть пока помогает просто как дядя. Посмотри, как он ведет себя. Будет ли давить? Будет ли уважать твое «нет»? Возможно, все останется, как есть и он...не забудет, но не больше не поднимет эту тему. Не ломай себя. Ты – мать, но ты еще и женщина. У тебя есть достоинство.

Она крепче сжимает мою руку. От ее поддержки и доброго слова сердце сжимается, потому что внутри меня продолжается война: гордость против любви к детям, страх против усталости, прошлое против будущего.

– И еще одно, Асель. Если решишь отказаться, я помогу, чем смогу. Поищем тебе дополнительную работу, однушку недалеко от рынка. Но правда в том, что одной с двумя маленькими очень тяжело. Аллах дает испытания, но и пути выхода тоже дает. Иногда этот путь выглядит не так, как мы мечтали в юности.

Ночной ветерок наконец приносит чуть прохлады, касается мокрых от слез щек.

– Спасибо, тате, – шепчу я, вытирая влажную от слез щеку – не удержалась все-таки. – Я подумаю.

Раушан-тате кивает и улыбается уголком губ.

– Думай, кызым. И молись. Аллах лучше знает, что тебе нужно.

Глава 8.

Глава 8.

Моя чёрная полоса – как долгая-долгая дорога, которая никогда не заканчивается. Я уже не вижу конца и края, каждый раз хочу выдохнуть, да не получается, потому что судьба снова и снова испытывает меня на прочность.

Губану-апай – хозяйка ателье на рынке – уволила меня. Я взяла больничный на две недели, пока Арман был в клинике и восстанавливался дома. Поначалу она отнеслась с пониманием, но пару дней назад позвонила и сказала, чтобы я уже не выходила: ей не нужны швеи, которые так часто отпрашиваются, всё простаивает, и на моё место она уже нашла другую девушку.

Я настолько устала, что даже спорить и просить не стала. Она имеет право меня уволить. Имеет право не входить в моё положение.

Детей мне деть некуда, чтобы выйти в ателье. Отправлять их в аул не хочу. С родителями так и не ладится, хоть они и взяли к себе Омара на время. После того как они не забрали меня, я перестала на них надеяться, но вот обратилась в кризисной ситуации… и что? Омар теперь не хочет туда ездить, а почему – не говорит.

Весь день думаю о будущем и ищу выходы.

У меня есть сбережения в банке – те деньги, которые Алихан регулярно присылал для детей. Я почти не тратила их, жила на свою зарплату. Есть ежемесячное пособие по потере кормильца. На первое время хватит на аренду, еду, лекарства.

Я думаю о том, чтобы шить на заказ прямо из дома. Можно дать объявление в газету, развешивать объявления на остановках, просить знакомых посоветовать меня. Но сначала нужно найти другую квартиру – посветлее, с большим окном, чтобы поставить машинку у света. Там можно будет принимать клиенток. Не идеально, но выход.

К вечеру голова болит от бесконечных мыслей. Чувствую неимоверную усталость и думаю лишь о том, что сейчас помою посуду после ужина и наконец прилягу.

Но я ещё не успеваю выключить кран, как Омар забегает на кухню и говорит, что Арман зовёт, ему больно.

– Мама… нога болит, – шепчет сын, морщась. Глаза у него усталые, взгляд тусклый.

– Давно болит? – встревоженно хмурясь, я глажу его по лицу и понимаю, что сын горит.

– Весь день…

– Почему мне не сказал? Ты же даже не пикнул!

– Не хотел, чтобы ты снова расстраивалась, – виновато признаётся сын.

– Аллах, ты горишь весь.

Я бегу за градусником и быстро ставлю его под мышку. На лбу и висках сына проступают капельки пота. Он становится вялым, а вокруг шва я замечаю покраснение. Температура – тридцать девять, и я понимаю, что его срочно нужно везти в больницу.

Выбежав из времянки, я спешу в дом Раушан-тате и умоляю её взять к себе Омара всего на одну ночь. Моя добрая хозяйка снова приходит мне на помощь и идёт за мной, чтобы оценить ситуацию.

– Срочно скорую, – говорит она.

В приёмном покое детской больницы нас сразу принимают. Врачи осматривают ногу, берут анализы, делают УЗИ. Я сижу в коридоре, сжимая руки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Предварительно говорят, что в ране инфекция, а я понятия не имею, как это могло произойти, если я всё обрабатывала по рекомендациям врача.

Но самое страшное уже в коридоре я случайно слышу, как они переговаривются друг с другом и говорят: "Главное спасти ногу...Как мы такому маленькому ее ампутируем?"

Я прижимаю руки ко рту и беззвучно кричу и плачу, пятясь назад и ударясь о стену. И следующие часы я просто схожу с ума, моля Аллаха спасти моего мальчика, прося отдать его боль мне. Я выдержу все, только бы он был здоров.

