Текст книги "Вторая жена поневоле (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 29.

Глава 29.

Сделка с совестью начинается в тот момент, когда ты говоришь свое первое «да». Ты убеждаешь себя, что все под контролем, что ты сумеешь провести четкую границу, не позволишь чувствам просочиться внутрь. Но совесть не умеет молчать, и каждый день она задает один и тот же вопрос: а какой ценой?

Я снова и снова ей отвечаю: ради будущего. Ради Армана, который снова учится ходить. Ради Омара, которому так нужен мужчина рядом. И теперь их счастливые лица становится одновременно моей наградой и моим наказанием. Потому что вместе с их улыбками в мою жизнь приходит человек, которого я хочу видеть каждый день рядом. Эгоистично? Бесспорно. Я, сама того не заметив, становлюсь той, кто крадет мужа у законной жены. Хотя все должно было быть иначе.

На следующий день после своего обещания Алихан действительно сдерживает слово. К нам приезжают двое рабочих и за несколько часов устанавливают спортивную площадку: турники разной высоты, лестницу, большую боксерскую грушу. Омар с самого утра кружит возле них, задает десятки вопросов, заглядывает через плечо, пока мужчины закрепляют последние болты.

Вечером домой возвращается Алихан. Я подмечаю, что второй день подряд он у нас, а не у Зарины, но спросить его об этом не решаюсь, потому что он ясно дал понять, что тему первой жены обсуждать со мной не будет.

Мальчишки, как всегда, встречают его во дворе. Алихан вытаскивает из машины большой пакет и вынимает детские боксерские перчатки. Омар пищит и прыгает от восторга, прижимая к груди подарок. Алихан дарит вторую пару Арману, только он взять их не может, потому что руки заняты костылями.

Я стою на крыльце, сжав пальцами деревянные перила, и молча наблюдаю за тем, как Алихан инспектирует спортплощадку, а потом учит Омара боксировать.

– Кулак не зажимай до самого удара, – спокойно объясняет Алихан. – Вот так... Теперь бей.

Омар с серьезным лицом ударяет по груше.

– Еще.

Алихан терпеливо поправляет его стойку, переставляет ноги, касается локтя, показывает движение своими руками. Омар старается, а когда делает что-то не так, Алихан поправляет, но не раздражается.

Арман сидит на траве рядом. Его костыли лежат рядом, а сам он уже надел перчатки и ждет дядю.

Алихан опускается перед ним на корточки и выставляет вперед раскрытые ладони.

– Теперь твоя очередь. Пока сними, попробуем без них, чтобы ты чувствовал удар. Бей сюда.

Арман сначала нерешительно касается его ладоней кулачками.

– Сильнее.

Следует еще один удар.

– Молодец. Еще.

Не могу сдержать улыбки, глядя на эту троицу. А вскоре понимаю, что наблюдаю уже не за детьми, а за Алиханом. Смотрю, как под футболкой перекатываются мышцы, а сильные руки двигаются уверенно. Строгое лицо сосредоточено, тело собрано и напряженно. И вдруг всплывает в памяти наша первая ночь и его обнаженный торс, накрывающий меня. Плечи, которые я гладила. Бронзовая кожа с капельками пота.

Опомнившись и раскрасневшись, захожу в дом и накрываю на стол, отгоняя видения. Да только уже не повернуть время вспять.

Этой ночью Алихан снова остается у нас. Мы ужинаем, я мою посуду, он с детьми возится в комнате. В девять я укладываю их спать и к тому моменту замечаю, что он в своей комнате. Подойдя ближе, замечаю, что дверь приоткрыта, а он ходит по спальне, говорит по телефону. Слышу имя – Санжар – его друг и партнер. Они спорят о чем-то, но без злости.

– Я послушал тебя, – говорит Алихан. – Как показало время, ты был прав. Но всё, брат. Дальше я ждать не могу, не проси.

Прикусив губу и затаив дыхание, подсматриваю за ним в щелочку. Знаю, что не должна, но меня будто суперклеем приклеивает к месту.

– Я сказал, нет, – жестко говорит он. – Я так решил. Мы с тобой выиграли время. Хватит.

И снова человек на другом конце провода возражает, а Алихан достаточно сурово высказывает свою точку зрения. И это тоже настоящий Алихан, но другой. Та часть его характера, благодаря которой сегодня у него все есть.

