Текст книги "Вторая жена поневоле (СИ)"
Автор книги: Лия Султан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Глава 4.
Глава 4.
В последние дни мне кажется, что наступившая в моей жизни черная полоса только чернеет и чернеет. Я не перестаю думать о словах свекрови о том, что детям будет лучше в Алматы, в полной семье кайнаги, где за четыре года так и не родились дети. Свою абысын, то есть жену Алихана, я толком не видела. На похороны Мухтара она приезжала и везде ходила с ене. Знаю только, что тоже алматинка – очень красивая, белолицая, стройная и высокая. Красавица Зарина.
Пока дети бегают с друзьями за калиткой, я сижу во дворе под яблоней и чиню их одежду. Как бы я ни отгоняла дурные мысли, они лезут и лезут в голову, вытесняя все светлое, что было за последние дни: рисунки детей, которые они принесли из сада, наши объятия, каждую ночь, когда, засыпая, они шепчут по очереди: «Анашым, я люблю тебя», или сегодняшнее воскресное утро, когда я напекла им блинчиков и они уплетали их за обе щеки.
И вдруг... шум со стороны калитки. Вбегает Омар – весь бледный, как мел, а глаза круглые, растерянные.
– Анашым, анашым! – кричит он сквозь слезы.
Я мигом поднимаюсь, все бросив, и бегу к нему.
– Что случилось, Омар? Где Арман?
– Арман... Арман... – задыхается. – Бежим, – берет меня за руку и ведет на улицу.
Мы пробегаем мимо трех домов, заворачиваем за угол, и мои глаза раскрываются от ужаса. За детскими спинами я сначала вижу маленькую босую ногу и наконец лицо Армана.
– Арман! – истошно кричу я, увидев лежащего на земле сына в окружении детей из округи. Его маленькую ножку проткнул насквозь кусок арматуры, и вокруг кровь... много крови.
– Анашым... – плачет он и бледнеет на моих глазах.
– Скорую вызовите! – ору я на всю улицу. – Пожалуйста, вызовите скорую!
Я дурниной кричу, прижимая к груди моего мальчика, и шепчу ему, что все будет хорошо, сейчас приедут врачи и помогут ему. Я боюсь поднимать его, чтобы железо не вошло глубже. Он уже не может говорить и как будто засыпает, но я громко прошу его не закрывать глаза, не уходить, бороться...
В этот момент я молюсь не только Аллаху, но и всем богам на земле. Он сейчас такой маленький, такой хрупкий, как в те дни, когда я их обоих держала на руках и убаюкивала.
Со дворов выбегают соседи, кто-то говорит, что скорая уже едет, кто-то ворчит, что рано или поздно на эту арматуру кто-то должен был налететь, кто-то из мужчин спрашивает, как это случилось.
Детские голоса перебивают друг друга, пока один из мальчишек не говорит:
– Заман сказал Арману и Омару, что их мама «жалеп» (каз. – проститутка, распутница), потому что к ней мужчины приезжают.
– ...И Арман с ним подрался, – добавляет другой мальчишка. – Заман толкнул его, и он упал сюда.
– Мама, – зовет меня сын и замолкает, а я еще сильнее прижимаю его к груди и целую в лоб.
Я потеряла счет времени.
Кажется, прошла вечность, а на самом деле всего несколько часов. Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, и мои глаза прикованы к одной точке. Где-то там, на другом этаже, лежит мой сын. Мой маленький Арман.
Операция закончилась. Мне сказали, что кусок арматуры извлекли, рану зашили, потерю крови восполнили. Но он еще не очнулся. Он в реанимации, и я не могу к нему зайти. Только сидеть здесь и ждать. Ждать, когда кто-нибудь выйдет и скажет: «Все хорошо. Он пришел в себя».
Я смотрю в одну точку на серой стене с трещинами и облупившейся штукатуркой. Мое тело онемело. Спина затекла, ноги как вата. Я даже не чувствую голода или жажды – только давящую боль внутри, которая разрастается и растекается по венам черными полосами.