Наконец выходит хирург, и я тут же вскакиваю.

– Все хорошо. Вовремя вскрыли,. – говорит он и у меня камень падает с плеч.

– Доктор, – голос дрожит так сильно, что слова даются с трудом. – Это… это я виновата?

В голове карусель мыслей: я что-то сделала не так? Может, плохо обрабатывала шов? Или повязку поздно поменяла?

Хирург снимает перчатки и устало смотрит на меня.

– Успокойтесь. Давайте по порядку.

Я мотаю головой.

– Не могу… Он ведь уже шёл на поправку. Мы только домой вернулись. Я следила за ним. Все лекарства давала вовремя.

– Посмотрите на меня, – спокойно говорит врач.

Я поднимаю глаза, с трудом сдерживая слёзы.

– Вы ни в чём не виноваты.

– Но как тогда?

– Арматура, которой он поранился, была грязной. Такие колотые раны считаются одними из самых опасных. Во время операции мы тщательно очистили рану, удалили все повреждённые ткани, промыли её и сразу начали антибиотики. Вы сделали всё, что от вас зависело.

– Тогда почему?

– Иногда бактерии остаются глубоко в тканях. Первые несколько дней организм с ними справляется, а потом воспаление всё-таки развивается. К сожалению, это известное осложнение при подобных травмах. Оно может возникнуть даже тогда, когда и врачи, и родители всё делают правильно.

Я закрываю лицо ладонями. Слёзы текут сами собой.

– Он ведь так плакал… Говорил, что больше не хочет в больницу…

– Я понимаю. Мы очистили очаг воспаления, чтобы инфекция не распространилась дальше. Затем продолжим лечение антибиотиками. Вы приехали вовремя.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы.

– Он будет ходить?

Врач кивает.

– Да, ему придётся провести в больнице ещё какое-то время, но мы сделаем всё возможное, чтобы он восстановился без последствий.

Я молча опускаю голову.

– Спасибо… Только, пожалуйста… Сделайте так, чтобы ему больше не было больно.

Доктор уходит, а я остаюсь в коридоре одна. Сажусь на холодный пластиковый стул и, упершись локтями в колени, закрываю лицо ладонями и плачу. Внутри меня снова поднимается тяжёлая, знакомая вина. Хотя врач сказал, что я не виновата, сердце не слушает. Мой маленький мальчик снова под ножом. А я снова сижу и жду, молясь всем сердцем, чтобы Аллах смилостивился над нами.

Вскоре его переводят в палату и мне разрешают к нему зайти. Сын спит беспокойно: иногда стонет, ворочается, морщится во сне. Я держу его маленькую горячую ладошку в своих руках, время от времени вытираю ему лоб влажной салфеткой и шепчу молитвы. Каждый его вздох отзывается во мне болью.

Медсёстры заходят проверить температуру. Я киваю им, но говорить почти не могу.

Вскоре звонит Раушан-тате. Я выхожу в коридор, чтобы не разбудить Армана.

– Кызым, как он? – сразу спрашивает она заботливым голосом.

– После операции. Сейчас спит. Врачи говорят, что сделали всё как надо… – голос у меня хриплый от усталости и слёз.

– Хорошо. Слушай, Омар может остаться у меня и завтра. Всё равно суббота, пусть побудет. Я его вкусно накормлю, с аташкой поиграет. Тебе не надо сейчас разрываться между ними.

Слёзы снова подступают к глазам. Я прижимаю руку к груди.

– Раушан-тате… я даже не знаю, как вас благодарить. Вы столько для нас делаете. Пусть Аллах отблагодарит вас за вашу доброту, за ваше большое сердце. Я никогда этого не забуду.

– Ой, перестань, – мягко отвечает она. – Это нормально – помогать друг другу. Ты лучше скажи… звонила их дяде? Он ведь сильно переживает за мальчиков.

Я замолкаю на секунду.

– Нет… я не могу. Не хочу его беспокоить.

– Позвони, Асель. Он поможет. У нас у всех бывают такие периоды, когда всё разом наваливается – өмірдегі қара жолақ. Чёрная полоса в жизни.

– Когда она закончится, тате? Я уже не вижу конца…

– Ничто не бывает вечным, кызым. Всё пройдёт. И эта полоса тоже закончится. Ты сильная. А теперь позвони ему. Не держи всё в себе.

– Рахмет, тате… – тихо говорю я. – Большое спасибо.

Я возвращаюсь в палату, сажусь на стул у кровати Армана и долго смотрю на телефон. На экране – номер Алихана. Пальцы зависают над кнопкой вызова. Сердце замедляется. Что я ему скажу? Как объясню, что снова всё рухнуло? Что я не справилась даже с самым простым – уберечь сына от осложнений?

