Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава двадцать вторая

Элара



Запах лаванды плывет над согретой солнцем шерстью.

Я лежу на спине в самой гуще этого тепла, заложив одну руку за голову, и наблюдаю, как облака скользят по небу настолько синему, что оно кажется личным оскорблением каждому серому, придушенному гнилью утру, что когда-либо выпадало на долю королевства. Под холмом во все стороны тянутся поля: молодые стебли зерновых пробиваются сквозь темную почву ровными зелеными рядами, которые колышутся на ветру, точно волосы под чьими-то пальцами.

Растет. Все вокруг растет.

Вейл сидит рядом, прислонившись спиной к стволу дуба, уже подернутого свежей листвой. Между нами на ткани разложены хлеб, сыр и сухофрукты. Он отламывает кусочек хлеба и протягивает мне, не отрывая взгляда от горизонта.

Я качаю головой, прижимая руку к животу.

– Я не голодна.

– Ты ничего не ела с самого утра.

– Я съела яблоко.

– Половинку яблока, – он снова протягивает хлеб ко мне, изогнув бровь. – Вторую половинку ты скормила лошади, причем даже не своей.

– Она выглядела голодной, – отвечаю я, отводя его руку подальше.

Вейл секунду наблюдает за мной, затем откладывает хлеб и придвигается ближе, вовсе позабыв о еде.

– Если моя жена не желает есть, – мурлычет он, и его ладонь находит изгиб моей талии там, где платье задралось ровно настолько, чтобы обнажить полоску кожи, – тогда, пожалуй, поем я.

Его губы находят мою шею прежде, чем я успеваю закатить глаза.

– Мы на холме, – замечаю я, хотя голос мой уже звучит тише, чем хотелось бы. – Средь бела дня. Кто угодно может…

– Ближайшее селение в миле к югу, – его губы скользят вдоль жилки на шее, и я чувствую его улыбку кожей. – И мне сказали, что этой землей владеет королева. Каждой травинкой. Каждым неудобно расположенным холмом.

– Землевладение устроено совсем не та… – протест растворяется в резком вдохе, когда он прихватывает зубами мою ключицу. Его рука скользит с талии на бедро, подтягивая меня к себе по одеялу, пока моя спина плотно не прижимается к его груди.

– У меня кружится голова, – шепчу я.

– Кружится плохо? – хрипло спрашивает он, запечатлевая поцелуй у основания челюсти. – Или хорошо?

– Вердикт еще не вынесен.

– Тогда позволь мне склонить чашу весов к «хорошо».

Его пальцы расправляются со шнуровкой, корсет слабеет, впуская весенний воздух к моей коже.

– Я хочу тебя… нет, ты мне нужна.

Он не спеша стягивает ткань с моих плеч, и его губы следуют за каждым дюймом открывающегося тела: изгиб плеча, линия позвоночника, ямка на пояснице. Его терпение было бы невыносимым, не будь оно столь сокрушительным.

Я изворачиваюсь в его руках, находя его губы своими. Поцелуй медленный, со вкусом хлеба, вина и того теплого, неспешного спокойствия, которое бывает у человека, которому некуда спешить. Мои пальцы зарываются в его волосы, в то время как его руки собирают мои юбки сзади. Лен поднимается тяжелыми складками, пока ладони не находят голую кожу. Стон, вырвавшийся у него, вибрирует на моем затылке.

Он не меняет моего положения. Не переворачивает, не тянет и не поправляет. Просто прижимается теснее грудью к моей спине, и одна его рука скользит под меня, обхватывая ребра, а другая подхватывает мое бедро, приподнимая его ровно настолько, насколько нужно. Когда он входит в меня сзади, звук, который я издаю, поглощает открытое небо.

Никаких сырых стен, чтобы вернуть эхо. Никакого потолка, чтобы удержать его. Только бесконечная синева вверху и ровный, мерный ритм его движений внутри под ветер, расчесывающий траву вокруг нас.

Он движется медленно. Каждый толчок долгий и намеренный – ленивое, глубокое покачивание бедер, которое я ощущаю до самого пупка. Под таким углом все иначе: теснее, полнее, он задевает такие точки, что пальцы мои впиваются в одеяло под нами. Он не отрывается от моей шеи, плеча, мочки уха, вдыхая меня с каждым разом так, будто я нужна ему больше воздуха.

– Я все время боюсь, – говорит он между вдохами, касаясь губами моего уха, – что проснусь после всей этой спячки, которая мне теперь доступна, и обнаружу, что все это был лишь сон. Что у меня нет жены, с которой можно заниматься самыми обыденными, смертными делами. Мгновение за мгновением.

