Текст книги "Очень дорого сердцу (СИ)"
Автор книги: Лия Болотова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Глава 12
Ангелоподобный Азаров, наверное, был мне послан свыше, когда до них дошли речи Галины Германовны. Так сказать, уравнять дневной баланс дерьма и мёда. Вопросов к его появлению было куча, но сил разбираться с этим сейчас у меня нет. Клим, всё ещё придерживая за локоть, молча вывел меня из лестничного лабиринта.
– Где здесь остановка? – покрутила я головой, как только мы оказались на улице, не соображая, в какую сторону теперь нужно было идти.
– Далеко, – ответил тот, и мне показалось, что я уловила злые нотки в его голосе, – садись в машину.
Не сопротивлялась, села, хотя понимала, что всё происходящее странно, даже нереально. Как он появился здесь? Зачем возился со мной? Куда вёз? Отчего такой злой? Но у меня настолько притупились от шока чувства и разум, что мне проще было делать всё то, что Азаров говорил, чем выяснять отношения и принимать решения самой.
Ехали в тишине. Я отвернулась к окну. Как раз вовремя: из глаз и носа потекло. Быстро справилась с сыростью на своём лице с помощью бумажных платочков, шумно шмыгнула носом пару раз, и на этом всё, истерика закончилась. Годы тренировок по подавлению эмоций даром не прошли. Пролившиеся скупые слёзы не только позволили чётко видеть, но и мысли привели в порядок.
– Куда мы едем? – спросила хмурого, сосредоточенного на дороге Клима.
– Туда, где можно напиться без посторонних глаз.
– Зачем нам пить? – не унималась я.
– После такого только алкоголь поможет…
– Какого такого?
Клим посмотрела на меня с сомнением, будто я нарочно изводила его тупыми вопросами, а на самом деле всё и так было понятно. Не отвечал, лишь покачал головой и снова отвернулся к лобовому стеклу. Мысли о Демиде, Галине Германовне, теперь вот и о Климе нашинковали мой мозг просто не просто в винегрет, а в фарш. Не могла понять, как у него это получилось (по лицам читает или ясновидящий), но Азаров дело говорил – надо было выпить.
Машина остановилась у какого-то закрытого клуба. Закрытого не в смысле членства, а в принципе закрытого – по графику работы он открывался в 19:00. Но физиономия Клима и тут сотворила чудеса. Нас двоих разместили у барной стойки, на которую радушный бармен выставил бутылку Кальвадоса[1], пару стаканов, ведро со льдом, тарелку оливок, а сам растворился. Азаров разлил, и мы, не чокаясь выпили по первой. Обещанного грушевого послевкусия я не ощутила. Зато крепость алкоголя обожгло нутро так, что снова навернулись слёзы. Быстро закинула в рот кусок льда, на что сидящий рядом только снисходительно хмыкнул.
– Откуда ты там взялся? – наконец, я задала вопрос, который интересовал меня с самого начала.
– Я там живу.
– И Демида знаешь?
– Знаю.
– А, точно, соседи же…
– Нет, точно не соседи, – передразнил он меня и ухмыляясь добавил: – Братья.
Я развернулась к нему всем корпусом, не веря услышанному:
– Он что – Азаров?!
Мы смотрели друг на друга, я – недоверчиво, Клим – как на слабоумную. Настала его очередь удивляться.
– Ты пришла знакомиться с матерью, не зная фамилию своего парня?! – Азаров улыбнулся во весь рот. – А ты забавная. Теперь я понимаю, чем ты смогла зацепить Демида.
Э, Боженька, может хватит шуток? Только мысли более-менее в кучу собрала, а тут такое… И как меня угораздило в эти хитросплетения попасть? Я, насупившись, молчала. А Клим моё сопение истолковал по-своему – налил по второй. И снова выпили молча. В этот раз пошло лучше, лёд уже не понадобился.
– Крепко она тебя приложила? – не глядя на меня, спросил собутыльник.
