Текст книги "Вторая жена поневоле (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Вторая жена поневоле

Глава 1.

Глава 1.

2005 год

*Асель*

– Кызым, что ж ты с собой делаешь, почему не попросишь помощи у его родни? Ты же говорила, они богатые, – вспоминает Раушан-тате. Я снимаю у нее времянку, в которой живу с детьми. Она добрая женщина и частенько помогает мне – вдове с двумя детьми.

– Раушан-тате, все нормально. Я справляюсь. Кайнага[1] Алихан (старший деверь) присылает деньги, но я не хочу их снимать – пусть копятся для мальчиков. Мне их еще в школу в следующем году собирать. Вот тогда эти деньги пригодятся.

– Только никто из них к тебе не приезжает, кызым, – сокрушается женщина. – Осталась ты одна с двумя.

– Ене (свекровь) и раньше не особо меня любила, а после смерти Мухтара и подавно я ей не нужна, – говорю я, снова включая машинку и заглушая собственные мысли этим шумом. – Но я ни на что не жалуюсь, тате. Как говорят наши русские, это мой крест, мне его и нести.

– Но у тебя же дети от ее сына! – покачивает головой она. – Урпак (потомство).

Урпак... Все родители мечтают о потомстве для своих детей, и чтоб непременно это был мальчик. Я родила двойню, но моя ене как не жаловала меня, так и не жалует. В ночь, когда Мухтар украл меня по древнему степному обычаю «кыз алып кашу», я плакала и умоляла отпустить. Его тетя надела мне на голову платок, аже – бабушка легла на порог и сказала, что я буду проклята, если переступлю через нее. Я испугалась и осталась в надежде, что утром меня заберут родители.

На следующий день они действительно приехали. Но как бы я ни плакала, как бы ни умоляла меня забрать, они отказались. Мне было всего девятнадцать лет, я училась в колледже на швею и мечтала о другой жизни. Но я не знала, что двадцатипятилетний Мухтар уже приметил меня и захотел забрать себе.

Мама с папой не забрали меня домой. Это юг, и все здесь чтут традиции и оглядываются на мнения других людей. Если девушку украли и она провела ночь в доме мужчины, значит, все случилось и она уже порченая. Родители не хотели, чтобы тень пала на младшую дочь, поэтому меня оставили и выдали замуж за Мухтара, с которым я даже не встречалась – он просто был частым посетителем кафе, где я подрабатывала официанткой.

Так я стала келин. Мухтар был средним сыном, поэтому мы не жили с ата-ене (свекрами). Он пригонял машины из-за границы, и деньги у него всегда водились. А потом начались какие-то «темы», в которые он меня не посвящал, но интуиция шептала, что все это плохо закончится. Так и случилось.

Мухтара избили зимой и бросили без верхней одежды на дороге. Та ночь была аномально холодной для юга. Он просто замерз, и сердце остановилось. Тех, кто его убил, так и не нашли, хотя прошло уже полгода, и его старший брат подключил все свои связи. Он же взял на себя все расходы по похоронам.

Мухтар давно не общался со старшим братом Алиханом. Кошка между ними пробежала после нашей свадьбы, а окончательно отношения испортились, когда кайнага отказался занять ему денег. Он уже жил в Алматы, дела его шли в гору, он женился, построил дом, перевез в город мать, сестру и младшего брата, а вот среднему отказался помогать.

После этого братья не общались, а ене почему-то считала, что это я подстрекаю Мухтара – мол, мне всего мало, я вытягиваю из него деньги. Но это было не так. Далеко не так.

Как я узнала после смерти мужа, он у многих взял денег для каких-то сделок с землей. В его дела я не лезла, но потом оказалось, что он всех обманул. На похоронах, когда мулла по мусульманским законам спросил у собравшихся, должен ли покойный Мухтар кому-нибудь денег, по двору прокатился гул голосов.

Людей, которым он был должен, оказалось много, что стало шоком не только для меня, но и для всей его семьи.

Тогда, чтобы хоть как-то спасти положение, его брат Алихан вышел вперед к мулле и, стоя рядом с тобутом, сказал во всеуслышание, что закроет все долги Мухтара.