Омара забрала к себе Раушан-тате. Когда я садилась в скорую вместе с Арманом, Омар так кричал, так рвался за мной, что у меня сердце разрывалось на куски. Я выскочила на секунду, обняла его мокрое от слез лицо и сказала:
– Мы вернемся, балам. Все будет хорошо. Ты будешь слушаться Раушан-тате, хорошо? Я скоро приеду. С Арманом. Обещаю.
Он кивал, захлебываясь рыданиями, а я уже бежала обратно к машине.
Теперь я сижу здесь и чувствую, как за одну эту ночь постарела на десять лет. Вспоминаю, как в детстве Арман всегда был моим защитником. Ему было всего четыре, когда Мухтар, выпив лишнего, в очередной раз замахнулся на меня. Арман выскочил между нами, раскинул свои крошечные ручонки и закричал: «Не трогай маму!» Тогда Мухтар опешил, а я схватила сына и убежала в другую комнату. Даже сейчас, когда такой же ребенок оскорбил меня, он бросился защищать мою честь. Мой маленький джигит. Он не должен был.
Я прижимаю ладонь к лицу, пытаясь сдержать слезы, но они все равно текут сквозь пальцы.
Медсестры проходят мимо, не обращая на меня внимания. Я здесь уже так долго, что они привыкли. Наверное, такие, как я, – матери с больными детьми – сидят здесь каждый день. Часами. Сутками.
Где-то глубоко в груди теплится надежда, что скоро все будет хорошо. Что врач выйдет и скажет: «Он очнулся, переводим в палату». Но время тянется мучительно медленно.
Веки тяжелеют. Я клюю носом, потом резко вскидываю голову, заставляя себя не спать. Нельзя спать. Я должна быть здесь, когда он откроет глаза. Он должен увидеть меня первой. Он должен знать, что я рядом.
Но тело предает. Усталость наваливается, и я снова закрываю глаза. Проваливаюсь в липкое, тревожное забытье, где кто-то кричит, где я бегу по темной улице, где арматура торчит из земли, как кровавый клык...
И вдруг сквозь сон я чувствую тепло. Чужую руку на своем плече.
Я резко открываю глаза.
В больничное окно бьют первые лучи солнца. Они скользят по моему лицу, и я щурюсь, не сразу понимая, где нахожусь. А потом поворачиваю голову и вижу кайнагу Алихана.
Он стоит рядом со мной, и его широкая ладонь лежит на моем плече. Брат мужа выглядит так, будто не спал всю ночь. Он приехал из Алматы за одну ночь.
– Аселя, – только и говорит он.
Я встаю. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, не давая упасть.
И тут меня прорывает.
От переполняющих чувств – усталости, страха, отчаяния – я начинаю плакать. Слезы текут ручьем, я закрываю лицо ладонями и всхлипываю, не в силах остановиться.
В следующую секунду я чувствую, как сильные мужские руки обнимают меня. Прижимают к себе. Одна его рука лежит на моей спине, другая – гладит мои волосы, путаясь в прядях.
– Тише, тише, – говорит он хрипло. – Я здесь. Я помогу.
Я утыкаюсь лицом в его грудь и плачу, плачу, выплескивая весь тот ужас, что накопился за последние часы. Я забываю про свекровь, про ее угрозы, про то, что Рамазановы хотят забрать детей.
Я помню, как вчера, когда мы уже были в больнице, я связалась с Раушан-тате по городскому телефону и попросила взять мой телефон, найти там контакты кайнаги и рассказать ему все. Я попросила через Раушан-тате помощи у Алихана Рамазанова.
И вот он здесь.
Я поднимаю голову, встречаюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его темных глазах я вижу такую силу и решимость, что мне становится легче.
– Как он? – спрашивает Алихан.
Я вытираю слезы и пытаюсь успокоиться.
– Операция прошла... – голос срывается. – Но он еще не очнулся. Он в реанимации.
Я замолкаю, боясь произнести вслух то, что крутится в голове: а вдруг он не очнется?
Алихан сжимает мои плечи, заставляя смотреть на него.
– Он очнется, – говорит он твердо, не оставляя места сомнениям. – Не думай о плохом. Кто лечащий врач? Я поговорю с ним. Деньги у тебя уже просили?
– Нет, – растерянно мотаю головой.
– Я все устрою.
Глава 5.
Глава 5.