– Как видишь, живая осталась. – Теперь пришла моя очередь грустно усмехаться. – Правда, как у той бедной мушки, одну за другой ножки повыдёргивала, крылышки отщипнула и со словами «Можешь лететь» щелчком в светлое будущее пнула. – Покрутила в руках пустой стакан, помолчала и добавила: – не думай, что я настолько наивная. Я всегда знала, что не подхожу Демиду. И ему об этом говорила. Дело даже не в деньгах и положении. В одном Галина Германовна права – я ведь никакая…
– Она сама – никакая! – Азаров взвился, глаза кровью налились, ноздри раздувались, даже кулаки от напряжения сжал. – Была никакой, пока отец её не вытащил в люди. Она, как аскалаф[2], выпивает жертву досуха и шкурку на память оставляет. Отца угробила своим «надо ещё, хочу больше», теперь за Демида взялась, ненасытная стерва…
Я в шоке посмотрела на него:
– Это же твоя мать…
– Ты не представляешь, как я её ненавижу… – Разлил по третьей. Видя, что я не поддерживаю, выпил сам. – Я ведь предупреждал брата, что так и будет. Ещё тогда, когда к тебе в магазин приходил… Это же Демид меня привёл. Пойдём, говорит, девушку тебе покажу… Я как тебя увидел, во мне оборвалось всё… А он глазами блестит, светится весь от счастья, никогда его таким не видел… – Клим повернулся и посмотрел мне в глаза, с такой тоской, словно это он во всём случившемся виноват. – Аль, он правда любит тебя… Демид мне только вчера сказал, что собирается вас с матерью знакомить. А я, как назло, в Краснодар по делам уехал… Спешил, но всё равно… Хотя, от меня помощи…
У меня от его взгляда и слов внутри всё сжалось, горло перехватило. Стакан ко рту несла, и видела, как рука дрожит. Кальвадос ком из горла прогнал, да только не далеко, застрял он в районе солнечного сплетения, раздавая тупую боль во все стороны за грудиной.
– Откуда ты… – осеклась, потому что голос не слушался, – откуда знал, что так всё будет?
– Потому что на себе испытал мамино благословение. – Клим не говорил, выплёвывал слова, будто грязь к языку прилипла. – У меня девушка была, на первом курсе. Мать её в глаза не видела, но справки навела, и мне ультиматум поставила – расстаться по-хорошему или хуже будет. Ей. Я посмеялся, думал блефует. А через некоторое время девочку мою из университета выгнали, якобы взятку преподу давала… Матушка даже скрывать не стала, что это её рук дело. Я просил, умолял, обещал, что больше не стану с ней видеться. Знаешь, что она мне на это сказала? «Вспомни, когда следующий раз решишь меня ослушаться, что не сам подставляешься, а другим жизнь калечишь. Сиди на попе ровно, ешь у меня с ладони, да команды выполняй. И будет у тебя в жизни всё зашибись».
Слушала его историю, а голову туманом заволакивало. Хороший всё-таки кальвадос, плавно накрывал. Да только от тумана этого на душе вообще не легче. Наоборот, обида, разочарование и безысходность острее проступать стали.
– И как живётся тебе?
– Херово живётся. Повесился бы давно, да Демида не могу бросить…
– Разве он не видел всего того, что с тобой происходило?
– Незадолго до этого отец умер. Демиду пришлось с головой в работу уйти, чтобы холдинг не посыпался. Ему и без меня тяжко было…
Снова попытались алкогольной горечью горечь житейскую победить, но слабо верилось, что это поможет.
– Это поэтому ты Городову?.. – догадка сорвалась с языка, прежде, чем разум в тумане смог что-то предпринять.
Клим одной рукой взъерошил свои волосы, другую сжал в кулак:
– Ты и об этом знаешь?
– Подруги всё-таки… – Теперь у меня хватило ума не рассказывать ему, что именно я нашла Ленку в тот вечер, после его ухода.
– Аль, она мне очень нравится, наверно даже люблю её… – голос Клима прозвучал горько. – Только нельзя. Боюсь за неё. Кто я такой, чтобы из-за меня рушилась её жизнь? А сил бороться…
Он замолчал. Я какое-то время ждала продолжения, но тот снова разлил пахучую жидкость по стаканам. Можно было уже притормозить с выпивкой, но вставал вопрос: «А что потом?». Сегодня точно об этом думать не смогу. Поэтому снова пила, уже не залпом, растягивая так сказать удовольствие.
