Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава десятая

Элара



Вейл дергается, будто от пощечины.

И замирает. Грудь его вздымается и опадает в рваном, неровном ритме. Похоть, мгновение назад омрачавшая его черты, исчезает, оставляя лишь пустое, отрешенное выражение, и оно пугает меня сильнее любого рыка.

Я жду, что он начнет спорить. Жду, что он рассмеется или скроется среди деревьев, оставив мое желание неисполненным.

Но он не делает ни того, ни другого.

Просто смотрит на меня.

Лицо начинает меняться. Пока не магически, а эмоционально. Тень недоверия сменяется сурово сжатыми губами, а затем во взгляде проступает усталость. Что-то древнее. Черты лица рябят в сумраке, становясь зыбкими, словно существо под кожей мечется в клетке, не зная, стоит ли греметь прутьями или просто сесть и сдаться.

Во рту внезапно пересыхает.

– Я сказала… – повторяю я.

– Я прекрасно слышал, – он проводит рукой по волосам и издает звук, нечто среднее между усмешкой и вздохом. – Очевидно, я выставил себя дураком. За несколько недель тебе удалось переиграть меня больше раз, чем всему человечеству за целое тысячелетие, – он качает головой, глядя на свои сапоги. – Что ж, давай покончим с этим. Все должно пройти быстро.

Он делает шаг назад.

Затем выступает вперед.

Он выходит в пятно серебристого лунного света. Костлявые пальцы ног едва касаются земли, и в тот же миг весь его облик искажается. Бархатное пальто превращается в черное полотно. Из рукавов вылетают нити. Плечи раздаются вширь, и дело не только в мускулах, а в самой его сути: кажется, пространство вокруг вынуждено потесниться.

И тут иллюзия рвется.

Существо тянется вверх, растет, пока алебастровая кость и бледно-серая кожа не заслоняют звезды. Тени окутывают его, сплетаясь в плащ, созданный из самой ночи.

Сердце бешено колотится о ребра. Лицо…

Левая сторона – голая белая кость. Глазница, полная густой тьмы, половина носовой полости, обнаженная челюсть. Идеально отполированная кость заканчивается зубами, корни которых видны там, где должны быть десны. За ними при каждом вдохе шевелится влажный темный мускул языка. Толстое, жилистое сухожилие, серое и блестящее в лунном свете, тянется от сустава костяной челюсти к шее. Оно удерживает этот кошмар воедино с пугающей биологической хрупкостью, и от этого зрелища желудок скручивается, а пальцы тянет прикоснуться.

На мгновение я зажмуриваюсь, заставляя себя вдохнуть. Это просто кость. Плоть. Кожа. Органы.

Это просто труп.

Когда я снова открываю глаза, ужас отступает, оставляя после себя дрожащий, хрупкий трепет. Зазубренный череп плавно переходит в бледное мужское лицо справа, хотя и там глаз кажется темной ямой, наполовину скрытой черной прядью волос. В нем читается… скорбь?

– Этого ты хотела? На это потратила желание? – его голос изменился, стал гулом похожим на скрежет жерновов, от которого вибрирует позвоночник. – Ты… довольна?

Я сглатываю, прежде чем ответить.

Довольна? Вовсе нет.

Я подхожу ближе к богу, с которого сорвали все маски. Древнее существо предстает в своей завораживающей истине. Холодна ли его бледно-голубая кожа? Ледяная ли она, как могила?

Голова Смерти чуть поворачивается, следя за моими движениями.

– Ты дрожишь.

– Да.

Но это не мешает мне поднять руку. Медленно. Намеренно.

Я тянусь к руке, что висит вдоль его тела, наполовину скрытая плащом ночи. Она раза в два больше моей. Два пальца длинные, изящные, обтянутые бледной кожей. Остальные три обнажены до кости. Чистая, сочлененная кость, яркая и гладкая, негромко постукивает при каждом движении.

Мгновение затаенного дыхания.

Затем я прижимаю кончики пальцев к границе – туда, где серая плоть сменяется белой костью суставов. Я жду укуса зимы, оцепенения могильного холода.

Вместо этого кожу обжигает жар.

Ахнув, я отдергиваю руку.

Он делает то же самое, только резче. Вскидывает руку с шипением, которое скрежещет о зубы обнаженной челюсти. Движение настолько порывистое, что поток воздуха бьет мне в лицо. Он прижимает задетую руку к груди, впиваясь в меня черными провалами глаз.

– Ни один смертный никогда не касался Смерти вот так. – Его рык дрожит, подобно обвалу в глубокой шахте, но даже в нем слышны нотки удивления. – Ты просила показать. Ты увидела.

