Текст книги "Вторая жена поневоле (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 39.

Глава 39.

Несколько дней спустя

За окном снова идёт дождь, но на кухне тепло и уютно. Над чашками с горячим чаем поднимается прозрачный пар. В центре стола на большой тарелке лежат ещё горячие, пышные, с хрустящими краями оладушки. Рядом стоят пиалы со сметаной и вареньем.

Омар съедает уже не помню какую по счёту, хотя перед этим уверял, что больше не может.

– Последняя, – предупреждаю я, подвигая к нему чашку с чаем. – Потом живот заболит.

– Не заболит, – уверенно заявляет он и тянется к тарелке.

Арман оказывается быстрее и первым хватает оладью.

– Это моя была! – возмущается Омар.

– Нет, моя, – отвечает брат.

Омар толкает его плечом. Арман делает тоже самое в ответ в тот момент, когда Омар держит в другой руке ложку со сметаной. Несколько капель падают на скатерть.

– Осторожнее, – одёргиваю их.

Но уже поздно. Белое пятно расползается по клеенке, ещё одна капля оказывается на рукаве Армана, а сам Омар, пытаясь удержать ложку, задевает ею собственную щёку. На смуглой коже остаётся густая белая полоса.

Арман замирает, смотрит на брата и первым начинает смеяться.

– У тебя борода! – Арман показывает пальцем на его лицо и уже не может договорить.

Омар проводит ладонью по щеке и размазывает сметану ещё сильнее. Теперь смеюсь даже я. Прикрываю рот рукой, но сдержаться не получается.

Алихан всё это время сидит напротив и молча наблюдает за нами. Он берёт салфетку, наклоняется через стол к Омару и стирает сметану с его щеки.

– Сиди спокойно.

Омар послушно замирает. Даже не пытается вывернуться, хотя от меня обязательно отмахнулся бы и заявил, что уже большой. Для них слово Алихана – закон. Если он сказал убрать игрушки, они убирают. Если велел не бегать по мокрой террасе, останавливаются, как бы ни хотелось продолжить игру. Если обещал почитать книгу перед сном, то это обязательно случится.

Мне кажется, они доверились ему раньше, чем я.

Алихан убирает салфетку, а Омар тут же снова тянется к тарелке.

Я обхватываю ладонями чашку, согревая пальцы, и смотрю на них троих. На его большую ладонь рядом с маленькой рукой Омара. На Армана, который осторожно откусывает, стараясь не испачкаться снова.

Мое сердце утопает в море нежности.

Может быть, это эгоистично. Может быть, я не имею права смотреть на нас и думать об этом, пока где-то существует другая женщина, пока не поставлены последние подписи и прошлое Алихана всё ещё не отпустило его до конца. Наверное, хорошая и правильная женщина на моём месте помнила бы об этом каждую минуту и не позволяла бы себе радоваться слишком сильно.

Но сейчас, на этой тёплой кухне, под шум дождя, среди крошек, испачканной скатерти и детского смеха, я вижу семью.

Ту, которую всегда хотела.

Не красивую картинку, в которой все чинно сидят за столом и никогда не повышают голоса. Не идеальную жизнь, где никто не болеет, не плачет и не совершает ошибок. А настоящую семью – шумную, живую, иногда невыносимую. Где спорят из-за последней оладьи, пачкают щёки сметаной, толкаются локтями. Где рядом сидит мужчина, способный одним взглядом успокоить детей.

Я слишком долго запрещала себе даже мечтать об этом.

Сначала потому, что вся моя жизнь принадлежала Мухтару и его гневу. Потом потому, что нужно было выживать, кормить детей, искать крышу над головой и не думать о том, насколько я одинока. А после появился Алихан и изменил мою жизнь навсегда.

Поднимаю чашку к губам, пряча за ней улыбку. В этот момент Алихан кладёт ладони на стол и переплетает пальцы в замок.

– Мальчики.

Он говорит негромко, но оба сразу поднимают головы.

Омар перестаёт жевать. Арман опускает откусанную половинку оладьи на тарелку и вытирает пальцы салфеткой. Ещё несколько секунд назад они перебивали друг друга, смеялись и спорили, а теперь сидят тихо, глядя на Алихана с одинаковым вниманием.