– Блядь, я знаю, что сам проебался. Ты думаешь, я не грызу себя этим. Но дальше будет хуже, я знаю. Надо пресечь это уже сейчас. Мы добились, чего хотели. Война – так война.

Он на взводе, рычит, как разъяренный зверь. Значит, все настолько серьезно на работе, что он собрался воевать.

Тихонько отойдя от двери, я захожу в свою комнату и все еще думаю о нем. Как бы спросить его, что его гложет, но не быть навязчивой? Понимаю, что обсуждать большие дела он не намерен, но как же хочется успокоить его.

В дверь два раза стучат. Я смотрю на нее, уже зная, кто стоит по ту сторону.

Сердце тяжело стучит, и, проходя мимо зеркала, я поправляю волосы, убрав их на одно плечо.

Алихан молча переступает порог. В спальне горит только лампа на прикроватной тумбочке. Ее теплый свет ложится на его лицо, подчеркивая напряженные скулы и усталый взгляд. Он закрывает за собой дверь и делает медленные шаги мне навстречу.

– Алихан...

Он не дает мне договорить, подходит вплотную, бережно касается ладонью моей щеки и целует. Жадно, как путник в пустыне, добравшийся до оазиса.

– Ждал, – хрипло шепчет. – Весь день ждал.

Я обнимаю его за шею, подстраиваясь, утопая в эмоциях.

Мы падаем на кровать, и сегодня он не медлит. Сегодня он совсем другой. Не спокойный, не размеренный. В каждом движении ощущается внутреннее напряжение, которое продолжает держать его даже здесь, рядом со мной. Мельком вспоминаю его разговор с другом. Короткие, рубленые фразы. Решение, которое далось ему нелегко.

Он ищет во мне утешение. Тихое убежище. Место, где можно сбросить с себя всю эту тяжесть.

Когда он входит в меня стремительно и глубоко, я подаюсь вперёд, обнимаю его и целую в плечо со всей нежностью, на которую только способна. Будто я только что нашла его кровоточащую рану и зализываю ее.

До меня доносится его утробный рык. Мой раненый зверь, что же с тобой случилось? Что тебя так мучает? Чем я могу помочь тебе?

Алихан чувствует мою ласку. Я вижу это по тому, как его дыхание становится тяжелее, а движения мягче. Он перестаёт рваться и спешить, касается губами моего лба, а ладонью – шеи. Пальцы поглаживают кожу, спускаются к ключицам, к груди. Каждое его прикосновение теперь – не жадность, а благодарность.

Между нами почти нет слов. Только дыхание, движение и жар, которым наполняется вся комната.

После мы долго лежим молча.

Я устраиваю голову у него на плече, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Он лениво перебирает пальцами мои волосы, гладит по руке.

Мне так невероятно спокойно рядом с ним, но вместе с тем так страшно. Я уже не представляю, как однажды его не окажется рядом. Если дальше моя любовь к нему будет расти, то я боюсь своих мыслей и своей темной стороны. Ведь у каждого она есть, глупо отрицать. Не способная прежде на ревность, мне кажется, я не смогу бороться с собой. Мне кажется, когда он уйдет к жене, я буду сгорать в адском огне шайтана за свои мысли.

Глава 30.

Глава 30.

Время летит незаметно, и сентябрь сменяет октябрь. Арман уже ходит без костылей, но все еще бережет себя. Омар занимается боксом – Алихан сам его записал, а Жандос возит. Наша жизнь вошла в привычную колею, и постепенно я привыкла к ритму, рутине и маленьким радостям. А радость моя – в детях и в мужчине, который стал для меня родным.

Я чувствую, что в делах у него не все гладко, но не задаю лишних вопросов. Временами он выходит из дома и говорит по телефону во дворе. Много курит. Он ночует у нас часто и каждый раз входит в мою спальню и остается до утра. В такие сладкие ночи я открываю в себе новые грани, становлюсь той, которая любит без остатка и которой дарят всю нежность, страсть, желание. О том, что делю мужчину с другой, я думаю наутро, снова и снова съедая себя.

Сегодня дети за завтраком спрашивают меня, приедет ли дядя. Я ответила им, что не знаю точно, ведь у него много дел. Тогда Омар наивно выдает:

– Мамочка, а если у дяди есть жена, почему он часто остается с нами? Она по нему не скучает?

Вилка застывает в воздухе. Опустив ее, прочищаю горло и пытаюсь найти нужные слова, но они никак не приходят. Вот он – тот самый момент, когда дети начали задавать неудобные, но резонные вопросы.