После этого я не говорила его родне, что банк забрал квартиру и его машину в счет долга. На окраине Шымкента я нашла времянку у Раушан-тате с отдельной калиткой, чтобы не мешать хозяевам. Никто из его родни больше не пришел ко мне, хотя кайнага, как и обещал, закрыл его долги и отправляет каждый месяц пятьдесят тысяч на счет, который открыл в банке еще до своего отъезда.

Я осталась одна с двумя мальчиками. Работа швеей приносит стабильный доход, но я все равно считаю каждую копейку, чтобы хотя бы мои дети ни в чем не нуждались. Такова моя судьба, таков мой крест.

– Раушан-тате, не переживайте так за меня, – улыбаюсь ей. – Прорвемся. Когда мои дети вырастут, я успокоюсь. Как говорят: «Балалардың рахатын көр», и я, даст Аллах, увижу счастье своих детей.

– Ауминь, – говорит Раушан-тате и проводит ладонями по лицу.

Вечером, когда солнце еще не село, я накрываю стол во дворе. Дети играют с друзьями на улице, и я хлопочу на кухне, когда вдруг слышу, как скрипнула входная дверь.

Обернувшись, вижу в дверях кухни друга покойного мужа – Бекзата. Он мне всегда не нравился, а в последнее время стал захаживать под предлогом помочь вдове. То сок детям принесет, то конфет. Сегодня в руках тоже пакет.

– Привет, хозяйка, – улыбается он, ставя его на стол. – Фрукты вам. Витамины.

– Рахмет, Бекзат. Но не нужно было, – внутренне закрываюсь от него, потому что уже замечаю, как он на меня смотрит.

– Я видел детей. Дал им денег на мороженое.

– Зачем? – вспыхиваю я от того, как унизительно это звучит. – Не нужно было.

– Да брось, – отмахивается он. – Это же дети.

Я хмурюсь и отворачиваюсь к столу, доставая пиалы. И вдруг чувствую на себе его тяжелый взгляд.

Медленно поворачиваюсь. Бекзат смотрит не в лицо. Его глаза скользят по моим распущенным волосам.

– Ты волосы распустила, – говорит он тихо. – Тебе так лучше.

По спине пробегает неприятный холодок. Не отвечаю на его комплимент, а он вдруг встает так близко, что я ощущаю запах сигарет и мужского одеколона.

– Бекзат, дети сейчас придут, – пытаюсь обойти его.

Он не двигается. Наоборот, поднимает руку и касается пряди моих волос, заставляя вздрогнуть.

– Не надо, – тихо говорю я.

– Ты всё ещё такая пугливая, – усмехается.

Я отступаю на шаг, он идет следом. Сердце начинает биться быстрее.

– Бекзат... уходи.

Он вдруг берет меня за руку.

– Отпусти.

Но его пальцы только сильнее сжимают мое запястье.

– Ты очень красивая женщина, Асель[2] , – говорит он хрипло. – Полгода уже прошло. Целых полгода. Нельзя же всю жизнь в трауре ходить.

– Уходи!

– Такая молодая, красивая. Неужели совсем никого к себе не подпускаешь?

Он тянет меня ближе, а я уже начинаю паниковать. Кровь стынет в жилах.

– Бекзат, мне неприятно.

– А мне приятно, – ухмыляется.

Я снова пытаюсь выдернуть руку, но не получается. Его взгляд становится жадным и черным. Он проводит большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, отчего меня передергивает.

– Сделай так еще раз, – он смотрит на мой рот. – Оближи губы.

Я даже не сразу понимаю, о чем он. Несколько секунд назад я действительно машинально провела по пересохшим губам языком. И теперь он смотрит на меня так, что по позвоночнику пробегает ледяной ужас. В следующую секунду он хватает меня за талию и рывком притягивает к себе.

– Ну что ты ломаешься? – удерживая меня одной рукой, другой он задевает домашнее платье и касается ладонью обнаженного бедра. – Думаешь, я не вижу, как тебе тяжело одной?

– Нет!

– Асель, его полгода уже нет. Ну что ты нос воротишь? Что, я рожей не вышел? Так ты, наверное, изголодалась по мужику.

– Нет. Пусти! Помогите! – кричу я, пытаясь вырваться, но он закрывает мне рот рукой и силой валит на стол.

– Не хочешь по-хорошему, будет, как я хочу, – рычит он мне в лицо, и к моему ужасу я слышу, как звенит пряжка его ремня.