Я тоже смотрю на него. По его лицу ничего невозможно понять. В груди поднимается тревога. Алихан переводит взгляд с Омара на Армана.

– У нас с вашей мамой есть к вам разговор.

Мальчики переглядываются.

– Мы что-то сделали? – первым спрашивает Омар.

– Нет.

– А что случилось?

Опускаю чашку на блюдце. Фарфор тихо звякает, выдавая моё волнение. Алихан поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. Протянув руку, накрывает мою ладонь своей.

– За эти месяцы вы стали мне очень близки, – начинает Алихан. – Я полюбил вас обоих, ребята, – он делает короткую паузу и глядит на них. – Но ещё я… люблю вашу маму.

Омар смотрит на меня, затем переводит взгляд на Алихана. Арман тоже поднимает голову.

Я чувствую, как к щекам приливает жар. Нелепо смущаться перед собственными детьми, но мне вдруг хочется выдернуть руку и одновременно прижать ладонь Алихана к себе ещё крепче.

– Сильно любишь? – спрашивает Арман.

На губах Алихана появляется улыбка.

– Сильно.

– А мама тебя? – тут же интересуется Омар.

Открываю рот, собираясь ответить, но Алихан поворачивается ко мне. Теперь смотрят уже все трое.

– Маму спроси, – произносит он.

– Мам? – в голосе Омара слышится нетерпение.

– Люблю, – отвечаю тихо.

– Тоже сильно? – уточняет Арман.

Я улыбаюсь сквозь подступившие слёзы.

– Тоже.

Мальчики снова переглядываются. Между ними происходит какой-то безмолвный разговор, понятный только двойняшкам. Омар едва заметно приподнимает брови. Арман пожимает плечами. Затем оба одновременно смотрят на Алихана.

– Агатай, а у тебя же есть жена? – говорит Омар.

Прямой детский вопрос падает между нами, и я тут же напрягаюсь.

Ладонь Алихана продолжает спокойно лежать поверх моей. Он не отводит глаз и не пытается подобрать удобный ответ.

– Есть, – подтверждает он. – И ты правильно об этом спросил.

Омар хмурится.

– Тогда как ты можешь любить маму?

Я замираю, но Алихан отвечает без раздражения:

– Жизнь иногда складывается не так, как мы планировали. Бывает, двое взрослых становятся мужем и женой, а потом понимают, что не могут быть настоящей семьёй. Просто их общая дорога заканчивается.

– Как дорога может закончиться? – не понимает Арман.

– Иногда дальше каждому нужно идти в свою сторону, – объясняет Алихан. – Мы с Зариной больше не будем мужем и женой. Но ваша мама здесь ни при чём. Это решение я принял ещё до того, как понял, насколько сильно её люблю.

Последние слова он произносит особенно твёрдо.

Я понимаю, что сейчас он говорит не только для детей, но и для меня.

– А тётя не расстроится? – спрашивает Арман.

Алихан несколько секунд молчит.

– Наверное, ей будет неприятно и больно, – отвечает он честно. – Поэтому я должен поступить уважительно и закончить всё правильно.

Арман задумчиво кивает, хотя я не уверена, что он понимает всё до конца. Хотя ему и не нужно понимать. Это действительно взрослые дела. Но мне нравится, что Алихан не пытается обмануть их и относится с уважением к Зарине.

– А что теперь будет? – спрашивает Омар.

– Теперь я хочу, чтобы мы жили одной семьёй, – отвечает Алихан. – Я хочу быть рядом с вами всегда. Но мне важно знать, что вы об этом думаете.

Омар смотрит на брата. Арман отвечает ему таким же долгим, внимательным взглядом, совсем не похожим на детский, наивный. И это очень меня удивляет, как будто они резко повзрослели, а я и не заметила. Между ними снова происходит безмолвный диалог, понятный только им двоим.

– Мы можем сказать честно? – уточняет Омар.

– Вы всегда можете говорить со мной честно.

– Даже если тебе не понравится?

– Даже тогда.

Омар опускает глаза в чашку, Арман косится на него, а Алихан терпеливо ждёт, не торопит их и не пытается заполнить повисшую тишину. Только его ладонь по-прежнему лежит поверх моей.