– Я просила позволить мне изучить тебя. – Я делаю шаг, возвращаясь в его пространство, и запрокидываю голову так высоко, что начинает ломить шею. – Нельзя изучить карту, если она свернута, верно? – я снова протягиваю руку, игнорируя дрожь в пальцах. – Изучение требует прикосновений.

Когда мой большой палец находит его теплый костяной, жар снова прошибает меня. Теперь это пугает меньше, скорее завороживает. Это тепло не может принадлежать трупу, оно говорит о присутствии жизни, а не о ее отсутствии.

Смерть вздрагивает.

Должно быть, от того, как я веду пальцами выше, прослеживая линию, где сухожилия переходят в мышцы предплечья. Там, где бледная кожа плотно, как пергамент, обтягивает сильное тело. Еще выше, под рукав, пока…

Боги, какой же он высокий.

Я тянусь вверх, сапоги увязают в грязи, когда я встаю на цыпочки. Все тщетно: рука замирает на уровне его шеи, а само существо макушкой задевает нижние ветви дуба.

– Склонись, – слово повисает в холодном воздухе, острое и непреклонное. – Пожалуйста…

Смерть не шевелится. Он просто возвышается надо мной, возможно, надеясь, что из-за разницы в росте я оставлю это безумие. Никогда.

– Ты позволил мне изучать тебя, – напоминаю я. Голос звучит уверенно, несмотря на то что от собственной дерзости на языке становится горько. – Так что, если не собираешься поднимать меня на руки, – я выразительно смотрю на его ладонь, которая легко могла бы обхватить мою талию, – тебе придется опуститься.

Из его груди вырывается низкий скрежещущий звук. Может, рык. А может, стук ребер под полотном одежды.

Он задерживает на мне взгляд на одну долгую, мучительную секунду. Затем пугающе медленно Бог опускается вниз.

Словно рухнуло само притяжение земли. Огромное колено ударяется о землю с глухим стуком, который я чувствую подошвами, следом опускается второе. Земля вздрагивает, вокруг нас колышутся палые листья. Он становится ниже, тени растекаются вокруг него, как лужи черной туши, пока его череп не оказывается на одном уровне с моим лицом.

Лицо Смерти в нескольких дюймах¹⁰ от моего.

Я вхожу в пространство между его разведенных колен. Сапог шуршит о призрачный плащ, и в вакууме тишины этот звук кажется оглушительным. Дрожащими руками я тянусь к нему.

Он вздрагивает, когда я беру его лицо в ладони. Его дыхание сбивается, но он не отстраняется. Правая ладонь находит знакомое: высокую, острую скулу Вейла, гладкую бледную кожу, которая кажется лихорадочно горячей. Большим пальцем я провожу по краю его брови.

Я всматриваюсь в черные впадины глаз, в тени, что мечутся в них.

– Ты видишь меня?

– Я вижу все, – рокочет он, и вибрация передается через челюсть в мои ладони. – Я вижу, как кровь течет по твоим венам. Вижу, как трепещет твоя жилка на шее. Вижу яркое сияние твоей жизни.

Я перевожу пальцы на переносицу, за край, где кожа обрывается, открывая полость, и касаюсь полированной кости его скулы. Несмотря на все унижение – ведь смертная ласкает его обнаженный остов, словно домашнюю собачку, – он не уходит.

Напротив, из его груди вырывается долгий, рваный выдох. Череп склоняется, он прижимается к моей ладони с такой отчаянной нуждой, что внутри все сжимается. Так реагирует существо, которое было лишено прикосновений очень долго. Вечность.

Эта близость дурманит. Она разливается по венам, гася страх, пока я не касаюсь линии его обнаженных десен. Мой палец замирает над открытыми корнями зубов. Каково это – поцеловать Смерть? Прижаться губами к тому, что наполовину плоть, наполовину кость?

Тяжесть этого вопроса затягивает меня в плотное пространство между нами. Тело подается вперед, брезгливость уступает место извращенному влечению к неведомому. Его голова наклоняется – движение нескладное и жуткое, – и черные бездны глаз фокусируются на моих губах. Он подается ближе, расстояние сокращается, пока его дыхание не касается моего рта.

Мы так близки, что я должна бы задыхаться от кладбищенской вони. Я готовлюсь к этому, к приторному запаху гнили или металлическому привкусу крови, но… ничего. Совсем ничего.

Потому что он не труп.

Это осознание заставляет мои руки соскользнуть с челюсти. Я веду ими вниз по шее к густой, похожей на дым темноте, лежащей на его плечах.