Его влажные, мерзкие губы касаются шеи и ключиц, я кричу, бью его кулаком, умоляя отпустить меня, пока не поздно. Он тяжело дышит надо мной и шепчет, чтобы я была хорошей девочкой и приняла его.

– Нет, пожалуйста, нет! – умоляю я. – Как я вас всех ненавижу. Как я тебя ненавижу, – кричу сквозь душевную боль и зажмуриваюсь.

И вдруг... Глухой удар, и все стихает. Он больше не держит меня, не целует. Наступает звенящая, пугающая тишина, в которой я медленно открываю глаза и вижу перед собой Алихана – своего кайнага.

Глава 2.

Глава 2.

Ужас в моих глазах сменяется жутким, болезненным осознанием, что я лежу на столе с задранным подолом. Верх домашнего платья с запахом скосился и обнажил грудь и сосок.

Кайнага Алихан быстро мажет по мне взглядом и отворачивается, а я, прикрывшись руками, застываю, не в силах пошевелиться. По всему телу проходит мелкая дрожь, в ушах страшно звенит. Сев на столе, я смотрю вниз и вижу на полу Бекзата. Он лежит, прижимая руку к лицу, и стонет. Над ним возвышается Алихан.

За годы замужества я несколько раз видела его, но таким – никогда. Всегда сдержанный, холодный, отстраненный, сейчас он кажется воплощением гнева. Жилы на его шее вздулись, кулаки сжались, а в глазах пылала такая мощная ярость, что мне казалось, он готов разнести всю мою маленькую кухню и дом заодно.

– Ты, – рычит он, наклоняясь к Бекзату и хватая его за ворот рубашки, – еще раз приблизишься к этому дому, я лично сломаю тебе руки, мразь. Ты понял меня? Я найду тебя где угодно. Понял?!

Бекзат часто кивает, пытаясь отползти. Его лицо перекошено от боли и страха, а мне его даже не жаль.

– Пошел вон, – бросает Алихан и, схватив его за шкирку, вышвыривает в коридор. – Чтобы я тебя больше здесь не видел!

Дверь хлопнула. Я слышу звук торопливых шагов, удаляющихся от дома, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд Алихана, сползаю по краю стола на стул, закрывая лицо ладонями. Слезы хлынули потоком от страха, стыда и облегчения.

– Асель, – голос Алихана стал тихим, осторожным. Он опустился передо мной на корточки, но не коснулся. – Ты в порядке?

Мотаю головой, не в силах говорить. Всхлипы разрывают грудь, за ребрами все горит от несправедливости, ощущения грязи и безысходности. Алихан поднялся, и через несколько секунд я услышала журчание воды из крана.

– Пей, – велит он хрипло, протягивая пиалу.

Я послушно взяла ее и сжала дрожащими пальцами. Прохладная вода омыла саднящее горло, стало чуть легче, но мысли мои все еще возвращались к мужскому вероломству. Алихан сел напротив и смотрел на меня, нахмурившись. В нем были схожие с Мухтаром черты, но у моего погибшего мужа они были мягче, а у кайнага – острее.

– Дети, – тяжело дыша, делаю долгую паузу, – сейчас придут.

– Я должен был приехать раньше.

Подняв глаза, качаю головой.

– Рахмет. Вы спасли меня, – дрожащим, сиплым голосом прошептала я. – Кайнага, я не знаю, что было бы, если бы вы не появились.

Он ничего не отвечает, но смотрит на меня по-прежнему насупившись. Замечаю, как он обводит взглядом кухню, скользит взглядом по окну, двери и полу.

– Почему не сказала, что квартиру забрали? – спрашивает в лоб. – Почему ты с детьми живешь в таких условиях?

Потупив взгляд, смотрю на воду в пиале и на свои пальцы, обнимающие ее. Не думаю, что он имеет право задавать мне такие вопросы, ведь я пытаюсь как-то жить после смерти Мухтара и его позора на весь юг.

– Ничего нельзя было сделать, – объясняю почти шепотом. – Мухтар брал кредит в банке и просрочил платежи. А здесь, – тоже обвожу взглядом комнату, – у меня символическая аренда и хорошая хозяйка. Базар, где я работаю, тоже недалеко.