– Ты во мне, – я тяжело дышу, подаваясь назад навстречу следующему толчку. – Если это сон, то он чертовски хорош.

Он тихо, тепло смеется, и от этого искреннего звука ритм движений ломается и замирает. Выдох теплый и дрожащий у моей шеи. Его улыбка касается кожи, и в этом – в том, что Смерть смеется, трахая меня на залитом солнцем холме, – есть нечто настолько абсурдное, что я тоже начинаю смеяться. Задыхаясь, звонко. На миг мы просто двое идиотов, запутавшихся в одеяле и дрожащих от радости, которая не имеет права на существование, но упорно не желает уходить.

Он снова находит ритм, теперь более глубокий, и его рука соскальзывает с моего бедра вперед. Пальцы находят припухший жар между моих ног, описывая круги с тем же неспешным терпением, с каким он делал все этим днем, пока его бедра движутся в сокрушительном темпе, выбивая воздух из моих легких с каждым толчком.

Напряжение нарастает медленными волнами. Его губы на моей шее. Пальцы между бедер. Плотная полнота его плоти, входящей в меня.

Оргазм не обрушивается, он расцветает. Как долгое, дрожащее раскрытие лепестков, которое начинается от его прикосновения и расходится кругами, пока спина не выгибается, прижимаясь к его груди, а его имя не покидает мои губы звуком, который останется в полях.

Он следует за мной с низким, гортанным стоном, его рука сильнее сжимает мои ребра, притягивая вплотную, пока его бедра в последний раз судорожно толкаются и замирают. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, каждым тяжелым и теплым толчком. Он роняет голову мне на плечо, и его дыхание рассыпается на рваные, дрожащие кусочки. После мы просто лежим, тяжело дыша, на скомканном одеяле, а солнце рисует тепло на наших переплетенных телах.

Нас обвевает ветерок, принося запах молодой зелени и вспаханной земли. В этот долгий, идеальный миг в мире нет ничего, кроме этого.

– Ну? – Его губы лениво и самодовольно шевелятся у моего виска. – И как тебе это, а?

Желудок совершает кульбит.

Но это не та вялая, мутная тошнота, что была раньше. Она резкая. Внезапная. Яростный позыв без предупреждения подкатывает кислотой к горлу.

Я отталкиваю его, откатываюсь в сторону и едва успеваю высунуться за край одеяла, как меня выворачивает прямо в полевые цветы, вместе с той половинкой яблока.

– Это… – Вейл приподнимается на локте, наблюдая, как меня рвет в заросли крокусов. – Жестокий приговор.

Я сплевываю, вытирая рот рукавом, глаза слезятся.

– Это не… – Новый позыв. Я цепляюсь пальцами в траву, пока волна тошноты не проходит, и жадно глотаю воздух. – Это не из-за тебя. Идиот.

Он садится, самодовольство исчезает, сменившись искренним беспокойством. Его рука ложится мне на спину, поглаживая между лопаток.

– Ты больна? Съела что-то не то?

– Нет, не думаю. – Я опускаюсь на пятки, делая судорожный вдох. Головокружение отступает, оставляя после себя чувство опустошенности и странный металлический привкус на языке. – Утром немного мутило. В дороге все было нормально. И вот сейчас, только когда я…

Я замолкаю.

Рука сама собой опускается на живот, прижимаясь ладонью к мягкой плоскости под помятым льном. Я смотрю на Вейла.

Он смотрит на мою руку.

Потом на меня.

Снова на руку. На меня.

Мы оба не дышим. Только ветер шелестит в траве. Птица кричит на дубе над нами. Под холмом молодая рожь колышется ровными зелеными рядами – растет, тянется к солнцу, которое наконец-то соизволило светить.

– Элара… – мое имя едва слышным звуком слетает с его губ. – Когда у тебя в последний раз была кровь?

– Я не… не помню. – Ладонь прижимается плотнее. – Когда мы были в низинах? До того? Я… я не знаю! – я почти скулю. – Мы тогда постоянно были в разъездах.

– Это было почти два месяца назад…

Он смотрит на мой живот. Я вижу, как его лицо превращается в страну, ведущую войну с самой собой: границы смещаются, оборона возводится и рушится в один миг. Страх стягивает уголки его глаз. Я уже знаю, как выглядит его страх: челюсти плотно сжаты, плечи напряжены, словно перед ударом.