Вынужденная мера, на которую меня подтолкнул несчастный случай с Арманом, – отправить Омара в аул к моим родителям. У меня с ними натянутые отношения после того, как меня украли, и после позора на похоронах Мухтара. Мы друг друга не понимаем, но от безысходности мне не к кому было обратиться.
Брат приезжает в город, чтобы забрать Омара на неделю, пока Армана не выпишут. Омар обижен, плачет, цепляется за меня, просит не оставлять. Я глажу его по голове, целую, говорю, что ата и аже (бабушка и дедушка ) живут рядом с речкой, он сможет там купаться, а через неделю я заберу его. Конечно, я была бы рада оставить его с Раушан-тате, но они с мужем работали с утра до вечера, а злоупотреблять их добротой было стыдно.
Родители в который раз сказали мне, что я как была непутевой, так и осталась такой. И как жена не знала о мошенничестве мужа, и как мать недоглядела за своим ребенком. Я проглотила, как всегда. Сейчас мне очень нужна была их помощь, о поддержке я и не мечтала.
Скрепя сердце, я сажаю Омара в маршрутку и плачу, пока она отъезжает от вокзала, а мой сынок – мой чувствительный, добрый мальчик, прилипнув к окну, машет мне рукой, всхлипывая и зовя меня:
– Анашым...Мама...мама.
Ненавижу ли я себя в этот момент? Да. Невероятно.
Затем я сажусь на автобус и доезжаю до детской больницы, где лежу вместе с сыном. По дороге в палату заглядываю в ординаторскую, чтобы поговорить с врачом, но останавливаюсь у двери и в щелочку вижу двух курящих женщин. Одну из них я узнаю – это старшая медсестра.
– Ну что там, наши блатные из десятой? – они говорят о нас с Арманом.
– Да, нормально. Дядька у них башлевый, всю больницу на уши поднял. До главного добрался. Теперь нас каждый день по два раза о нем спрашивают.
– Я видела его, – другая женщина затягивается и выпускает дым изо рта. – Красивый мужик. Породистый, как черный конь. А если при бабках – вообще красота. Женатый?
– Да кто его знает? – смеется медсестра. – Но такие на дороге не валяются. Как говорится, красивый муж – чужой муж.
– К такому не грех и токалкой пойти, – усмехается она. – Ты его приласкаешь, он тебя обеспечивает. Сама знаешь, какие у нас зарплаты. А так хочется женского счастья.
– Токалкой? Ой, скажешь тоже! Разве это счастье – второй женой идти? – женщины смеются, а мне становится не по себе, и я спешу в палату.
Слышал бы их кайнага – это бы ему явно не понравилось. Он человек серьезный, немногословный, полная противоположность покойному брату. Тот любил поболтать, повеселиться, разбрасывал деньгами, заработанными, как потом выяснилось, нечестным путем.
Арман, увидев меня, радуется, тянет ко мне ручки, обнимает. Нога забинтована, ему каждый день делают перевязки и уколы. Он стойко все выносит, но приходится его держать, чтоб не дергался. Кайнага устроил нас в хозрасчете, то есть в платной палате с отдельным душем, туалетом, холодильником и телевизором. Арман смотрит мультфильмы, а я вроде бы и смотрю в экран, но думаю об Омаре. Как там мой мальчик? Ехать еще час, как он выдержит? Сердце разрывается от того, что я пошла на эту вынужденную меру, но деваться некуда: Арману только шесть, я не могу оставить его одного в палате. Самое сложное – принимать решение, основываясь на выборе.
Ближе к тихому часу в нашей палате неожиданно раздается стук, и входит кайнага Алихан. В руке у него прозрачный пакет с фруктами и еще один – с какой-то серой коробкой. Арман приподнимается на локтях и улыбается.
– Ага! – радуется сын.
– Привет, Арман, – Алихан подходит к сыну и гладит его по голове. – Как себя чувствуешь?
– Хорошо!
– Молодец. Мужик. Это тебе, – он вытаскивает из пакета коробку, и у Армана загораются глаза.
– Ух ты! Мама! – сын переводит восторженный взгляд на меня. – Это же «Нинтендо Гейм Бой», – показывает он на портативную игровую приставку.