– Ты на базаре работаешь? – его густые черные брови стремятся к переносице.

– Да, там есть ателье. Подшиваю шторы, шью корпешки.

Тяжелый вздох Алихана и его потемневший взгляд не сулят ничего хорошего. Его пальцы на столе сжимаются в кулак, а я моментально и инстинктивно ежусь от страха.

– Полгода я жил в Астане, поэтому не мог приехать. Я не говорю тебе, что этот дом плохой, но мои племянники не могут жить в таких условиях, – заявляет он безапелляционно. – Когда они пойдут в школу?

– В следующем году. Я сниму к тому моменту квартиру. Мне просто нужно время.

Кайнага еще больше хмурится, а я не знаю, что его так задело, если никто из них полгода не спрашивал, как я живу. А живу я по совести, и эта времянка – не так уж плоха, как о ней считает старший деверь. Но спорить с ним я не могу, потому что он старше на десять лет, да и я все еще для него келин.

Входная дверь с грохотом распахнулась, и в коридор влетают два урагана. Мои сыновья – запыхавшиеся, раскрасневшиеся, с сияющими глазами. В каждой руке – по вафельному стаканчику с мороженым.

– Анашым (мамочка)! Мы купили мо-ро-же-но-е! – радостно кричит старший из двойняшек – Арман, но тут же спотыкается на полуслове. Увидев на кухне дядю, которого, вероятно, помнит со времен похорон, он замирает как вкопанный. Омар, младший, налетает на него сзади и тоже останавливается, испуганно таращась на Алихана.

Мальчики смотрят робко и с любопытством на высокого широкоплечего дядю, который, по сути, делит с ними одну кровь и один род.

Я поняла, что должна разрядить обстановку. Сглотнув ком в горле и стараясь улыбнуться, я позвала их:

– Арман, Омар, подойдите сюда. Поздоровайтесь.

Но они не двигаются. Омар вцепился в рубашку брата, спрятавшись за его плечом. Арман же, набравшись смелости, подходит к Алихану и, как маленький мужчина, протягивает две руки:

– Ассалам алейкум, – произносит Арман детским голоском.

– Уалейкум салам, – пожав ручонки моего сына, кайнага одобрительно кивает.

Видя, что бояться не стоит, к Алихану подходит Омар и повторяет все за братом.

Замечаю также, что суровая маска гнева исчезла с лица мужчины. Он встал и потрепал мальчишек по макушкам, а еще долго всматривался в их лица и, кажется, улыбался. Никогда не видела, как кайнага это делает, а, глядя на моих сыновей, уголки его губ дрожали.

– Это брат вашего папы, – объясняю им. – Он пришел вас навестить.

– Ну что, джигиты, – произносит он с неожиданной теплотой в голосе. – Я ваш дядя Алихан. Я давно хотел вас увидеть.

– Папа умер, – тихо говорит чувствительный Омар.

– Знаю, балам, – тяжело вздыхает Алихан. – Я очень жалею, что не приехал к вам раньше. А вы так выросли и изменились всего за полгода. Омар, ты – вылитый отец в детстве. А Арман, кажется, на меня похож.

– Арман, Омар, – глядя на подтаявшее в их руках мороженое, хмурюсь. – Откуда у вас это?

Я вспоминаю слова Бекзата, и меня передергивает от мысли о нем.

– Бекзат-ага дал сто тенге, – говорит Арман. – Сказал, чтобы мы купили себе по мороженому и не мешали ему разговаривать с тобой.

У меня мигом похолодело внутри. Алихан метнул в меня быстрый взгляд, а под его кожей заходили желваки. Прикрыв веки и снова их открыв, заставляю себя успокоиться. Дети не виноваты. Они не знают, какой человек этот Бекзат.

Но как же мне стыдно сейчас и перед детьми, и перед кайнага за то, что они так радуются, что им дали сто тенге. При муже у нас была другая жизнь, но наше благосостояние было построено на лжи и махинациях. Последние полгода я зарабатываю сама и покупаю только самое необходимое. Я говорю сыновьям, что все будет хорошо и даже лучше, но они же дети...

– Слушайте меня внимательно, – говорю я, подходя к ним и становясь рядом с Алиханом. – Больше никогда не берите у этого человека ни денег, ни сладостей. И никогда не разговаривайте с ним. Вы поняли меня?