– Я ведь в тот день, когда от Лены ушёл, – Азаров решился-таки на продолжение, на которое я уже и не рассчитывала, – напился в хлам. Домой еле приполз. Скандал устроил, в лицо маменьке сказал, что ненавижу её и жить не хочу. И знаешь, что она сделала? – Он посмотрел на меня с улыбкой циника. – Отправила на Кипр, на следующий же день, списав всё на стресс от защиты диплома.
Клим рассмеялся, раскатисто, горько, сильно закидывая голову. Вот почему при нашей первой встрече он мне Демида напомнил – все в их семье смеялись одинаково.
– Ты никогда не хотел объясниться с Городовой? – Может, и не стоило возвращаться к этой теме, но сдерживаться в вопросах было всё труднее. – Она ведь до сих пор не знает причины…
Азаров задумался, катая между ладоней наполовину налитый стакан, снова сделал глоток:
– И что я ей скажу? Что Клим Азаров – жалкое подобие мужика, марионетка, чьи верёвочки в руках алчной мамаши? Уж лучше быть мудаком, чем ничтожеством бесхребетным.
Мне хотелось многое ещё спросить, но тут ожил мой мобильный, заливаясь на весь зал весёлой трелью. Вытаскивая его из сумочки, поняла, что уже изрядно пьяна:
– О, Дёма звонит! – не к месту весело объявила я и тут же сникла. – Клим, что мне ему сказать?
– Давай сюда. – Он забрал мой всё ещё трезвонящий телефон. – Алло, это я. Да, со мной. Мы пьём. Заберёшь нас?
– Скажи, что мы уже в хлам, – я решила вставить в разговор свои пять копеек.
– Ну, ты слышал, – добавил Клим в трубку. – Мы в «Эгоисте».
Даже при замедленном алкоголем восприятии реальности понимала, что буквально через каких-то полчаса увижу Демида. А ещё понимала, что всё ещё не могла смотреть ему в глаза. И чувствовала я не разочарование в нём, а стыд, что не такая, какой должна быть. И что просто так ничего в жизни не бывает: если есть у меня трёхкомнатная квартира, то только из-за того, что родители умерли, если и был возле меня красивый мужчина, то только потому, что его мама разрешила ему поиграться… Сама по себе я в этой жизни не добилась ещё ничего…
– Чёрт, что-то меня накрывает, – успела сказать я прежде, чем уронить голову на стойку бара.
– Эй, всё нормально? – Клим обеспокоенно тормошил меня за плечо.
– Разговаривай со мной, – попросила я, – иначе уплыву.
– Что тебе ещё рассказать?
– Почему вы не можете бросить всё это? Забить дружно хер и уйти? Здоровые, молодые, с образованием… Неужели не сможете начать всё сами, с нуля?.. А она, как Кащей, пусть одна над златом чахнет…
– Пару лет назад тоже самое у брата спросил. Он сказал, что дал отцу слово, что вытянет холдинг и за матерью присмотрит…
– Обалдеть! Отец мог такое просить у сына, которому едва исполнилось двадцать?! Что с вашей семьёй не так?
– Зато у нас денег много… – Это явно задумывалось как насмешка, но блин, прозвучало так, будто у них неизлечимая болезнь.
– Неслабо вас чувством долга повязали. А я ещё что-то своей бабуле вычитывала… – говорила всё тише, будто сама с собой.
– Не тухни, Аль. Слышишь меня?
Азаров спрыгнул со своего стула, подошёл ближе, стараясь придать моему телу подобие вертикального положения, но я лишь привалилась к его груди.
– Всегда хотела, чтобы у меня был брат или сестра, – зачем-то сказала я, – Ты мне нравишься. Хочешь быть моим братом?
Последнее, что я запомнила перед отключкой, как Клим обнял меня за плечи и, по-доброму усмехаясь, ответил:
– Так и быть, сестрёнка.