Я смотрю на серьезное лицо Омара. Он спрашивает без подвоха, просто пытается понять мир, в котором живет.

Перевожу взгляд на Армана. Тот тоже ждет ответа.

– Скучает, наверное, – тихо говорю я.

Омар хмурится.

– Тогда почему дядя здесь?

В груди становится тесно.

– Иногда взрослые оказываются в очень сложных ситуациях. Таких, которые детям пока трудно объяснить.

– Потому что они ругаются? – тут же предполагает Арман.

Я невольно улыбаюсь.

– Иногда и поэтому.

Омар задумчиво крутит вилку в руках.

– А когда я вырасту, тоже буду понимать?

– Будешь.

– И ты мне расскажешь?

Я протягиваю руку и поглаживаю его ручку.

– Обязательно. Когда придет время. Пока могу сказать только, что ваш дядя заботится о вас. Он очень любит детей.

– Мы его тоже любим! – отвечает Арман. – А ты, мамочка, любишь дядю?

Такого вопроса я не ожидала. Опускаю взгляд на мгновение, затем снова поднимаю на детей и вру:

– Я его очень уважаю.

Люблю, но сыновьям этого знать не надо.

Ближе к вечеру, когда я готовлю ужин у плиты, на кухонном столе звонит телефон. Подбежав, думаю, что это Алихан, который предупредил о приезде заранее, но нет, это неожиданно моя мать. Она знает, что я в Алматы из-за лечения Армана, но все эти месяцы не звонила, будто я не в другой город уехала, а на Луну. С таким отношением я давно смирилась, хотя до сих пор не понимаю, почему именно ко мне из всех детей она так жестока.

– А, взяла наконец, – первое, что слышу от нее.

– Мама…

– Ты что же, дура такая, творишь там, а? – неожиданно заявляет она. – Когда я перестану краснеть за тебя, бесстыжая?

Мне не нужно задавать ей встречных вопросов, чтобы понять: ей донесли о том, что я токал Алихана.

– Кто тебе сказал?

– Кудаги (сватья ) мне сказала. Позвонила и ведро с помоями на меня вылила за то, что вырастила такую дочь, как ты. Ни стыда, ни совести. Токалка, значит? Эй, – голос неприятно скрипит, – ты не токалка! Ты жалеп! Тьфу! – слышу, как она сплюнула. – Уятсыз! Намыс қайда? (каз. – бессовестная! Где твоя честь?) Сбежала с одним братом, легла под другого!

– Хватит! – вскрикиваю я в трубку, и мать останавливается. Тяжело дыша, ощущаю, как по щекам катятся горячие слезы, а живот скручивает от боли.

– Орать еще будешь на меня? – раздражается она. – Неблагодарная!

– Хватит, – цежу сквозь зубы. – Ты не звонила мне, хотя знала, что мой ребенок не может ходить. Ты даже помочь мне не могла. А теперь оскорбляешь, – я уже не могу себя остановить. – Да, я токал. Он взял меня по аменгерству. Предложил, и я согласилась, чтобы сына вылечить и будущее им дать. И что вы мне все сделаете? Ты, которой все равно на внуков и родную дочь?

– Как ты разговариваешь, иттын баласы?

Я не могу ей ответить, потому что меня душат слезы обиды. Я никогда не чувствовала ее ласку. Вся ее забота доставалась сестре и брату. Я даже отцовской любви не знала толком, потому что его в основном не было дома, он работал на хлопковых полях.

– Почему ты именно меня так не любишь, мама? Почему ты других любишь, а меня нет? Что я тебе сделала? – прижимаю ладонь к сердцу. – Ты не забрала меня, когда Мухтар украл. А когда он умер, ты не спросила, тяжело ли мне.

Она молчит, как мне кажется, очень долго. Хорошо, что дети на улице и не видят моих слез. Подхожу к окну, чтобы проверить их, и вижу, как во двор въезжает джип Алихана.

Вытираю слезы и сипло говорю матери:

– Если тебе не нравится, что я токал, лучше откажись от меня и больше не звони.

Вместо ответов я слышу короткие гудки. Я была одинокой в юности, была одинокой в браке, и сейчас, когда я люблю женатого мужчину, я сгораю от тоски и ревности.

Я торопливо вытираю ладонями щеки. Несколько раз глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, но сердце все равно болезненно сжимается. Возвращаюсь к плите и машинально беру шумовку.