Арман и Омар удивленно уставились на меня. Они не привыкли видеть меня такой жесткой.

– Анашым, а почему? – спрашивает Омар.

– Потому что это плохой человек. Он больше не придет к нам. А если увидите его на улице – сразу бегите домой или к Раушан-тате.

Дети испуганно кивают. Арман покрепче сжимает руку брата.

– Мы поняли, анашым, – говорит он серьезно. – Мы больше не будем.

– Вот и хорошо. А теперь уберите его в морозилку.

Они послушно топают к холодильнику, открывают морозилку и аккуратно ставят туда стаканчики. Арман еще раз оглядывается на Алихана, который стоит, сложив руки на груди, и задумчиво наблюдает за ними.

– Кайнага, – зову его осторожно и немного устало. – У меня куырдак (жаркое ) готов. Если вы не спешите, поужинайте с нами?

– Не спешу, – взглянув на меня, отвечает он. – Я схожу в машину за подарками

Глава 3.

Глава 3.

Неделю спустя

Вечерами я выезжаю в пять тридцать, чтобы успеть забрать детей из сада. Южный воздух горячий, пропитанный ароматом тандырных лепешек, сладких абрикосов, арбузов и дыни. Я беру маленькую колхозницу для детей на базаре и везу ее на автобусе вместе с вещами, которые забрала подшить домой. В маршрутке, как всегда, тесно и жарко. Платье липнет к телу, запах мужского пота вызывает тошноту, но я прочищаю горло и продолжаю смотреть в окно.

Выйдя на остановке, быстрым шагом иду по дороге, и неожиданно сзади меня раздается клаксон. Вздрогнув, оборачиваюсь, замечаю машину, что следует за мной. Я снова смотрю перед собой и невозмутимо иду, но темно-синяя «Камри» нагоняет меня, и водитель снова сигналит.

– Аселя, не узнала, что ли? – усмехается еще один друг Мухтара – Шарип.

– Узнала, – продолжаю идти, а он сбавляет скорость.

– Домой? Давай подвезу.

– Не надо, я сама дойду.

– А что такая гордая? – хмыкает он, и я, повернув голову, смотрю на него с вызовом.

– Езжай, откуда приехал.

Он только скалится с усмешкой и отвечает, держа только одну руку на руле:

– Бекзат сказал, что ты сговорчивая. Не похоже. Или просто цену себе набиваешь?

Резко торможу от того, что ноги подкашиваются и руки дрожат. Ну конечно, Бекзат не мог оставить все как есть после того, как его ударил кайнага. Он ведь знает, что Алихан уже давно не живет в Шымкенте и не всегда придет на помощь. Значит, Бекзат распускает обо мне грязные слухи. Так противно от всего этого и так страшно, если дети услышат.

Повернувшись, подхожу к машине ближе и заглядываю в открытое окно. Шарип весь собирается, скользит по мне похотливым взглядом, который я ненавижу.

– Оставьте меня в покое! Забудьте сюда дорогу. Никто из вас мне не помог после смерти Мухтара. Никому из вас, слава Аллаху, я ничего не должна. А если подойдете ко мне или к моим детям, клянусь Всевышним, я убью вас.

Выпрямившись и вскинув подбородок, еще сильнее сжимаю ручки пакетов в обеих ладонях и иду дальше.

Аллах, дай мне просто все это пережить. Дай мне сил и терпения выстоять и поднять своих детей.

Мальчики играют вместе с другими детьми на площадке. Увидев меня, они бегут, раскинув руки в разные стороны. Ради них я буду сильной. Несмотря на то что я никогда не любила Мухтара, детей я обожаю. Они – два моих крыла, моя причина жить дальше.

– Анашым, – Омар обнимает за талию и утыкается носом в живот, – ты пришла.

Следом прибегает Арман и тянется, чтобы обнять за шею. Приходится наклониться, чтобы у него получилось.

– А что ты принесла, мамочка?

– Дыню. Продавец на базаре сказал, она сладкая, как мед.

Из сада мы едем еще две остановки, а затем десять минут идем до дома. Летом вся детвора высыпала на улицы, и мальчики, скорее всего, так и останутся играть, пока я буду готовить ужин.