Но под этим страхом что-то другое рвется наружу. Что-то светлое и отчаянное, бьющееся под ребрами так же, как те крокусы пробивались сквозь иней.

Он открывает рот. Закрывает. Дыхание становится прерывистым, неровным.

И тут страх дает трещину.

Он не исчезает. Он просто… уступает. Позволяет этому новому, яркому чувству существовать рядом, а не вместо него. Глаза Вейла стекленеют. Челюсть расслабляется. И на его лице появляется выражение, которого я никогда прежде не видела: чистое, трепетное, испуганное благоговение.

Его рука замирает над моим животом.

– Можно?

Я киваю.

Ладонь ложится на мой живот. Широкая. Теплая. Дрожащая, несмотря на крепость всей руки. Он держит ее так, почти не дыша, устремив взгляд туда, где касается моего тела, будто прислушивается к чему-то слишком крошечному, чтобы услышать.

– Я ничего не чувствую, – шепчет он.

– Вейл… Он размером с зернышко, – говорю я. – Если там вообще что-то есть.

– Зернышко, – это слово он произносит с благоговейным трепетом. Он медленно, осторожно склоняется, пока его губы не прижимаются к моему животу сквозь лен. Поцелуй такой нежный, что я его почти не ощущаю, но он проникает куда-то так глубоко, что в глазах начинает щипать от слез. – Я не думал, что это возможно. – Дрожащий выдох мне в живот. – После стольких месяцев я думал… думал, что Смерть просто не способен на такое.

Пауза. Глоток воздуха. И тише:

– Но вот оно. Ты здесь, мое маленькое зернышко.

Моя рука находит его волосы. Я запускаю пальцы в черные кудри и прижимаю его к себе, к тому месту, где внутри жены Смерти, возможно, пускает корни нечто поразительное.

Над нами шелестит дуб. Под нами раскинулись поля в зелени и золоте. А между нами, на согретом солнцем одеяле, на холме, где ничто больше не гниет и все тянется к свету, начинается самое крошечное, самое пугающее и самое необыкновенное событие в мире.

Глава двадцать третья

Смерть



С моей женой что-то не так.

Это ощущение настигает меня на полпути между мирами резким, острым рывком за струны сердца, который не имеет ничего общего с уходом очередной души, но целиком и полностью связан с той единственной душой, которую я не в силах потерять.

Меня швыряет в сторону. Тени, сквозь которые я путешествую, растворяются, и меня буквально впечатывает обратно в реальность. Я возникаю в дворцовом коридоре перед дверями королевских покоев с такой силой, что под пяточной костью трескается каменная плита.

Мисс Хэмпшир в испуге отшатывается, прижав руку к груди.

– Святые угодники!

Разумеется, эта женщина приходит в себя быстрее большинства смертных при виде полускелета-бога, материализовавшегося из воздуха. И все же она заметно сереет, вероятно, потому, что видела меня слишком часто за все те годы, что остались в прошлом.

– Что происходит? – Я шагаю к двойным дверям. – Ребенок? Уже?

– Да. – Мисс Хэмпшир преграждает мне путь со скоростью и точностью женщины, которая десятилетиями не пускала в двери людей куда более грозных, чем Смерть. Ее культи упираются в дубовые створки. – Но вы туда не войдете.

– Прошу прощения?

– Это женское дело, – она вскидывает подбородок, и ее челюсть застывает той самой непоколебимой линией, которую я видел в ее спорах с министрами, жрецами и как минимум одним королем. – Вам в этих покоях делать нечего.

Из моей груди вырывается звук, от которого дребезжат настенные факелы.

– Моя жена мучается, рожая нашего первенца. Я буду рядом с ней, когда она…

– В таком виде? В своем… вечернем наряде? – Мисс Хэмпшир указывает на меня: на голые ребра, череп и плащ из живой тени, растекающийся у моих ног. – Вы доведете служанок до истерики, а повитуха выронит младенца от страха, – она расправляет передник. – Но дело даже не в этом. Ни один король никогда не присутствовал при родах. Такова традиция.

– Традиция велела королевам и глотки резать, – цежу я, – но мы, кажется, оставили это в прошлом.

Мисс Хэмпшир открывает рот. Закрывает. Ее глаза сужаются в такие щелочки, что я искренне поражен, как она вообще меня видит.

Я не жду возражений.

Тени проглатывают меня на долю секунды. Ровно столько нужно, чтобы вплести плоть в кости, превратить пустые глазницы в зеленые глаза, а древний ужас – в заимствованное спокойствие Вейла. Затем я прохожу сквозь дверь, будто ее и нет вовсе…

…и попадаю прямиком на поле битвы.