– А ты потом не уйдёшь?

Улыбка исчезает с лица Алихана. У меня болезненно сжимается сердце. Значит, Омар думает об этом. Боится привыкнуть к человеку, а потом потерять его.

Алихан отодвигает стул и пересаживается ближе к мальчикам.

– Послушайте меня, ребята.

Дети послушно поворачиваются и внимательно смотрят на него.

– Я не уйду, – обещает Алихан. – Возможно, у нас с вами будут трудные дни. Вы можете сердиться на меня, а я на вас. Но я обещаю, что не исчезну и не брошу вас.

Омар буравит его взглядом, переваривая каждое слово, а потом кивает.

– Хорошо.

– Да, – вторит ему Арман.

Алихан медленно улыбается. Омар снова смотрит на Армана, и они мысленно договариваются ещё о чём-то. Арман едва заметно кивает брату, словно даёт разрешение говорить дальше.

– Дядя Алихан… – начинает Омар.

– Да?

Сын замолкает. Вся его уверенность внезапно исчезает. Он смотрит то на Алихана, то на меня, а потом опускает глаза и шумно вздыхает.

– А можно нам теперь называть тебя папой?

Брови Алихана стремятся к переносице. Он опешил, как и я, а мальчики следят за нашими реакциями молча и ждут ответа с опаской. Этот простой вопрос пробивает защиту Алихана. В его глазах появляется растерянность, но в следующую секунду он собирается и спрашивает хрипло:

– Вы оба этого хотите?

Арман кивает.

– Хотим.

Алихан опускает взгляд и на несколько мгновений прикрывает глаза. Его пальцы снова находят мою ладонь через весь стол и крепче сжимают её. Я понимаю, чего ему стоит сохранить спокойствие. Вижу, как тяжело поднимается его грудь на вдохе, как напрягается челюсть.

Он снова смотрит на мальчиков.

– Вашим отцом был Мухтар, – говорит он. – И я никогда не попрошу вас забыть его. Он навсегда останется частью вашей жизни. Но если вы сами хотите называть меня папой, то я буду очень рад.

Омар всматривается в его лицо.

– Ты точно не против?

– Не против.

– А тебе нравится?

У Алихана дрогнули уголки губ.

– Мне не просто нравится. Для меня это очень важно.

– Почему?

Он ненадолго задумывается.

– Потому что у меня давно была мечта – стать папой. И если вы считаете меня им, то тогда я, наверное, самый счастливый человек на Земле.

– Значит, можно?

Алихан кивает.

– Можно, балам.

Последнее слово заставляет меня повернуть голову к окну. Перед глазами всё расплывается. Я прикусываю губу, но слёзы всё равно собираются в уголках.

– Папа? – осторожно произносит Омар.

– Да?

– Я просто проверял.

– И как?

– Нормально, – пожимает плечами он.

Арман улыбается, но в следующую секунду тоже тихо произносит:

– Папа.

Алихан сразу поворачивается к нему.

– Да, балам?

Он протягивает руки, и мальчики, будто только этого и ждали, одновременно встают со своих мест. Омар первым прижимается к нему, Арман подходит с другой стороны. Алихан обнимает обоих, прижимает к себе крепко, закрывает глаза и утыкается лицом в волосы Армана.

Я смотрю на троих самых дорогих мне людей и чувствую, как внутри разливается светлое счастье. Вот она – моя семья. Не та, которую мне когда-то выбрали другие, а та, к которой мы пришли сами, пройдя через непонимание, страх, вину и потери.

Слёзы всё-таки скатываются по моим щекам. Омар замечает это первым.

– Мам, ты плачешь?

– Всё нормально, это я от счастья.

– Разве от счастья плачут?

– Иногда.

Он немного думает, затем переводит взгляд на Алихана.

– Пап, а ты теперь будешь здесь ночевать всегда?

– Буду.

Мальчики тут же начинают говорить одновременно, расспрашивая, будет ли он теперь каждый день завтракать вместе с ними и читать им перед сном. Их голоса снова наполняют кухню, но теперь этот привычный шум звучит иначе – теплее и роднее. Алихан возвращается на своё место, находит под столом мою руку и крепко переплетает наши пальцы.