– Классно, – слабо улыбаюсь я. – Что надо сказать?
– Рахмет, ага.
– На здоровье. Надо же как-то коротать время в больнице. А этот передашь Омару, – он протягивает мне еще одну точно такую же коробку.
Пока Арман увлеченно распаковывает подарок, я принимаю из рук Алихана пакет с фруктами и ставлю его на стол.
– Рахмет, кайнага. Если бы не вы, не знаю, что бы с нами было. Вас нам послал Аллах, – говорю искренне, прижав руку к сердцу.
Алихан смотрит на меня несколько секунд и наконец говорит:
– Арман, у тебя сейчас тихий час? Ты пока поспи, а мы с мамой поговорим. Аселя, пойдем.
– Но как же Арман один?
– Медсестра за ним присмотрит. Я договорился.
Интуитивно чувствую, что речь пойдет о детях и предложении его мамы. Но я соглашаюсь, потому что этот человек действительно многое делает для своих племянников, и я буду ему благодарна по гроб жизни.
Мы выходим за пределы больницы, я семеню за ним и останавливаюсь у черного внедорожника. Алихан открывает мне пассажирскую дверь и велит садиться. Я вопросительно смотрю на него, а он невозмутимо заявляет:
– Поедем в одно место пообедать.
Я все-таки сажусь в машину и всю дорогу молчу, чувствуя себя неуютно. Ему звонят на мобильный, он отвечает, держа руль одной рукой. Искоса и украдкой наблюдаю за ним. Раньше я его сильно боялась, теперь мне кажется, что он единственный, кто действительно может нам помочь, не прося ничего взамен.
Через пять минут мы останавливаемся у нового ресторана. Я даже не помню, когда в последний раз ходила в кафе и водила туда детей. Почему-то сразу вспомнилось, как я работала официанткой и сильно уставала к концу дня.
Я вновь иду за кайнагой, опустив голову. Администратор ведет нас в отдельную комнату, мы садимся за стол, перед нами кладут меню, которое я даже не решаюсь открыть.
Алихан заказывает за нас двоих, я лишь прошу стакан воды, потому что в горле страшно пересохло. Когда официант забирает меню, кайнага просит его не беспокоить пятнадцать минут и не входить. Парень понимающе кивает, а я уже готовлюсь к серьезному разговору, где мне снова придется отстаивать свое право на детей.
– Сегодня отправила его в аул к родителям. На неделю, пока Армана не выпишут.
Алихан молча кивает, его лицо остается спокойным, я даже не берусь читать его – бессмысленно.
– Неделю назад приезжала ваша мама, – решившись, говорю откровенно. – Просила отдать детей вам и вашей супруге...
Алихан хмурится, прочищает горло и хрипит:
– Это все мамина самодеятельность. Я знал, что она поедет к вам, но думал, просто посмотреть на внуков хочет. А когда она мне все рассказала – разозлился. Я не собираюсь отнимать у тебя детей, Асель. Что за бред? Ты – хорошая мать. Я вижу, как они тебя обожают, – он делает долгую паузу. – Я говорил с вашим участковым.
Сердце стучит чаще. Неужели узнал? Не удивлюсь, если тот сказал о причинах детской драки. Сам ребенок не мог додуматься до такого, он, скорее всего, услышал, как обо мне говорили его родители.
– Кайнага, я не знаю, почему обо мне разносят такие слухи... Я не виновата. Я чиста перед Аллахом.
Алихан останавливает меня коротким жестом.
– Я тебе верю, Асель. Не нужно оправдываться. Но ты же понимаешь, что дети не должны жить в таких условиях и в таком окружении?
Я опускаю глаза. Слова жгут, потому что он прав.
– Я не отдам их.
– Я их и не собираюсь отбирать, – спокойно отвечает он. – Я хочу помочь вам. Это мой долг как их дяди.
– Я обещаю, что найду другое жилье и хорошую школу. Я смогу их сама воспитать и поставить на ноги.
– Ты не против, я закурю? – спрашивает он.
Мотаю головой, поджав губы. Алихан встает, отходит к открытому окну и достает из кармана брюк пачку сигарет неторопливым, уверенным движением. Большим пальцем выбивает одну сигарету и ловко подхватывает ее губами.