Пар поднимается над казаном густыми белыми клубами. Рис уже впитал почти всю влагу, морковь стала мягкой и золотистой. Я осторожно разравниваю поверхность, цепляясь за это простое действие, чтобы сдержаться и не разрыдаться еще больше.

Хлопает входная дверь. Во дворе все еще слышны голоса детей. Омар что-то громко рассказывает, Арман смеется. Значит, они остались на улице.

– Аселя.

За спиной раздается голос Алихана, но я не оборачиваюсь. Продолжаю медленно водить шумовкой по рису, делая вид, что слишком занята.

Он подходит ближе и снова зовет меня. Закрываю глаза и отвечаю:

– Я сейчас закончу.

Не поднимая головы, убавляю огонь. Беру большую тарелку и осторожно кладу ее поверх риса с морковью. Придавливаю пальцами, чтобы она легла плотнее. Затем накрываю казан крышкой и сверху обматываю полотенцем.

Только после этого поворачиваюсь. Алихан стоит передо мной, скрестив руки на груди.

– Что с лицом?

– Ничего, – пожимаю плечами.

Он не верит, подходит ближе, касается пальцами моего подбородка и приподнимает голову.

Я пытаюсь отвернуться. Не позволяет.

– Говори.

Его голос звучит жестко, и поэтому у меня не остается сил молчать.

– Твоя мама... позвонила моей, – слова даются с трудом, губы дрожат. – Сказала ей, что я твоя токалка. Ты говорил, что меня больше не тронут...

Я судорожно втягиваю воздух.

– Я сама выбрала такую жизнь. Никто меня не заставлял. Но я не знаю, сколько еще выдержу...

Прикрыв лицо рукой, теряю контроль над эмоциями и плачу. Пусть считает это срывом или моей слабостью, но я и правда устала.

Алихан подходит ко мне, обнимает и крепко прижимает к себе. Он целует меня в макушку и молчит. Если бы у меня была возможность узнать, о чем он думает… Как бы я хотела знать.

Маленькая ремарка. Эта информация в книге не всплывет и для Асель так и останется тайной, почему мама так ее не любит. Но на самом деле мать в молодости пережила насилие и забеременела. Дочку родила, а полюбить не смогла. Потом она вышла замуж, но мужчина был отстраненым и также холодно относился к падчерице, хоть она и официально стала его дочерью. Вот такие дела.

Глава 31.

Глава 31.

Шымкент, 1998 год

*Алихан*

В полутемном зале кафе прохладно, работают вентиляторы. Он сделан под трактир – знаю один такой в Алматы. Столица, хотя и официально год как бывшая, задает моду. В Шыме, надо сказать, постарались. Только трактир и типичная восточная кухня – странное сочетание. Но готовят вкусно – тут не поспоришь. Шашлык, плов, манты.

Снимаю зубами кусок мяса с шампура, медленно жую и смотрю вроде бы перед собой, но взгляд снова сам собой уходит влево.

Она обслуживает столик у окна. Стоит вполоборота ко мне, чуть склонив голову, и записывает заказ в маленький блокнот. Мужчина за столом говорит долго, потом его друг что-то добавляет, а девушка кивает и улыбается.

Я уже третий раз за последние десять минут смотрю на эту улыбку.

Красивая. Очень красивая.

Тоненькая, худенькая, с узкой талией и толстой темной косой почти до пояса. Простая белая рубашка с короткими рукавами, черная юбка до колен, черные туфли на низком каблуке. Ничего особенного. Ни яркой помады, ни украшений, ни модной одежды, на которую обычно ведутся мужики. А глаз не отвести.

Она принимает заказ, собирает со стола большие тяжелые книги в коричневых обложках под кожу, прижимает их к груди и идет в сторону кухни.

Провожаю ее взглядом.

И не я один.

За дальним столиком сидят двое мужиков почти одного со мной возраста. А мне двадцать девять. Один поворачивает голову ей вслед, причем даже не пытается сделать это незаметно. Смотрит откровенно, с долбанным мерзким интересом, потом кивает приятелю и говорит ему что-то.

Тот оборачивается. Теперь таращатся оба.

Медленно кладу шампур на тарелку. Свернуть бы тебе шею.

Мысль возникает настолько спокойно и естественно, что я сам себе удивляюсь.

Ты кто ей вообще такой?

Никто. Вот именно. Она даже имени моего не знает.