Две служанки мечутся между кроватью и столом, заваленным льном, кувшинами с горячей водой и инструментами, которые я отказываюсь рассматривать слишком пристально. Полная повитуха с закатанными рукавами и выражением многолетнего опыта на лице стоит на коленях у изножья кровати; ее руки тверды, чего никак не скажешь о женщине на постели.

Элара полулежит на горе подушек. Сорочка промокла насквозь, волосы прилипли к вискам темными влажными жгутами. Лицо пылает яростным румянцем, зубы оскалены, а пальцы впились в простыни так, что костяшки превратились в белые гребни.

В три шага я оказываюсь рядом и нахожу ее руку.

– Я здесь.

– О, чудесно! – Слова вылетают вместе с рыком, прерываемым судорожным вдохом, от которого ее спина выгибается над подушками. – Явился-таки тот, кто во всем этом виноват!

Я вздрагиваю от ее крика.

– Я закончил все так быстро, как только…

– В ту ночь, когда ты заделал мне этого ребенка, ты тоже закончил быстро, и посмотри, к чему это привело!

Одна из горничных поперхнулась чем-то, подозрительно похожим на смешок. Повитуха даже бровью не ведет. Полагаю, такова доля смертных и таинство родов. Одна из многих вещей, которые мне еще предстоит познать и пережить, поэтому я просто заимствую спокойствие этой дородной женщины.

– Ты прекрасно справляешься, – шепчу я.

Элара сжимает мои пальцы с силой, которая не на шутку встревожила бы меня, не будь я уверен, что вполне это заслужил.

– Ничего в этом прекрасного нет! Такое чувство, будто меня разрывают надвое… стенобитным орудием, завернутым в… о боже…

Ее слова переходят в стон настолько гортанный, что он отдается вибрацией в самом каркасе кровати. Повитуха наклоняется вперед, бормоча инструкции, которых я почти не слышу из-за грохота крови в ушах.

Святые… может, это и впрямь «женское дело».

– Тужьтесь, Ваше Величество, – говорит она. – Давите вниз.

К моему удивлению, Элара слушается, издавая крик, способный ободрать краску со стен. Ее рука в моей превращается в тиски, ногти впиваются в ладонь полумесяцами.

– Ты худший муж на свете.

С моих губ срывается какой-то сюрреалистичный смешок.

– Ты называла меня и похуже.

– Дышите, Ваше Величество, – говорит повитуха спокойно, как стоячая вода в пруду. – Мы почти родились. Еще разок.

– Ты говорила «еще разок» три «еще разка» назад!

Свободной рукой я убираю волосы с ее лица, вздрагивая, когда накатывает новая схватка и сила, с которой жена сжимает мою руку, грозит переломать кости.

– Ш-ш-ш… ты сможешь.

– Тужьтесь! – командует повитуха.

Элара подчиняется.

И звук, который она издает, – уже не крик. Это нечто более древнее, глубокое. Звук, принадлежащий самому началу начал. Все ее тело выгибается в этом усилии, каждая мышца натянута, как тетива, дыхание замирает в миге, который растягивается так тонко, что, готов поклясться, само время на мгновение останавливается.

А затем… плач.

Не Элары.

Тише. Резче. Тонкий, яростный вопль, который прошибает тяжелый воздух спальни и пронзает мою грудину, словно копье света.

– Девочка! – повитуха поднимает на свет скользкое, извивающееся, невероятно крошечное существо. – Здорова и невредима, Ваше Величество. Девочка.

Элара падает на подушки, грудь ее тяжело вздымается, по раскрасневшимся щекам градом катятся слезы. Она смеется. Нет, плачет. Смеется и плачет одновременно, наконец отпуская мою руку, чтобы закрыть лицо ладонями. Служанки тем временем приходят в движение.

Я не шевелюсь.

Я не дышу.

Потому что повитуха выпрямляется, держа в руках сверток настолько малый, что он едва заполняет сгиб ее локтя. Она протягивает его мне так просто, будто это обычное дело, будто передавать Смерти новую душу – это то, что случается каждый день.

– Ваша дочь, милорд.

Руки поднимаются сами собой, бессознательно. Чистый инстинкт, древний и миновавший всю мою способность мыслить. Повитуха опускает сверток мне на грудь, и его сокрушительный, ничтожный, невозможный вес останавливает мое сердце.

Все три струны замирают.