Темные глаза становятся еще тяжелее, взгляд уходит вдаль, будто он мысленно перебирает варианты, просчитывает последствия или пытается заглушить раздражение. Между густыми бровями залегает глубокая складка.
Щелчок зажигалки резко разрезает тишину. На миг теплое оранжевое пламя подсвечивает суровые скулы, черные усы и бороду.
Алихан слегка прикрывает огонь ладонью, наклоняет голову и подносит сигарету к пламени. Делает глубокую, медленную затяжку. Кончик сигареты вспыхивает ярко-алым, а его широкая грудь едва заметно поднимается.
Он не торопится выпускать дым. Несколько секунд просто стоит неподвижно, засунув свободную руку в карман брюк, и кажется, вместе с первой затяжкой кайнага собирает мысли в единое целое. Затем медленно выдыхает, и дым лениво скользит мимо его лица, не смягчая сурового выражения.
Молчание и выражение лица Алихана меня пугают до невозможности дышать. Это скорее короткая пауза перед тем, как принять очередное тяжелое решение. И когда сигарета оказывается между его длинных пальцев, кажется, он наконец говорит:
– Я могу и дальше отправлять тебе деньги. Могу снять вам здесь квартиру. Или, – он останавливается и снова курит, – или вы можете переехать в Алматы, где больше возможностей. Дети пойдут в хорошую школу, на секции и кружки: плавание, английский, шахматы... Всё, что захотят. Понимаю, здесь тоже есть, но там возможностей намного больше. Я хочу дать своим племянникам все, что могу.
– Спасибо вам, кайнага, – поднимаю на него взгляд, который он ловит и не отпускает.
Понимаю, что Алихан прав. Сейчас я не могу дать им того, о чем он говорит. А их дядя может – у него бизнес, деньги, связи. И детей своих пока нет. Поэтому, переступив через свою гордость, я соглашусь переехать в Алматы, начать все заново на новом месте, но буду работать, чтобы закрыть перед ним этот долг.
– Вы правы, кайнага... Но я не хочу злоупотреблять вашей добротой. Я буду всю жизнь вам обязана за то, что вы делаете. Я найду работу, как только мы переедем. Буду сама оплачивать наши расходы, а если вы поможете с жильем на первое время, потом обязательно все верну. Не сразу, может быть, но верну. Мы не будем сидеть у вас на шее.
Алихан молчит несколько секунд и задумчиво курит.
– Не надо мне ничего возвращать, Асель, – тихо говорит он. – Но есть то, о чем я действительно хочу тебя попросить. Согласишься – и у детей, и у тебя будет все, что ты захочешь. Деньги, возможности, моя защита. В будущем я отправлю их учиться за границу, если они захотят. Я воспитаю их как своих сыновей.
Я медленно поднимаю на него глаза.
– Я не понимаю... На что я должна согласиться?
Алихан смотрит прямо и без улыбки.
– Стань моей женой. Я хочу забрать тебя по аменгерству.
Глава 6.
Глава 6.
Арман спит на больничной койке, приставка лежит рядом – он уснул, прижимая ее к груди. Я смотрю на его перевязанную ножку, на все еще бледное лицо и едва подрагивающие во сне ресницы. Маленькие пальчики в моей ладони такие хрупкие и тонкие, что сердце щемит.
А в родном ауле, за сотню километров отсюда, тоже спит другой мой сын, которого я отослала. Брат написал, что они доехали, и Омар долго плакал, а потом уснул, обессилев.
Я чувствую себя предательницей, выбравшей одного вместо другого. Я люблю их одинаково сильно, я живу сейчас только для них, но как же болит сердце за то, что каждый день приходится выбирать.
Аллах, как же невыносимо больно!
Сжав ладошку Армана, не могу сдержаться. Слезы снова стекают по щекам, а в ушах снова звенит предложение Алихана… Слова, из-за которых я ушла из ресторана, не выдержав. Моя совесть до сих пор кричит: «Так нельзя». Что происходит с его совестью, мне неведомо, но после моего побега он приезжал, простоял под окнами палаты недолго, пообщался с заведующим за моей спиной и уехал.