А я знаю – Аселя. Слышал, как другая официантка ее звала.

Дверь на кухню открывается, и она появляется снова. В одной руке поднос, на нем чайник, пиалы, маленькая вазочка с конфетами. Быстро проходит через зал, ставит заказ на соседний столик, что-то говорит пожилой паре и улыбается.

Я опять смотрю и злюсь на себя.

Первый раз увидел ее здесь несколько дней назад. Зашел поесть после дороги. Выбрал это кафе случайно – просто увидел вывеску, припарковал машину неподалеку и вошел. Она подошла почти сразу, положила передо мной меню и сказала:

– Сәлеметсіз бе! Қош келдіңіз! (Здравствуйте! Добро пожаловать! )

Обычные слова. Обычный голос. А у меня внутри что-то в этот момент перевернулось.

Сердце не колотилось в лихорадке, дыхание не сперло – этой ерундой я никогда не страдал. Было другое. Странное ощущение, будто я ее уже знаю. Будто ждал именно ее.

Даже сейчас от этой мысли становится не по себе.

Я никогда не верил во всю эту херню про любовь с первого взгляда. А теперь в четвертый раз прихожу в одно и то же кафе. Ради шашлыка и плова, конечно. Усмехаюсь себе под нос. Очень смешно.

Аселя наконец направляется ко мне. Выпрямляюсь и беру шампур, словно последние несколько минут только им и был занят.

– У вас все хорошо?

Поднимаю голову. Вблизи она еще красивее. Большие темные глаза, аккуратные брови, гладкая, смуглая кожа. Несколько тонких прядей выбились у висков.

– Да, все хорошо. Рахмет.

Она кивает.

– Может, еще что-то хотите?

– Нет.

Аселя тянется к столу и забирает пустую плетеную корзинку, в которой была лепешка. Она уже собирается уйти, но я останавливаю:

– Хотя, подождите.

Вопросительно смотрит на меня и ждет.

– Принесите меню. Сейчас брат придет.

– Конечно, минутку.

Она снова улыбается. Вот ведь...

Провожаю ее взглядом до самой стойки и только потом заставляю себя отвернуться.

Беру стакан с соком и делаю большой глоток. Холодный. То, что надо сейчас, чтобы мозги на место встали.

Последнее, что мне сейчас нужно, – женщина. Особенно такая, от одного взгляда на которую в голове начинают появляться мысли, которых там вообще быть не должно.

Мне двадцать девять лет. Я не пацан, чтобы ходить в кафе из-за красивой официантки.

Тем более сейчас, когда не до этого.

Еще неделю назад я сидел в своем кабинете и думал, как расширяться дальше. А потом ночью нашу контору разнесли.

Именно разнесли.

Утром я стоял посреди офиса среди перевернутой мебели, разбитых стекол и вывороченных ящиков. Стол Санжара раскололи почти пополам. Мой телефон размолотили о стену. Документы раскидали по полу, технику разломали. Хорошо, что мы додумались положить деньги в банк.

Но мы-то сразу поняли, что нас пришли не грабить, а передать привет.

Мы слишком долго отказывались прогибаться под тех, кто решил, что может получать процент с чужого бизнеса только за то, что разрешает тебе спокойно дышать.

Девяностые. У кого сила, у того и закон. Только я платить за право работать не собираюсь. Санжар тоже. Вот мы и получили предупреждение.

После этого пришлось прикрыть контору. Временно. Распустить людей, забрать документы, кое-что спрятать и исчезнуть с привычных маршрутов, пока не станет понятно, что делать дальше.

Санжар сейчас отсиживается у родственников в Боровом. Я завтра тоже поеду туда. Чем дальше от центра, тем лучше.

Решил сначала через Шымкент. Родителей давно не видел. Мать по телефону уже месяц пилит, что сын живет неизвестно где и домой дорогу забыл. Отец, как обычно, ничего не говорит, но через нее передает, чтобы приехал.

Приехал.

И какого черта теперь сижу здесь – сам не знаю.

Точнее, знаю.

Поднимаю глаза. Асель подходитт ко мне, кладет меню на стол.

– Пожалуйста.

– Спасибо.

Она собирается уйти, но я неожиданно спрашиваю:

– Давно здесь работаете?

Асель останавливается. На ее лице появляется легкое удивление. Еще бы. За эти дни я практически ни о чем с ней не разговаривал. Заказал, поел, заплатил, ушел. Наверное, кажусь ей угрюмым типом, который приходит один, сидит в углу и смотрит так, будто ему все вокруг должны.