Решаю пока не звонить. Смотрю на моего мальчика, думаю о втором. Веки постепенно тяжелеют, глаза слипаются. Опустив голову на согнутые руки, я проваливаюсь в сон.

Беззвучная вибрация вытаскивает меня из сна. Шея страшно затекла, руки покалывает. На тумбочке рядом с кроватью вибрирует моя синяя «Нокиа». Взяв мобильный в руки, я вдруг вижу на дисплее надпись: «Кайнага».

Я вздрагиваю, будто током ударило. Сердце замирает на секунду, а потом начинает биться ещё быстрее. Я выхожу в коридор и принимаю вызов.

Глава 9.

Глава 9.

Две недели спустя

Тишина в мечети и благословенная, и напряжённая для нас, сидящих совсем рядом, но не касающихся друг друга. Я слышу собственное дыхание и как гулко отдаётся в груди сердце. Тихо шелестят страницы Корана в руках имама, а его негромкий голос не разрушает тишину, а становится её частью, мягко разливаясь под высоким куполом.

Он ведь знает всё. Знает, почему и в каком качестве я здесь.

Я сижу на зелёном с золотистыми узорами ковре, подобрав под себя ноги. На голове – простой белый платок, скромное платье с длинными рукавами, без единого украшения. Руки скромно лежат на коленях. Рядом, чуть ближе, чем положено постороннему мужчине, сидит Алихан. Он серьёзен и суров, как всегда: чёрные брюки, белая рубашка, тёмно-синяя такия (тюбетейка).

Перед нами имам читает суры из Корана. Его голос успокаивает и одновременно пугает. Ещё чуть-чуть – и я стану женой Алихана перед Аллахом. Его второй женой.

Прошло две недели с той страшной ночи, когда Армана увезли в больницу. К моему великому счастью, врачи сохранили ногу, но пока ему нельзя ходить. Доктор порекомендовал передвигаться только на коляске до полного выздоровления. Также потребуется реабилитация: ЛФК, специальные водные процедуры, комплекс витаминов и полный покой. Он посоветовал, если есть такая возможность, ехать в Алматы, где есть специальный центр и сильные реабилитологи.

Когда Алихан узнал обо всём, он не стал ничего говорить. Просто приехал, привёз удобную коляску, снова устроил Армана в платную палату и нанял медсестру, которая дежурила возле сына круглосуточно. Благодаря этому я могла иногда выезжать к Омару, которого в этот раз отказалась куда-либо отправлять. Мальчик и так напуган.

Алихан вновь всё взял в свои руки. И вот теперь я здесь, в мечете, рядом с ним.

Я согласилась на неке қию (никах). Переступила через себя, через свои принципы, через всё, во что верила. Согласилась от отчаяния, безысходности и чудовищной усталости. Многие, узнав, осудят меня. И будут правы. Вдова выходит замуж за его старшего брата…

Но я сделала это ради своих детей. Ради их настоящего и будущего. И потому что сама очень устала. Очень.

В голове всплывает вечер за несколько дней до никаха.

Когда Армана наконец выписали и он вернулся домой, Алихан позвонил и сказал, что заедет вечером. Мальчики уснули в девять тридцать, а кайнага появился в десять.

Я накрыла на улице под самой тусклой лампочкой – плов, горячий чай с молоком, лепёшки. Мы долго молчали. Он ел, я наливала чай. В какой-то момент кайнага поставил пиалу на стол с глухим стуком и позвал:

– Асель.

Подняв на него глаза, встретилась с его пристальным и в то же время выразительным взглядом. За рёбрами заныло от предчувствия.

– Ты подумала над моим предложением? – спросил он спокойно. – Оно всё ещё в силе.

Я молчала несколько долгих секунд, потом почти беззвучно ответила:

– Да, кайнага. Подумала.

Он не стал повторять вопрос. Просто ждал. Я потупила взор и еле слышно выдохнула:

– Я согласна… Но больше ни о чём меня пока не спрашивайте, пожалуйста. Я делаю это ради детей.

– Хорошо, – в его голосе не было радости. – Я сам всё устрою. Мы сделаем никах здесь, и я увезу вас в Алматы.

– Как скажете, кайнага.

– Асель, ты можешь больше не называть меня кайнага. Зови меня по имени.

– Я постараюсь…

В тот момент я думала только об одном: знает ли его жена, что он собирается взять вдову брата второй женой? Неужели он так жестоко с ней поступит?

Сама я ненавидела себя за это решение. Ненавидела за то, что принесу горе другой женщине. Но поверх всего – выше Зарины и её чувств – я поставила своих детей и их будущее. Я понимала это и каждую ночь просила Аллаха простить меня за этот тяжёлый выбор.