Она такая крошечная. Красное сморщенное личико не больше моей ладони, глаза зажмурены от мира, в который она только что прибыла. Ее рот совершает крошечные яростные движения, губы то сжимаются, то разжимаются, словно она унаследовала строптивость матери, но пока не может ее высказать.

Но по-настоящему меня выбивает из колеи ее аура.

Я видел тысячи аур. Миллионы. Тусклые, мерцающие угольки умирающих. Ровное свечение здоровых. Медленное угасание стариков. Я знаю их яркость так же хорошо, как Элара знает вес земли.

Этот ребенок полыхает.

Свет настолько яркий, плотный и неистово живой, что смотреть на него – все равно что глядеть на солнце, которое еще не научилось заходить. Вся она излучает это сияние; волны света пульсируют в такт сердцебиению, которое частит, как крылья колибри.

Приходит страх. Точно по расписанию, запуская привычные когти в мои ребра хваткой, которую я знаю слишком хорошо. Потому что эта пылающая аура конечна. Это песочные часы. Количество песчинок, которые я мог бы сосчитать при желании, и каждая из них – шаг к тишине, свидетелем которой мне однажды придется стать.

Челюсть сводит. Руки крепче сжимают сверток.

И тут она открывает глаза.

Темные. Несфокусированные. Она моргает на свет с недовольным, прищуренным видом человека, которому там, внутри, было совершенно уютно, не стоило и доставать.

Она смотрит на меня.

Не сквозь. Не мимо. На меня так прямо, как не должно существо, которому нет еще и минуты. Крошечная ручка выбирается из пеленок, пальцы широко растопыриваются, а затем смыкаются на краю моего воротника и сжимают его.

Страх дает трещину.

Он рассыпается, потому что я не могу представить себе существование, в котором этого момента не случилось бы. Миллион лет одиночества, молчаливого сбора душ, блуждания между мирами в компании одних лишь теней, и все это, ни одна секунда из этого не стоила столько, сколько стоит этот ребенок у меня на руках.

Я несу ее к Эларе.

Жена тянется к ней дрожащими от изнеможения руками, и я опускаю нашу дочь в них с осторожностью, граничащей с абсурдом для того, кто целую вечность имел дело с мертвецами. Элара прижимает ее к груди, и малышка мгновенно стихает, ее сморщенное личико разглаживается – она нашла тепло, которое искала.

– О-о… – выдыхает Элара сквозь свежие слезы. – Ох, какая же ты сердитая.

– Характером в тебя, – выдавливаю я, хотя мой голос звучит надломленно.

Элара поднимает на меня взгляд. Ее лицо – пятнистое, сияющее и прекрасное настолько, что мне кажется, будто моя грудная клетка сейчас провалится внутрь.

– Ты что, плачешь?

Я подношу руку к лицу. Пальцы становятся влажными. Это не жидкое серебро, что когда-то чертило след на костях, а нечто более простое, теплое – человеческие слезы из человеческих глаз. Ибо какое бы чувство это ни было, оно слишком человеческое, чтобы бог мог его постичь.

– В кои-то веки, – шепчу я, опускаясь на край кровати и касаясь ладонью темной пушистой макушки дочери, – я не забрал душу.

Рука Элары накрывает мою.

– Нет.

– Я помог ее создать. – Слова выходят хриплыми, каждое значит больше предыдущего, и мне приходится сжать губы, чтобы остальное не выплеснулось невнятным потоком благоговения. – Я сотворил… это.

– Мы сотворили, – мягко поправляет Элара.

– Да, – я прижимаюсь головой к ее потному виску, целую его и шепчу: – Нам стоит заделать еще.

Она усмехается.

– Никогда больше.

Я смотрю на дочь. На этот курносый носик, сердитые бровки и крошечный кулачок, все еще сжимающий пустоту, требуя внимания мира. На сияющую, невозможную, конечную ауру, которая однажды потускнеет и угаснет.

И вместо горя, вместо холодной упреждающей скорби, к которой я готовил себя на кладбищах, в спорах и долгими темными часами до того, как выбрал этот путь, я чувствую нечто совершенно иное.

Благодарность.

Признательность за этот единственный, неповторимый, сокрушительно краткий миг. За малый вес жизни, в создании которой я участвовал, устроившейся на груди любимой женщины в покоях, залитых утренним светом и далеким гулом королевства, которое медленно и несовершенно учится жить заново.

«Сейчас» – это все, что нам дано.

Я прижимаю губы ко лбу дочери. Поцелуй такой нежный, что он не потревожил бы и лепестка.

Да, теперь я понимаю.