И сейчас, сидя в тишине и темноте, я вспоминаю, как кайнага сказал:
– Стань моей женой. Я хочу забрать тебя по «аменгерству».
В тот момент я застыла, поймав его суровый взгляд. То, что он только что сказал, не могло быть правдой, и я ущипнула себя, чтобы проснуться… Но нет, это был не сон.
– Что вы говорите, кайнага? Нет!
Он сделал еще несколько затяжек, выпустил дым в открытое окно и затушил окурок о стеклянную пепельницу. Все это заняло несколько секунд, за которые я медленно сгорала, потому что не верила в то, что услышала.
– Ты правильно все услышала, Аселя, – Алихан возвращается за стол и кладет на него сложенные в замок руки. – По «аменгерству» я могу взять тебя с детьми. Они должны остаться в роду отца, я позабочусь о них и о тебе.
Судорожно вспоминаю, что я знаю про аменгерство. Ажека (бабушка) рассказывала, что муж ее сестры погиб в Великую Отечественную войну, и она осталась с тремя маленькими детьми. Его брат вернулся живым и невредимым, поэтому аксакалы велели ему взять в жены вдову брата по древнему кочевому обычаю «әмеңгерлік», при котором вдова переходила под шанырак* брата покойного мужа, а дети оставались в одной системе рода.
Обычай возник для защиты вдовы и детей, когда в кочевом обществе женщине было тяжело выжить одной в степи, поэтому семья мужа брала на себя ответственность за нее и детей, чтобы они не погибли от голода, холода и набегов. И даже если брат уже был женат, он забирал вдову второй женой, которую называли «токал».
– Кайнага, – голос, как и все тело, дрожал, – как вы можете предлагать такое? Вы женаты…
– Именно поэтому я говорю тебе всё сразу, ничего не скрывая.
Он смотрел мне прямо в глаза. В его взгляде были спокойствие и тяжесть, черные брови сведены к переносице, плечи и лицо напряглись, скулы заострились.
– Я не предлагаю тебе быть любовницей, Аселя. Я предлагаю тебе стать моей женой перед Аллахом.
Сердце, которое только секунду назад бешено стучало, вдруг остановилось. Я перестала его чувствовать.
– Что?
– Мы сделаем «неке қию» (никах). Всё будет по шариату. Ты станешь моей второй женой…
– Токал?
Он молча кивнул.
– Я заберу тебя с детьми в Алматы. У вас будет свой дом. Мальчики будут жить рядом с тобой, расти на моих глазах, учиться в хорошей школе, затем в университете. Я буду отвечать за вас так же, как отвечаю за свою семью.
Я медленно покачала головой, глотая слезы.
– Нет… Нет… Это невозможно…
– Почему? – его спокойствие меня убивало.
– Потому что я вас не люблю. Потому что у вас есть жена! – отчаянно и сипло ответила я.
Его челюсть едва заметно напряглась.
– Есть.
– И вы хотите привести в дом другую женщину?
– Не в её дом.
Он произнес это настолько ровно и хладнокровно, что мне стало ещё страшнее.
– Я куплю отдельный дом. Вы будете жить там. Никто не побеспокоит тебя или мальчиков. Я дам вам все, что требуется: помощницу по дому, водителя, репетитора.
– А ваша жена?
Несколько секунд Алихан молчал, а я думала: «Аллах, что же ты делаешь?»
Я знала, что некоторые мужчины тайно заключают никах со второй женой. Закон такого брака не признавал, но и за сам никах никто не сажал. Слышала такие истории, но всегда казалось, что это происходит где-то далеко, в чужих семьях. Никогда не думала, что однажды сама окажусь по другую сторону.
– Об этом тебе не надо думать. Её согласие для никаха не требуется.
– Но она же живой человек! Зачем причинять ей такую боль?
Он отводит взгляд, горько усмехается и снова возвращается ко мне.
– Я не буду посвящать тебя в подробности своего брака. Но сейчас мне приходится выбирать между её спокойствием и судьбой детей моего брата.
– Это не ваш выбор! Это не ваши дети!
– Это мой выбор и мои племянники! В них течет и моя кровь. И давай начистоту. Арман удивительно похож на меня. Ты думаешь, я позволю ему или Омару расти в бедности?