[1] Кальвадо́с (фр. Calvados) – яблочный или грушевый бренди, крепость – около 40 % об.
[2] Хищное насекомое.
Глава 13
С того дня всё пошло не так и не туда. Словно пьяный стрелочник на каком-то разъезде налажал с переводным механизмом. И вроде бы мы всё ещё в одном вагоне, едем в одну сторону, но всё дальше от того места, из-за которого эта поездка началась.
Я поняла это как только открыла глаза следующим утром и увидела перед собой Демида. Он сидел лицом к окну, опираясь предплечьями на колени, его обнажённая спина была так близко, меньше, чем расстояние вытянутой руки. Но почему-то сейчас оно казалось непреодолимым. Пересилила себя, положила ладонь ему на поясницу, очертила большим пальцем дугу. Демид вздрогнул от прикосновения, повернул в голову в мою сторону и, глядя через плечо, спросил:
– Ты как?
– Думала, что умерла ещё вчера.
Голос вышел хриплым, низким, от напряжения горло начало саднить. “Неужели я вчера ещё и песни орала по пьяни… Чёрт, ничего не помню! Мой вечер закончился на том, что у меня появился названный брат… Интересно, он тоже тут? Кстати, тут – это где?” Обвела глазами комнату, оказалось, что это спальня на Победе, просто я лежала почему-то головой в изножье, отчего не смогла сразу сориентироваться. Демид снова отвернулся, потёр ладони друг о друга. Неловкость уже висела между нами, но мой не оправившийся от алкогольных паров мозг ещё не замечал этого. Равно как и того, что моя фраза прозвучала очень неоднозначно:
– Я не знал… не думал, что мама так… – слова давались Демиду с трудом.
– Эй, – «только не сейчас, я ещё не готова» подумала я, подалась вперёд, села, помогая себе руками, не обращая внимание на взорвавшую голову боль, – я имела в виду алкоголь. По-моему, мы с твоим братом вчера перестарались…
– Климу я уже вставил, – улыбка едва тронула его губы, но и от этого уже стало легче на душе.
Демид ходил за мной хвостом, не оставляя ни на секунду, пока я искала по комнате разбросанные вчера вещи. Сидел на краю ванны, пока я чистила зубы и принимала душ. Смотрел, как я заваривала, а потом разливала по чашкам чай. И от этого его стороннего наблюдения я впервые за долгое время чувствовала себя неловко. Спасибо хоть не молчал, иначе было бы совсем невыносимо. Зато теперь я знала, что Азаров-старший появился в «Эгоисте» ровно в семь вечера, будто ждал, пока администратор распахнёт двери клуба для его эффектного появления, оценить которое я, к сожалению, уже не смогла. Что он хотел надрать уши младшему брату прямо там, возле барной стойки, увидев, в каком состоянии тот сгружал меня ему на руки. Что именно он звонил моим старикам и придумывал объяснение, почему я не вернусь на Гагарина, а останусь на Победе. Что он не спал почти всю ночь, боясь, что мне станет плохо.
– Спасибо тебе.
Я потянулась к нему, поцеловала, и он, впервые за утро, обнял меня. Выдохнув от облегчения, прижалась щекой к его обнажённой груди. Хотелось одного: слышать это неровно бьющееся сердце рядом с собой, знать, что оно бьётся в ответ на моё, такое же беспокойное. А всё остальное… пусть его просто не будет…
– А как Клим? – спросила я больше из желания нарушить молчание, чем из любопытства.
– Ну, тебе с ним точно тягаться не стоит.
– Я и не пыталась. Как-то само… – замолчала, чтобы через несколько секунд спохватиться: – А почему ты не на работе? Сегодня ведь понедельник…
– Взял отгул…
– Круто быть начальником.
Мы словно ходили кругами, по спирали закручиваясь к точке невозврата. Знали, о чём именно нужно, даже необходимо, поговорить, но всё не могли решиться. Я верила в то, что всё, что вчера было сказано Галиной Германовной в части чувств и желаний Демида, полная чушь, не могла и на микрон допустить, что это не так. Иначе сразу терялась вера в светлое и чистое, что между нами было.