Я смотрю на него сквозь слёзы и понимаю: именно сейчас начинается наша новая жизнь.

Глава 40.

Глава 40.

*Алихан*

К дому матери я приезжаю ближе к вечеру. Небо над Алматы уже затянуто плотными серыми облаками, с гор тянет прохладой, а ветер гоняет по двору опавшие листья. Я едва успеваю заглушить двигатель, как входная дверь распахивается и на крыльцо выбегает Диляра. На ней тонкая домашняя кофта, лёгкие брюки, волосы распущены, а на ногах – шлепки и носки.

– Ты почему раздетая? – спрашиваю я вместо приветствия, выбираясь из машины. – На улице холодно. Простудишься.

– И я тоже рада тебя видеть, ага, – смеётся она и, сбежав с крыльца, обнимает меня.

Притянув её к себе и чмокнув в лоб, тут же хмурюсь, почувствовав сквозь тонкую ткань кофты холод её спины.

– Диляра, я серьёзно. Хотя бы куртку накинула.

– Я всего на минуту выбежала.

– Чтобы заболеть, и минуты хватает.

– Ладно-ладно, – вздыхает она, но обнимает крепче, утыкаясь лицом мне в грудь.

Для меня она навсегда останется девочкой, даже если уже давно выросла, получила образование и научилась спорить так, что иногда заставляет замолчать даже мать. Нежная, красивая, избалованная всеобщей любовью, но не капризная эгоистка. В ней есть стержень, который сразу не заметишь. Он прячется за мягкой улыбкой, лёгкостью, привычкой отшучиваться, но я знаю: если жизнь прижмёт, Диляра не согнётся.

– Как дела? – спрашиваю.

Диляра выразительно закатывает глаза и понижает голос, хотя до дома отсюда несколько метров:

– У меня нормально. А мама сегодня не с той ноги встала.

– Она когда-нибудь встаёт с той?

Диляра прыскает со смеху, но тут же прикрывает рот ладонью и оглядывается на окна.

– Тихо. Услышит.

– Пусть слышит.

– Вот сам ей это и скажешь. Я жить хочу.

Дверь снова открывается, и на крыльце появляется Нуржан. Он уже не выбегает, как Диляра, а спускается спокойно, застёгивая на ходу куртку. Высокий, крепкий, собранный. В его движениях нет суеты, а во взгляде – беспечности, которая когда-то раздражала меня в Мухтаре.

– Ассаламу алейкум, ага.

– Уалейкум ассалам.

Нуржан подходит, и мы крепко обнимаемся. Я хлопаю его по плечу по-отечески, как привык с тех пор, как он едва доставал мне до груди и смотрел снизу вверх, пытаясь понять, похвалю я его или снова найду, к чему придраться.

Я всегда строг с ним. Иногда даже слишком. Когда перевёз их в Алматы, первым делом отдал Нуржана в хорошую школу и записал на плавание и английский. Никакой праздности, никаких бесконечных гулянок, друзей до утра и разговоров о том, что молодость одна и нужно успеть пожить. Я не позволяю ему бросить начатое, не даю отступить, не спускаю опозданий. Пока другие считают, что младшего нужно пожалеть и дать ему время, я давлю сильнее.

Потому что перед глазами у меня постоянно стоит Мухтар.

Его я тоже когда-то хотел вытащить. Хотел помочь, направить, заставить взяться за голову, но потом он меня предал, и больше я не собирался с ним возиться. Но когда ему понадобилась моя помощь, меня рядом не оказалось. Я до сих пор могу сколько угодно убеждать себя, что Мухтар сам выбрал свою дорогу, что он был взрослым мужчиной и отвечал за собственные поступки. Только вина от этих разумных доводов меньше не становится.

Наверное, поэтому за Нуржана я взялся слишком жёстко. Иногда ломаю его планы, не спрашивая, чего он хочет. Иногда требую больше, чем имею право. Он злится, спорит, пару раз даже хлопал дверью, но всё равно возвращался и делал то, что должен. Он работает, развивается и держит слово. Не ищет лёгких денег и не бежит от ответственности. Из него вырос мужчина, на которого можно положиться: трудолюбивый, надёжный, лояльный.