Он произнес это мрачно и так твердо, что дышать становится почти невозможно.
– После смерти Мухтара ответственность за его сыновей легла и на меня тоже.
– Взять ответственность – не значит жениться на вдове!
– Иногда значит, особенно если так велит обычай.
Я резко поднялась со стула.
– Нет! Это было сто лет назад. Сейчас другое время. Я сама могу работать. Сама воспитаю детей.
– Пока можешь.
Его слова сильно обожгли.
– Что это значит?
– Сегодня ты ночуешь в больнице с одним сыном. Второго пришлось отправить за сотню километров в аул, потому что тебе некому помочь.
Потупив взгляд, я смотрела на свои трясущиеся руки и понимала – он прав, но слышать это больно.
– Это временно…
– Конечно. Сегодня временно. Завтра заболеет второй. Потом школа, потом ещё что-нибудь. Ты одна, Асель. Тебе никто здесь не помогает, даже твои родители.
– Я справлюсь.
– Не сомневаюсь. Но давай начистоту: ты не защищена. Красива и беззащитна, и мужчины могут тебя обидеть.
Он сказал это без насмешки, но я тут же вспомнила, как кайнага спас меня от Бекзата и увидел меня в таком виде, что до сих пор стыдно.
– Почему ты должна справляться одна, если у твоих мальчиков есть род?
Внутри меня все дрожит, звенит и сопротивляется.
– Я не хочу быть причиной чужого несчастья. У вашей жены есть чувства! Есть достоинство! Как она должна жить после того, как муж приведёт вторую жену?
Алихан молчал несколько секунд, а затем ответил четко:
– Я не собираюсь унижать ни одну из вас.
– Это невозможно.
– Возможно, если каждый знает своё место и соблюдает правила.
– Нет… – покачала головой. – Я так не смогу. Я не вещь, чтобы меня передавали от одного брата к другому. Или вы не помните, как я попала в вашу семью?
В его взгляде впервые мелькает нечто, похожее на боль и горечь.
– Помню. Я все помню. И я не знал о том, что он хочет тебя украсть.
– Тогда почему вы сейчас предлагаете мне такое?
Он задержал на мне долгий, тяжелый взгляд и сказал:
– Это единственный способ защитить тебя и детей. Возможно, если бы я тогда дал денег Мухтару, он был бы жив и у мальчиков был отец. Это одна из причин.
Меня затрясло. Наверное, он чувствует свою вину за то, что случилось, но он здесь ни при чем. Мухтар так жил…
– Вы не виноваты в его смерти.
– Не виноват, – согласился он. – Но сейчас я хочу, чтобы его дети жили лучше, а не в бедности, Асель. Я не хочу, чтобы они бесцельно шатались по улицам и дрались, как беспризорные волчата. У них должно быть другое будущее. И будет.
– Но вы ведь можете просто нам помочь? – спросила я в лоб. – Без этого? Зачем нам делать никах?
Алихан долго молчал, не сводя с меня тяжелого, испытующего взгляда.
– Если ты станешь моей женой, тебя больше никто не тронет. Не посмеет, потому что будут знать, чья ты жена. И тебе не придется краснеть перед детьми за слова.
Последнее заявление полоснуло больнее любого оскорбления. Я невольно опустила взгляд. Кайнага сказал именно то, чего я боялась больше всего. Если он говорил с участковым, значит, знает, как назвал меня соседский мальчик.
К сожалению, в такой реальности живут мои дети. И как бы я ни билась, изменить её у меня пока не получается. Сил уже не осталось, я выдохлась, подняла с пола сумку и сказала ему, стирая слезы ладонью:
– Я хочу уйти. Мне надо к Арману.
И вот я здесь, у постели сына, думаю о его предложении, о настоящем и будущем, о том, что я могу им дать, и готова ли я пойти на жертвы ради нашей сытой жизни. Готова ли я переступить через себя и свои принципы? И что страшнее: предать себя, стать причиной несчастья другой женщины или лишить детей будущего?
Но за этими вопросами я упустила главное: если кайнага хочет взять меня второй женой, что он вкладывает в это помимо помощи детям?