Преувеличенная важность бытовых дел помогла задвинуть разговор «на потом», давая нам возможность собраться с силами и мыслями. Мы пошли покупать кастрюли-поварёшки, продукты, по возвращению я затеяла готовить суп, потому что он реально был необходим моему желудку. Говорили о каких-то мелочах, смеялись шуткам, пообедали, а потом устроились в кровати для послеобеденного отдыха.
Демид не выдержал первым:
– Аль, я до сих пор не могу мысли в кучу собрать… – Серьёзность его тона заставила меня усесться в кровати выше. – Клим говорил мне, предупреждал… Чёрт, я не думал, что она сможет вот так, всерьёз…
– Дём, для меня главное – что ты не думаешь так же, как Галина Германовна…
– Аленький, нет! Не знаю, что она тебе наговорила, но мне жаль, что тебе пришлось это выслушать. – Он придвинулся ко мне, посмотрел прямо в глаза. – Я сто раз тебе говорил, и могу повторить это снова – я хочу быть только с тобой или ни с кем.
– Что ты хочешь, чтобы я сделала?
– Мне нужно время, чтобы разобраться с этим… Поэтому подожди, ладно? – дождавшись моего кивка, добавил: – Поцелуй меня.
Я была рада, что он не просил прощения за свою мать, не искал причины её поведения. Демид говорил за себя, за свои действия, и это было для меня, и для него, правильным.
И я ждала, как и обещала, но это было чертовски тяжело. Каждый новый день доказывал старую прописную истину «Ожидание смерти – хуже самой смерти». Тяжело было не только из-за того, что я видела, как меняется Демид, как он всё меньше улыбается и всё чаще ищет оправданий для не встреч, словно наши отношения стали его тяготить. Он молчал, силился не отчаиваться и не сдаваться, но у него это плохо получалось.
– Я что-нибудь придумаю, Аленький. Я обязан…
– Не говори так! – противилась я. – Самое худшее, что может быть для меня, – это стать твоей обязанностью.
Я всё больше проводила времени на Победе, постепенно переволакивая туда свои любимые вещи и обзаводясь всякими полезными мелочами, как, например, торшер и кресло, которые помогали мне коротать одинокие вечера за чтением. Моему переселению способствовали и выжидательные взгляды деда и ба, жаждущие подробностей моей встречи с мамой Демида и рассказа о наших с Азаровым планах на будущее. Я отмалчивалась, в крайнем случае кивала, мол, всё хорошо. Но знала, что в скором времени их прорвёт и они вытянут из меня всю правду. Первый раз с момента увольнения пожалела об этом. Работа сейчас помогла бы мне отвлечься. Но её не было, зато противными червяками в голове копошились нехорошие мысли и всё чаще всплывали слова Клима, что лучше быть в глазах девушки мудаком, чем жалким ничтожеством. Мысли тяготили меня, терзали, довели до того, что сама поверила в то, что своим безропотным ожиданием и верой стала для своего мужчины постоянным напоминанием его проигрыша, несостоятельности, доказательством того, что он не может сдержать своего слова. Демид не умел подводить или проигрывать. Ему с детства вдалбливали, что это не для него, что нет другого результата, только вершина пьедестала. Но сейчас он не мог справиться, потому что это была борьба с собственной матерью. А ещё я понимала, что стала для Демида Ахиллесовой пятой. Сама ведь боялась, что любовь сделает меня уязвимой, но получилось, что сделала уязвимым своего любимого.
Решение пришло неожиданно, когда я в очередной раз проверяла молчащий весь день телефон с мыслью «А вдруг?». Спустя много лет в одной книге я нашла слова, которые полностью отражали чувства двадцатиоднолетней Али Стрельцовой в тот душный вечер в конце июля: «Это только кажется, что у человека есть свобода выбора. Потому что, как только он сделает этот выбор, все остальные пути будут для него отрезаны. Часто двери выхода – единственные, которые предлагаются тебе, и ты делаешь шаг, как будто в пропасть. И ты стараешься не оглядываться»[1]. Но тогда я, с силой сжав в руке висящий на запястье красный цветок, захлопнула за своей спиной двери квартиры на Победе, наивно полагая, что мой выбор правильный, и он не станет шагом в пропасть.