– Несколько месяцев, – отвечает она.

– Нравится?

Она пожимает плечами.

– Работа как работа.

Уголок моего рта дергается.

– Понимаю. Муж не ревунет?

Это вырвалось. Знаю, дебильный вопрос, но как мне еще узнать.

– У меня нет мужа. Никого слава Аллаху нет.

Аселя улыбается. И все. Мне конец. Настолько ясная мысль вбивается в голову, что хочется рассмеяться.

Она уходит, а я снова смотрю ей вслед. На этот раз не отворачиваюсь даже тогда, когда замечаю тех двух. Первый опять косится на нее. Наши взгляды встречаются.

Я смотрю прямо. Не улыбаюсь и не угрожаю. Через несколько секунд мужик первым отводит глаза и что-то говорит своему приятелю. Вопрос закрыт.

Что со мной происходит? Я ведь уезжаю завтра.

Боровое, Санжар, проблемы, бизнес, решения. Потом придется возвращаться и разбираться с теми, кто решил проверить нас на прочность. Неизвестно, чем вообще закончится вся эта история.

В моей жизни сейчас нет места ни для свиданий, ни для ухаживаний, ни тем более для серьезных отношений. Но... теперь у меня еще и «но» есть. Если удастся хотя бы за месяц все разрулить, я вернусь сюда, я найду ее и сделаю так, чтобы моей стала. Без вариантов.

Брат появляется минут через десять.

Входит неторопливо, руки в карманах, на ходу оглядывается на бармена, подходит к стойке и здоровается с ним двумя руками. Вечно у него знакомые на каждом углу.

Мухтар вообще живет так, будто впереди у него не жизнь, а бесконечное лето. Ни забот, ни серьезных планов. Заметив меня в дальнем углу, широко улыбается.

– Салам, брат.

– Салам.

Он подходит, протягивает руку. Я пожимаю ее и киваю на стул напротив.

– Садись.

– А чего так далеко забился? – Мухтар плюхается на стул. – Тут места нормальные есть.

– Мне и здесь нормально.

– Ну тебе всегда нормально там, где людей поменьше.

Хмыкаю. Это правда. Мы с ним вообще разные.

Я старше на несколько лет, но иногда кажется, что между нами не годы – целая жизнь. Мухтар веселый, легкий, несерьезный. Может последние деньги спустить за вечер, а утром пожать плечами и сказать, что заработает еще. Может познакомиться с человеком пять минут назад и уже называть его другом. Может пропасть на два дня, а потом заявиться домой с каким-нибудь идиотским рассказом, над которым мать сначала ругается, потом смеется.

Балду гоняет, одним словом. Пока молодой – ладно. Но всю жизнь так не проживешь.

Когда эта херня закончится и мы снова откроемся, надо будет заняться им.

Я давно думаю открыть филиал здесь, в Шымкенте. Если все пойдет как надо, так и сделаю. Муху к себе заберу. Пусть работает. Деньги зарабатывает, в дела вникает, учится отвечать хотя бы за что-нибудь, кроме собственного зада.

К столу подходит Асель, останавливается рядом, кладет меню перед Мухтаром.

– Здравствуйте. Добро пожаловать.

Он наконец открывает меню, быстро пробегается глазами по странице.

– Шашлык давайте. Две палки. Оливье, – листает дальше. – И пиво.

– Какое? Есть «Жигулевское» и «Шымкентское».

– Шымкентское давайте. Я патриот.

Она записывает заказ. Мухтар уже потерял к ней всякий интерес и, своровав кусок огурца с тарелки, жует его.

Я же смотрю на нее. Аселя заканчивает писать, поднимает глаза и на секунду встречается со мной взглядом.

– Вам что-нибудь не принести?

– Нет, спасибо.

Она забирает меню и уходит. Мухтар даже не оборачивается. Ему другие девушки нравятся, более раскрепощенные, открытые.

– О чем хотел поговорить? – спрашивает брат, вальяжно откинувшись на спинку стула.

За последние годы я слишком привык думать перед тем, как говорить. Что можно сказать. Кому. Сколько.

Даже родным теперь всего не расскажешь. Чем меньше знают, тем спокойнее спят.

– Мне уехать надо.

– Куда?

– Неважно.

Он сразу перестает улыбаться. Не дурак. Разгильдяй – да. Но не дурак.