Приближаясь к нашему дому, я замечаю большой белый джип. В нашей округе редко такой встретишь, но похожий, только черный, был у кайнаги.

Уезжая, Алихан дал номер своего мобильного «на всякий случай». Я сохранила его, но звонить не собиралась. Честно сказать, мне жилось куда спокойнее, когда Рамазановы меня не трогали.

Замедляю шаг, и дети вырываются вперед. Из машины выходит мужчина, подходит к задней двери и открывает ее. Через пару секунд передо мной появляется ене – моя свекровь.

Полгода ее не видела. Во время похорон она бросала на меня недовольные взгляды и толком ничего не сказала. Шесть месяцев не видела внуков, а теперь приехала с водителем, который вытаскивает из машины пакеты – много пакетов.

Ене делает несколько шагов вперед и останавливается, когда мои дети к ней подходят. Замечаю, как дрожат ее руки, когда она по очереди касается лиц Армана и Омара.

– Дети, – дрожащим, скрипучим голосом шепчет она. – Алихан был прав. Они так выросли. Один становится сильно похож на Мухтара, второй – на Алихана. Почему я не помню их на похоронах?

Она переводит взгляд на меня, чтобы я ответила ей. По традиции я кланяюсь ей, как свекрови и приглашаю в дом, не подозревая даже, с чем она пришла.

* * *

Свекровь демонстративно не пьет чай, который я сделала и налила ей в пиалу. Она считает, что он холодный. Ее сын умер, а претензии ко мне не изменились. Мы сидим за столом перед времянкой. На столе лепешка, печенье и конфеты. Ужин приготовить не успела, поэтому выставила все, что было.

Ене обводит взглядом времянку, смотрит на стол с видимым раздражением, а на меня – с холодом в глазах.

– Условия для детей плохие, – с брезгливостью бросает ене. – Они уже привыкли жить так?

– Привыкли. Когда они пойдут в школу, я сниму квартиру ближе к ней.

На самом деле в последний приезд Алихан сказал, что поможет с жильем, хотя я и говорила, что достаточно уже тех денег, которые он отправляет. Я понимаю, что по их алматинским меркам наша времянка для них неподходящая, но здесь две комнаты, кухня и дворик, отделенный от хозяйского.

– Когда они пойдут в школу, – цокает она. – А ты подумала, как ты соберешь их обоих в школу, где ты будешь их обучать?

– Я разберусь с этим сама.

– Вот видишь, ты всегда огрызалась, – недовольно фыркает она. – У тебя ни образования, ни связей, ни нормальной работы. Что ты сможешь дать моим внукам?

– Ваши внуки вас не интересовали, пока был жив Мухтар, – вспыхиваю я. – Вы не интересовались ими даже после его смерти, а теперь что?

– Теперь я вижу, в какие условия ты их загнала. Бедность! Грязь! – брезгливо выплевывает она и тут же меняется в лице.

– Я зарабатываю честным трудом, я смогу их поднять!

Губы женщины сужаются до бледной, почти прозрачной нитки. Она прикладывает ладонь к груди и выпаливает:

– Отдай их нам! Пусть они поедут со мной в Алматы. Алихан поможет. У них с женой нет детей, и они смогут воспитать сыновей Мухтара. Они дадут им все: лучшие школы, кружки, одежду, игрушки. Они их как своих воспитают.

От такой наглости пелена злости застилает глаза. На одно страшное мгновение мне показалось, что они действительно могут забрать их: у них деньги, связи, возможности. Хорошо, что мальчишки играют на улице и не слышат этот бред – по-другому я не могу назвать слова ене.

Медленно поднимаюсь и нависаю над ней.

– Вы предлагаете мне отдать своих детей кайнаге и его жене? Вы понимаете, что предлагаете? Вы не отнимете у меня моих сыновей. Я не отдам их никому.

– Они – продолжатели рода своего отца, деда и прадеда. Мои единственные внуки, – свекровь теряет терпение и повышает голос. – Я могла по традиции забрать их еще в младенчестве, как старших внуков. Но я тебя пожалела! Как ты этого не понимаешь?

– Не понимаю и понимать не хочу, – останавливаю ее жестом. – Уходите. Уезжайте отсюда. Я никогда не отдам своих детей. Ни вам, ни кайнаге, ни его жене. Пусть рожают своих, а это – мои дети!