[1] От автора – За цитату спасибо Silverstone10 и его «Осколкам памяти»
Сон третий. Глава 1
Четыре года спустя.
В Питере не бывает жаркого, знойного лета, к которому я привыкла с самого детства. За четыре года здесь поняла, что на три месяца сезона из летних вещей может понадобиться пара футболок и столько же летних платьев, притом, что кофточку всё же стоит держать про запас под рукой.
Я приехала сюда в начале августа, выпрыгнув из вагона на перрон Московского вокзала в шортах, сандалиях и батистовой рубашке, чем шокировала встречающего меня крёстного, одетого в джинсы и свитер, и с того самого дня, вмиг замёрзнув до состояния эскимо, поняла, что лето в городе на Неве определяется только календарём, но никак не погодой. Собиралась пробыть в гостях всего неделю, отвлечься, развеяться, ближе познакомиться с Мелеховым и красотами северной столицы, а жила тут до сих пор.
Холод этого города стал криокамерой для моих чувств, заморозил, запрятал их в колбу с толстыми стенками. Словно передала любовь свою на хранение в банковскую ячейку, до востребования. Зато осталась нестерпимая боль, будто кусок из меня по живому вырезали. И, чем больше становилось расстояние между мной и Демидом, тем сильнее она чувствовалась. Когда ехала в поезде, хотелось выпрыгнуть на каждой станции и идти обратно, к нему, обнимать, целовать, не прося ничего взамен, просто чтобы он был рядом. Но понимание того, что могу навредить, не себе, Демиду, останавливало, гнало дальше. Бессилие и тоска раздирали меня изнутри в то лето.
До сих пор я храню свою первую Моторолу, заряжаю, пополняю счёт и жду ответа на своё смс, которое отправила Демиду перед отъездом: «Уезжаю на несколько дней в Питер. Люблю и безумно скучаю. Пиши мне». Но Азаров так и не написал. А я, дура, всё ещё ждала, обещала же. Просто не хватало сил признаться себе… Нет, всё равно не могу…
По приезде я гуляла целыми днями, изводила себя пешими марафонами до изнеможения. Вечерами усталость и мышечная боль притупляли боль душевную, зато ничем не помогали в борьбе с тоской, тем более, когда ежедневно был перед глазами экран мобильного, утверждающий, что новых писем и звонков нет. Скучала безумно, смотрела на красоты города на Неве и мечтала только об одном – разделить своё восхищение с Демидом, потому что без него я не чувствовала никакого удовольствия от созерцания Спаса на крови или картин Куинджи в корпусе Бенуа. Буквально за пару дней до моего предполагаемого возвращения крёстному удалось меня разговорить, и я вывалила на него всё то, о чём не могла сказать никому в своём родном городе перед отъездом.
– Ты правильно сделала, что дала ему время. Это я говорю тебе как мужик, – наставлял меня Мелехов под бокал вина. – Но, как отец, я бы с удовольствием набил ему морду. Может, останешься ещё?