– Надолго?

– Не знаю. Может, на неделю. Может, на месяц.

– Что-то случилось?

Беру стакан, делаю глоток сока и ставлю обратно.

– Сложные времена сейчас, Муха.

Он молчит, все понимает. По телевизору каждый вечер показывают, что в Алматы разборки, убийства, рэкет.

– Я оставлю родителям деньги, – продолжаю. – Если что-то понадобится, поможешь.

– Само собой.

– И еще кое-что.

Мухтар приподнимает бровь. Я перевожу взгляд на Аселю.

Она стоит возле барной стойки и разговаривает с парнем.

– Видишь девушку?

Мухтар оборачивается.

– Какую?

– Официантку, которая у тебя заказ приняла.

Он смотрит туда несколько секунд.

– С косой?

– Да.

Мухтар переводит взгляд на меня.

– Ну.

– Асель зовут.

На лице брата появляется интерес.

– И?

– Присмотри за ней.

Он моргает.

– Чего?

– Месяц присмотри. Пока меня не будет.

Мухтар медленно расплывается в улыбке. Я уже знаю эту улыбку.

– Ты чего лыбишься?

– Ничего.

– Муха.

– Да понял я, понял. Втюрился, что ли?

Смотрю на него. Улыбка становится еще шире.

– Ты ее хоть знаешь?

– Достаточно.

– Сколько?

– Какая разница?

Мухтар тихо смеется.

– Пиздец, брат. Вот от тебя не ожидал.

– Чего ты не ожидал?

– Да ничего. Просто ты же у нас... – он машет рукой, подбирая слово, – бизнесмен. А тут официантка с косой.

Челюсть невольно напрягается.

– Следи за языком.

Мухтар сразу поднимает ладони.

– Все-все.

Несколько секунд молчим. Я снова смотрю на Асель, которую кто-то зовет, а она отвечает на ходу: «Сейчас, минуточку».

Слишком открытая, беззащитная и красивая. Я хотел бы ее забрать прямо сейчас, но как, когда вокруг нас начинает твориться черт знает что?

– Я потом ее засватаю, – говорю спокойно.

Мухтар перестает улыбаться. Смотрит на меня уже иначе. Понимает, что я не шучу.

Я и сам только сейчас произношу это вслух. Как будто решение принято давно, просто я еще не успел его осознать.

– Жениться хочешь? – уточняет брат.

– Хочу.

– А она знает?

Смотрю на него.

– Пока нет.

Мухтар фыркает.

– Нормально.

– Узнает.

– Ну это главное.

– Сейчас я не могу к ней лезть. И тем более не могу начинать что-то, а потом исчезнуть. Неизвестно, кто за нами смотрит и что им взбредет в голову. Если поймут, что она мне небезразлична...

Не договариваю. И так понятно.

– Думаешь, настолько серьезно?

– Я не думаю. Я не хочу проверять.

В наши дни проверять такие вещи на собственной шкуре могут только идиоты.

Сегодня тебе громят офис. Завтра поджигают машину. Послезавтра находят того, кем можно тебя прижать. Поэтому никакой женщины рядом со мной сейчас быть не должно. Любовь – это слабость.

– Просто присмотри, – повторяю. – Издалека. Чтобы никто не обидел. Чтобы домой нормально уходила. Если что-то случится, разберешься и дашь мне знать.

– Куда дать знать, если ты даже не говоришь, куда едешь?

– На пейджер.

Он кивает, и через секунду к нам снова подходит Аселя, ставит перед Мухтаром тарелку, приборы, холодную бутылку пива и стакан.

– Шашлык и оливье через несколько минут будет.

– Спасибо, красавица, – бросает Мухтар привычно.

Медленно поднимаю на него глаза. Он замечает, кашляет.

Асель непонимающе смотрит сначала на него, потом на меня, а затем уходит. Мухтар ждет, пока окажется подальше, и говорит:

– Все, понял. Даже смотреть нельзя.

– Смотреть можешь. Руками не трогай.

Он давится смехом.

– Да на хрена она мне нужна? У меня своих хватает.

– Вот и хорошо.

Через сутки меня уже здесь не будет. Может, через месяц вернусь. Может, раньше. Но вернусь обязательно.

Закрою вопросы с конторой. Разберусь с рэкетирами. Поставлю все обратно на ноги. А потом приду сюда и нормально познакомлюсь, по-человечески.

Алихан в 1998

Асель в 1998