И вот сегодня этот выбор стал реальностью.

Имам заканчивает читать суру. Я чувствую, как Алихан слегка поворачивает голову в мою сторону. Его присутствие рядом одновременно пугает и даёт странное, непривычное чувство защищённости. Я не смотрю на него. Сижу, опустив глаза, и молча повторяю про себя одну и ту же молитву.

«Прости меня, Всевышний… Прости меня за всё. Но дай моим детям шанс на хорошую жизнь».

– Алихан, вы добровольно и по собственному желанию берёте Асель в жёны? – спрашивает имам, выдернув меня из мыслей.

– Да, – отвечает Алихан твёрдым, уверенным голосом.

Имам смотрит на меня и задаёт такой же вопрос.

– Да…

Священнослужитель одобрительно кивает и продолжает:

– Какой махр[3] просит невеста у жениха?

Я опускаю глаза.

– Мне ничего не нужно…

– Это необходимо, – мягко, но настойчиво говорит имам.

Алихан поворачивает голову ко мне и спокойно произносит:

– В качестве махра я обещаю своей жене дом.

Я вскидываю на него вопросительный взгляд, а он глядит на меня без улыбки, но с твёрдой решимостью. Несколько секунд мы не размыкаем зрительный контакт.

– Вы согласны с таким махром, Асель? – спрашивает имам.

– Да… – отвечаю я, не отводя взгляда от Алихана.

Имам произносит слова, которые навсегда меняют мою жизнь:

– Отныне вы муж и жена.

Затем он читает брачное дуа о благополучии новой семьи. Мы с Алиханом одновременно поднимаем ладони на уровень груди, слушаем благословение. Когда имам заканчивает, то произносит «Ауминь» и проводит ладонями по лицу, словно умывая его. Я повторяю это движение, чувствуя, как пылают мои щёки.

Первым поднимается Алихан. Он протягивает мне руку, и я, придерживая платье, встаю. Его ладонь холодная, но сильная, крепкая. В этот момент я остро чувствую неловкость: теперь перед Аллахом я – его жена.

Мы выходим на улицу, и солнце тут же слепит глаза. Алихан не пытается обнять меня, не делает никаких движений, чтобы приблизиться. И я испытываю огромное облегчение от этого.

– Собирай вещи, – спокойно говорит он, открывая для меня дверцу машины. – Завтра мы полетим в Алматы на самолёте.

– Кайна… – я вовремя прикусываю язык. Алихан бросает на меня хмурый взгляд. – Простите… Алихан. Вы серьёзно говорили насчёт дома?

– Да. Я уже его купил. С завтрашнего дня вы будете жить там.

– Спасибо вам, – приложив руку к груди, благодарю я. – Спасибо за всё.

– Садись, отвезу тебя к детям, – только и отвечает он.

Когда машина трогается, я признаюсь ему осторожно:

– Я так и не знаю, что сказать детям…

– Пока ничего не говори, – просит Алихан, глядя на дорогу. – Они ещё маленькие. Для них я – дядя. Пусть пока будет так.

Мы едем молча, и каждый погружается в собственные мысли. Тяжёлую, густую тишину в салоне первым нарушает Алихан.

– Ты ещё хочешь о чём-то спросить, но стесняешься?

Прикусываю нижнюю губу, пытаясь успокоить заведённое сердце.

– Да. Есть два вопроса.

– Задавай.

– Ваша жена… знает обо мне?

Алихан отвечает спокойно, не отрывая глаз от проезжей части:

– Да.

Я едва сдерживаю удивление.

– И она… согласилась?

– Её согласие в любом случае не обязательно, но я ей рассказал.

– И Зарина...

– То, что происходит у нас Зариной касается только нас двоих, Асель. Я не буду обсуждать ее с тобой, а тебя – с ней

Опускаю глаза. Все предельно понятно. Алихан проявляется жесткость, к которой мне нужно привыкать. Но вряд ли Зарина согласилась. У неё просто не было другого выхода…

– Второй вопрос, – напоминает он.

Я снова робею, боясь произнести это вслух.

– Я… мы…

Алихан плавно тормозит на светофоре и поворачивает ко мне голову. Он мажет неожиданно мягким взглядом по шее и лицу, вызывая внутри странные ощущения, будто теперь он смотрит на меня совсем другими глазами. Но ведь… так оно и есть. Я больше не келин для него. Я его жена, а он мой муж....только перед Аллахом.

– Я не буду тебя принуждать, Асель. Но когда придёт время, когда ты будешь готова, это случится.

Киваю, чувствуя, как внутри усиливается шторм и меня шатает на волнах. Машина снова трогается, а я смотрю в окно и думаю, что моя жизнь с этого дня изменилась навсегда. И я до сих пор не знаю, к лучшему ли?