И я решила, что буду ждать своего принца здесь, в Питере, этот город больше подходит для сказочных сюжетов. Потому что жить в одном городе и не видеться – это одно, а когда между нами больше тысячи километров – это другое, звучит уже как достойное оправдание, чтобы не встречаться. А Азаров пусть сразится со всеми драконами и приезжает спасать меня от пронзительных ветров Финского залива. Или хотя бы напишет… Пусть что-нибудь напишет…
Крёстный помог мне с переводом в местный ВУЗ, благо специализация у меня была не редкая. Помог с работой, устроив к себе на фирму для начала и на последний год обучения на должность «принеси-подай». Присматривайся пока, говорит, чем потом будешь заниматься. Помог с жильём, точнее в ультимативной форме заявил: «Жить будешь у меня». Странную мы представляли пару с Василием Брониславовичем. Лицо он в определённых и деловых кругах был известное, официального объявления, что у него имеется великовозрастная крестница, он давать не собирался. Зато сплетни и предположения по поводу наших с ним отношений он коллекционировал, радуясь и ничуть не смущаясь каждой новой, как ребёнок. И чем нелепее был слух, тем больше его это забавляло. Дядя Вася снова звал меня “Лика”, поначалу исправлялся на Алю, но я всё меньше обращала на это внимание, в какой-то момент махнула рукой и согласилась снова стать Ликой. Словно судьба сама определяла мои жизненные этапы – Лика-Аля-Лика…
А ещё крёстный фей решил, что меня нужно баловать. Покупал без разбора всё то, что ему казалось нужным, красивым, мне подходящим, пока я в один прекрасный день, встав в позу, не велела ему вернуть гору только что купленных пакетов в магазины. И как он, дожив до своих лет, с такими деньжищами на счетах (это предположение) и тягой осчастливить каждого (это наблюдение), до сих пор уворачивался от цепких коготков каких-нибудь ушлых, прагматичных красоток?
Деда и ба тоже вышли на свой новый жизненный этап. Решили, наконец, осуществить мечту всей своей жизни: продали квартиру на Гагарина и купили дом в пригороде, с банькой, резной беседкой и малинником на участке. Они привыкали жить без меня, для себя, друг для друга. Бабуля развела активную сельскохозяйственную деятельность, заставив деда разбить грядки под овощи и зелень. А тот не мог нарадоваться, что все соседи на улице оказались «достойными мужиками». Я приезжала к ним каждый год летом, в самое пекло июля, жарилась на заднем дворе под солнцем до черноты, ела малину и крыжовник прямо с кустов и просто бездельничала, отъедаясь на год вперёд на бабусиных вкусностях. Старики регулярно наведывались в Питер. Дед очень быстро сошёлся с Мелеховым, и каждый вечер у них находилась новая, очень важная тема для разговора. А мы с ба в своё удовольствие ходили по дворцам, театрам и музеям.
Городова добилась своего – закончила институт с красным дипломом и стала прокурором. По-моему, это был самый умный и сексуальный прокурор в нашей области, доказывая на собственном примере, что красивые женщины могут быть умными и настоящими профессионалами своего дела. Она въехала в мою квартиру на Победе, чтобы та не пустовала, да и не хотела я её сдавать чужим людям. От Ленки же требовался только присмотр и оплата коммунальных услуг. А ещё она держала меня в курсе всех местных новостей, но вот темы Демида мы не касались никогда, придерживаясь правила «Я не спрашиваю, она не рассказывает».
Зато на личном плане, в отличие от профессионального, у Ленки было всё не так радужно. Но это только моё видение ситуации, Городова утверждала, что её очень даже устраивало отсутствие постоянных отношений и обязательств. А секс «для поддержания физического и эмоционального здоровья» найти для неё было не проблемой.
– Главное – на работе не гадить, – любила повторять она, рассказывая про очередной подкат со стороны коллег-мужчин.
С моей работой тоже было всё понятно. Окончив институт, осталась в «Lighthouse», но для получения постоянной должности, и чтобы избавиться от ярлыка протеже генерального директора, по собственной инициативе закончила курсы сметного дела. Мне очень хотелось быть полезной Мелехову, стать архитектором или инженером не хватало таланта, зато в сметах нашло своё применение моя дружба с цифрами. Крёстному нравилось моё рвение, он откровенно радовался тому, что смог «заманить» меня в Питер, с гордостью называя меня на работе не иначе как «Лика Пална», и имя это похватали все сотрудники офиса.