Я смотрю на него и чувствую одновременно гордость и тревогу. Страх за младших вообще не проходит. Они взрослеют, становятся самостоятельными, строят свои жизни, а ты всё равно мысленно идёшь на шаг впереди, высматривая яму, в которую они могут угодить. Один раз я уже не уберёг брата. Второго раза не будет.

– Как ты? – спрашиваю я.

– Нормально. Сегодня раньше освободился. Очень интересно, о чём ты хочешь поговорить.

– Да-да, и мне тоже, – подхватывает Диляра. – Правда, я, кажется, понимаю. Поэтому, наверное, мама не в духе.

Мы с сестрой переглядываемся, а брат усмехается.

– Я снова всё пропустил.

Диляра смеётся, обхватывает себя руками и переминается с ноги на ногу.

Влияние матери на неё беспокоит меня всё сильнее. Фариза-ханым любит детей, в этом я никогда не сомневаюсь, но её любовь слишком часто становится поводком. Она заранее знает, как Диляре следует жить, за кого выходить замуж, с кем дружить, что надевать и какое мнение иметь. Пока сестра смеётся и отмахивается, но я вижу, как она закипает внутри.

Я уже несколько недель думаю о том, чтобы отправить её за границу в магистратуру. Пусть сама снимает жильё, планирует расходы, отвечает за учёбу и принимает решения, не ожидая одобрения матери. Пусть хотя бы несколько лет проживёт, не оглядываясь и не спрашивая себя, что скажет Фариза-ханым. Диляре нужна свобода, пока её мягкость не приняли за покорность и не попытались решить за неё всю дальнейшую жизнь.

Мать, конечно, будет против. Скажет, что молодой незамужней девушке нечего делать одной в чужой стране. Обвинит меня в том, что я разрушаю семью и отрываю сестру от родных. Возможно, устроит скандал. Но её недовольство меня не пугает. Если я что-то решил, переубедить меня трудно, а когда дело касается будущего младших – почти невозможно.

– Всё, пошлите, – говорю я Диляре и разворачиваю её к дому.

В гостиной мама смотрит турецкий сериал, сидя на диване и положив руку на подлокотник. На низком столике перед ней стоит стакан с водой и ваза с фруктами.

Мама не поднимается мне навстречу. Только следит за мной тяжёлым взглядом, в котором уже читается недовольство. Значит, Диляра не преувеличивает. Мать действительно не в настроении, хотя я почти уверен: причина не в том, с какой ноги она сегодня встала. Она догадывается, зачем я приехал, и заранее готовится к бою.

Я подхожу, наклоняюсь и целую её в щёку.

– Здравствуй, мама.

– А, сынок, – отвечает она сдержанно. – Наконец-то вспомнил дорогу в родной дом.

Я никак не реагирую на укол. Прохожу к креслу напротив и сажусь, расстегнув пиджак. Нуржан устраивается на диване рядом с матерью, а Диляра задерживается возле стола.

– Я поставлю чай, – говорит она. – Вода уже остыла.

– Не надо, – останавливаю её. – Сядь.

– Я быстро.

– Не суетись. Сядь.

Она опускается на край второго кресла. В комнате сразу становится ещё тише. Даже мать меняет позу, словно окончательно убеждается: обычными разговорами этот вечер не закончится.

Я обвожу взглядом родных. Именно ради этого собираю их вместе. Не хочу, чтобы мать узнала от кого-то постороннего, а потом заявила, что я опозорил её перед людьми и даже не счёл нужным предупредить. Не хочу, чтобы Диляру или Нуржана застали врасплох вопросами. В моей жизни многое меняется, и семья должна узнать об этом от меня. Но разрешения я ни у кого просить не собираюсь.

– Я приехал, чтобы лично сообщить вам о своём решении, – начинаю спокойно. – После развода с Зариной я женюсь на Асель и усыновлю детей.

Диляра удивлённо округляет глаза. Нуржан медленно выпрямляется, но ничего не говорит. Мать смотрит на меня несколько секунд, а потом резко хватается рукой за грудь.

– Аллах! – выдыхает она, прикрывая глаза. – Ты совсем голову потерял.

Я не двигаюсь. Мать хватается за сердце всякий раз, когда кто-то из нас поступает не так, как она решила. В детстве это заставляло меня немедленно замолчать и почувствовать себя виноватым. Сейчас – нет.

– Мама, убери руку, – говорю ровно. – Мы оба знаем, что с сердцем у тебя всё в порядке. Неделю назад ты проходила обследование.

Её глаза распахиваются.

– Ты ещё смеешь говорить со мной таким тоном?

– Каким?

– Эта женщина снова влезла в нашу семью! – мать повышает голос и ударяет ладонью по колену. – Снова! Сначала Мухтар, теперь ты. Она и тебя с пути сбила, как когда-то сбила его. Я с самого начала знала, что этим всё закончится. Стоило тебе привезти её в Алматы, поселить рядом, начать решать её проблемы…

– Хватит.

Я произношу это негромко, но мать останавливается на полуслове. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я не позволяю ей вмешиваться в дела, но всегда слушал наставления, потому что она моя мать. Сегодня терпеть не собираюсь.

– Никогда больше не говори, что Асель сбила Мухтара с пути, – продолжаю я, отчётливо произнося каждое слово. – Мухтар был взрослым мужчиной. Он сам принимал решения, сам совершал ошибки и сам отвечал за последствия. Асель была девятнадцатилетней девочкой, которую он украл. Она не хотела оставаться, но вы надели на неё платок. Она родила ему двоих детей, жила так, как он заставлял, терпела его долги, проблемы. А после его смерти осталась без дома и денег с больным ребёнком на руках.

Лицо матери застывает. Она не ожидала, что я произнесу это вслух, да ещё при младших. В нашей семье принято говорить о Мухтаре либо хорошо, либо ничего. Смерть словно освобождает его от ответственности за всё, что он сделал при жизни. Но я больше не позволю использовать память о брате как оружие против Асель.

– Ты обвиняешь родного брата ради чужой женщины? – спрашивает мать упавшим голосом.

– Я никого не обвиняю. Я называю вещи своими именами. И Асель мне не чужая. Она – моя женщина. Скоро станет моей женой. А дети станут моими сыновьями не только по крови, но и по закону.

– Они и так твои племянники! Зачем тебе усыновлять их?

– Затем, что я воспитываю их и теперь отвечаю за них.

– Ага правильно говорит, – неожиданно произносит Нуржан.

Мать резко поворачивает к нему голову.

– Тебя никто не спрашивает.

– Он собрал нас всех, значит, это касается и нас, – спокойно отвечает брат. – Мы с Дилярой приезжали к женге и мальчикам. Она хорошая женщина. А Арман и Омар любят Алихана.

Встречаемся взглядами с Нуржаном. В его поддержке нет желания мне угодить. Он говорит то, что думает, даже понимая, что навлечёт на себя материнский гнев. Значит, не зря я столько лет учил его не прятаться за чужими спинами.

– И я рада, – добавляет Диляра. – Женге добрая. И если ага её любит, а она любит его, то я буду рада за них.

– Замолчи, – бросает ей мать. – Ты ещё слишком молода, чтобы рассуждать о таких вещах.

– Я не настолько слепа, чтобы не понимать, когда человек счастлив, – возражает Диляра.

– Вы оба ничего не понимаете! – мать оглядывает Нуржана и Диляру так, словно они её предали. – Вы поддерживаете его, потому что боитесь возразить. А он ужасно поступает с Зариной. Эта женщина четыре года была ему женой, уважала нашу семью. А теперь он решил вышвырнуть её ради этой!

– Я никого не вышвыриваю, – жёстко поправляю я. – Мы с Зариной оба приняли решение развестись.

– Она бы никогда не захотела развода, если бы не появилась эта Асель!

– Ты не знаешь ничего о том, что между нами происходит.

– Зато я знаю Зарину. Она была тебе хорошей женой. Образованная, воспитанная, из достойной семьи. С ней не стыдно в обществе показаться. А эта капкарашка ("чернушка", от слова кап-кара – очень черный) – что она из себя представляет? Что? Ни образования, ни семьи нормальной!