Уже полгода как я жила сама. Не трёхкомнатная квартира, как на Победе, и не апартаменты Мелехова на Крестовском, однушка на Петроградской стороне, зато своя. Крёстный по началу вздумал противиться, но в конечном итоге сдался перед моей настойчивостью и даже помог с недостающей суммой (остатков «тайного фонда» и моих сбережений для Питера было явно мало), оформлением документов и ремонтом. Я переехала, воодушевлённая и готовая к новым свершениям самостоятельной жизни, но получилось всё совсем не так. На меня накатила такая тоска, которой не было даже в первые дни в Питере. Оказалось, что жить одной – очень тяжело, я постоянно мёрзла, при том что отопление в квартире работало очень исправно, хотелось человеческого тепла и разговоров. А ещё долгие одинокие вечера дали мне понять, что я забыла вкус поцелуев моего мужчины, его запах, ощущение его кожи под ладонями. Поймала себя на мысли, что Демид перестал мне сниться, будто мозг стирал ненужную, устаревшую информацию, освобождая место новой. Это было настолько пугающим, словно события тех двух летних месяцев четыре года назад перестали быть реальными, осязаемыми, будто вовсе и не происходили. В сердце, где-то за стенками толстой колбы, ещё продолжало трепыхаться чувство, но мозг методично боролся с этим, как с пережитком прошлого, постоянно подкидывая мысль, что, если за столько лет Азаров не собрался с силами и не написал, то стоит прекратить надеяться и верить, что вряд ли я или мои чувства всё ещё нужны ему.
Не хотела просто так отпускать свою любовь, может поэтому на следующий день, кусая губы в кровь, я сдалась на милость тату-мастера. И теперь, помимо серебряной подвески на запястье, на моём левом боку распустился цветочек аленький, красный мак на тонкой ножке.
Потому что, если это и было, как прошлое, то было прекрасно, и я хотела помнить, несмотря на то, что всё ещё любимому мной человеку эти воспоминания и чувства, вполне вероятно, могут быть уже не нужны…
Узкий коридор кажется бесконечным, все четыре двери на его правой стороне открыты, впуская яркий солнечный свет. Светлые полосы чередуются с тенью от простенков, заползают на глухую левую стену, отчего все пространство кажется изогнутой пешеходной зеброй. Почему мне снова сниться квартира именно такой? Ведь я жила там, и знаю, что комнаты расположены совсем по-другому…
В квартире тихо, только в ярких полосках света в медленном танце кружится пыль. Я знаю, что будет дальше, что скоро появится велосипед. Но вместо того, чтобы пятиться и искать выхода, я медленно иду вперёд, заглядывая поочерёдно во все комнаты. Они пусты, но квартира почему-то наполняется гулом, будто тихо переговаривалась между собой невидимая толпа. Чем дальше по коридору иду, тем сильнее становится гул, сдавливая стальным обручем боли голову.
В конце коридора вижу ещё одну дверь, и я понимаю, что мне нужно именно туда, в это последнюю комнату. Но она закрыта. Гул становится нестерпимым, разрастается до убийственной звуковой волны. Ручка не поддаётся, словно кто-то изнутри противится моему появлению. Дёргаю, стучу, бьюсь о полотно двери, но оно не двигается даже на сантиметр. Откройте! Пустите! Мне надо…
Проснулась в холодном поту, в горле пересохло, а руки тряслись. Чёрт возьми, опять этот сон… И чего ждать теперь? Долго умывалась холодной водой, стараясь прийти в себя. Голова раскалывалась от боли, словно гул из сна пробрался вслед за мной в действительность. Из-за этого я даже не сразу услышала трель мобильного. Шла на звук, а сама понимала, что звонок в половине шестого утра не может означать ничего хорошего.
– Дед, что случилось?
Тот говорил не долго, сухая информация только по делу. Уже через полчаса такси привезло меня на Московский вокзал, с которого я намеревалась уехать в жаркий июль моего родного города. Лучше бы конечно самолёт, но приветливая девушка в справочной аэропорта милым голосом сообщила, что на сегодня в нужном мне направлении вылетов не было.
Вокзал, несмотря на ранний час, уже кишел людьми. Хотя, участь у них, вокзалов и аэропортов, такая – не спать в угоду пассажирам. И тут не повезло – на прямой поезд билетов уже нет, даже в СВ. Пришлось брать с пересадкой в Москве. Долгая мне предстояла дорога, но единственное, о чём я могла позволить себе в тот момент думать, просто чтобы не скатываться мыслями в плохое и не кликать беду, что до моего двадцатипятилетия осталось чуть больше недели.