Последние слова ещё не успевают отзвучать, а я уже подаюсь вперёд. Ладони ложатся на подлокотники кресла, пальцы сжимаются. Внутри поднимается холодная ярость.

– Ещё одно оскорбление в адрес Асель – я встану и уйду.

Мать растерянно моргает.

– Ты мне угрожаешь?

– Я обозначаю границу. Чем тебе не угодила Асель? Тем, что с аула? Или она недостойна тебя, потому что с девятнадцати лет не по своей воле жила с твоим сыном? Потому что вместо института рожала и растила его детей? Ты обвиняешь её в том, что она не получила образования, хотя прекрасно знаешь, почему у неё не было такой возможности.

– Но Зарина…

– Зарина хотела отжать при разводе половину моей доли в бетонном заводе.

В комнате повисает тишина.

Мать хлопает глазами и несколько секунд просто смотрит на меня. Даже рука, которой она до этого нервно перебирала край платка, замирает.

– Что?

– Вот так, – отвечаю я. – Мы давно планировали этот развод. Задолго до того, как я узнал, что дети остались без дома. Но не могли оформить его сразу, потому что к нам заходили инвесторы. Любые разбирательства, раздел имущества и суды поставили бы сделку под угрозу. А Зарина решила, что имеет право потребовать половину моей доли.

– Может быть, она сказала это в сердцах…

– Нет. Через адвоката. С расчётами, документами и перечнем имущества.

Мать молчит. По её лицу видно, как она пытается соединить привычный образ идеальной невестки с тем, что слышит сейчас.

– И, как ты понимаешь, свою долю я делить не хотел, – продолжаю я. – Потому что Зарина не имеет к заводу никакого отношения, чтобы требовать его половину.

– Но она твоя жена, – упрямо повторяет мать, хотя в её голосе уже нет прежней уверенности.

– Формально пока да. Поэтому развод и затянулся. Мы договариваемся об условиях, чтобы разойтись без войны и не ударить по бизнесу.

Мать отводит взгляд. Я даю ей несколько секунд, но не для того, чтобы она придумала новый довод. Мне нужно договорить всё сейчас, чтобы к этой теме больше не возвращаться.

– И самое главное, – произношу я. – Никто больше не посмеет сказать дурного слова в адрес Асель или детей. Ты – в первую очередь.

– Алихан…

– Я не закончил. Асель сюда больше не придёт. Я не позволю вызывать её в этот дом, устраивать допросы, давить на неё или внушать ей, что она в чём-то виновата. Я сам буду приезжать к тебе. Захочешь увидеть внуков – привезу. Но оскорблять мою женщину, унижать её и вмешиваться в нашу жизнь я не позволю.

– Я твоя мать, – говорит она тихо, но с нажимом, словно этого достаточно, чтобы перечеркнуть всё сказанное.

– А я хороший сын, я думаю.

Она смотрит на меня, и на мгновение в её глазах появляется боль. Настоящая, жгучая. Я вижу её и всё равно не отступаю. Ведь можно любить мать, заботиться о ней, обеспечивать её, выслушивать жалобы, приезжать по первому звонку, но при этом не отдавать ей право распоряжаться собственной жизнью.

Мать резко встаёт с дивана.

– Значит, моё мнение ничего для тебя не значит?

Я тоже поднимаюсь, но медленно.

– Значит, решение уже принято.

– А если я не благословлю этот брак?

– Я всё равно женюсь на Асель.

Нуржан остаётся сидеть, но весь напрягается. Диляра поджимает губы и сцепляет пальцы на коленях. Ей страшно от этого столкновения.

– Я поддерживаю ага, – произносит она тихо.

– Я тоже поддерживаю, – добавляет Нуржан. – Если ага решил взять ответственность за неё и детей, значит, так правильно.

Мать медленно переводит взгляд с одного на другого. Теперь она понимает, что осталась в меньшинстве, и это потрясает её сильнее всего. Она всегда была центром нашей семьи, человеком, чьё решение не обсуждали. Но времена меняются. Мы выросли. И любовь к матери больше не означает слепого подчинения.

Мама тяжело вздыхает и идёт к двери, бросив по дороге:

– Делайте что хотите. Всё равно вы уже всё решили без меня. Но если со мной что-то случится, это будет на вашей совести.