Я хватаюсь за край плаща из теней.

Он застывает. В тишине леса заметно, что он даже перестал дышать.

– Элара…

– Нет, я хочу видеть. – Медленно, намеренно я отвожу тьму назад. – Все. Тебя всего.

Его рука поднимается, замирает над моей, словно пытаясь остановить. Костлявые пальцы дрожат.

– В этом нет красоты, Элара.

– Я сама решу.

Ткань, если, конечно, это вообще ткань, сползает, как туман, собираясь у локтей. Его торс обнажается под лунным светом.

Я слышу свой короткий вдох.

Это не ужас. Это восхищение.

Справа он мужчина. Изваяние из бледной гладкой кожи и крепких мускулов. Грудная мышца четко очерчена, она перекатывается, когда он шевелится от неловкости. Но стоит взгляду двинуться левее, и иллюзия тает.

Грудина – это граница.

Слева плоть просто… сдается. Она исчезает, обнажая сверкающие белые дуги ребер – костяную клетку, открытую ночному воздуху. Здесь нет кожи, чтобы скрыть его, только голая правда. Серые волокнистые мышцы переплетаются между костями, привязывая скелет к человеку, они натягиваются и дрожат при каждом его рваном вдохе.

– Ты чувствуешь это? – шепчу я, очерчивая изломанный ландшафт его живота, где гладкая кожа борется за право быть с обнаженными жилами.

Смерть смотрит на себя, на мышцы пресса, которые напрягаются тем сильнее, чем ниже соскальзывает плащ.

– Да…

Чем ниже я опускаю руку, тем чаще он дышит.

Мои пальцы цепляют край призрачной ткани на талии, я тяну ее вниз, пока…

Костяная рука сжимает мое запястье.

– Нет, – выдавливает он. Голос ломается в горле. Он удерживает мою руку в нескольких дюймах от… от чего?

Я перевожу взгляд с его отчаянной хватки на ткань, натянувшуюся под моей пойманной рукой. Даже через плотный материал я вижу очертания. Жесткий, неумолимый бугор, который выдает его с головой.

– Похоже, ты был прав, когда сказал, что Смерть – это мужчина. – Я не пытаюсь вырваться. Напротив, я расслабляю пальцы пойманной руки, проводя ногтями по его напряженной плоти. – Можешь ли ты стать отцом?

– Я… – его дыхание сбивается, резкий вдох звучит как рвущееся полотно. Хватка на моем запястье слабеет. – Я не знаю.

Я пользуюсь моментом. Хватаюсь за ткань и сдергиваю ее вниз.

Тени стекают к его коленям.

Лунный свет забирает остальное.

У меня перехватывает дыхание. Здесь нет костей. Ни гнили, ни ужаса. Там, где это важно, он целиком человек, и… пропорционален своему росту. Его член огромный, толстый и тяжелый, и бледный, пронизанный венами ствол рвется вверх из зарослей темных волос. Он пульсирует, едва коснувшись холодного воздуха, дергается, твердея еще сильнее, но он настолько массивен, что не может выпрямиться полностью и тяжелым грузом ложится на живот.

Смерть смотрит на меня, его грудь ходит ходуном. Под моим пристальным взглядом он застывает, превращаясь в натянутую пружину. Черные провалы глаз прикованы к моему лицу – он ждет, не скривлюсь ли я, не дрогну ли от отвращения.

Но брезгливость так и не приходит.

– Я думала, ты будешь холодным и… разлагающимся. – Моя рука легко выскальзывает из остатков его хватки. Я пытаюсь обхватить его естество. Там он горячий. Горячее, чем во всем остальном теле. Он пульсирует невероятной, живой мощью. – Но в тебе нет ни того, ни другого.

Я сжимаю пальцы, стараясь объять всю толщину, но кончики даже не соприкасаются. Это невыполнимая задача – пытаться удержать бога в смертной руке. Тогда я веду ладонью вниз, мимо напряженного корня, и наклоняюсь ближе, лаская тяжелую, налитую жаром мошонку.

Голова Смерти бессильно откидывается на плечи, из горла вырывается низкий, утробный стон.

– Хватит…

– Только я решаю, когда закончу изучение.

Я наполняю ладонь его весом, плотным и ощутимым, проверяя эту тяжесть и осторожно приподнимая. Смерть шипит, его костяная челюсть слегка подается вперед, а бедра дергаются навстречу, ища трения. Он изголодался по этому. Как я и думала.

Я перевожу взгляд на его горло.

Выйди за него. Трахни его. Перережь ему глотку. Эти слова согревают кровь сильнее, чем странное желание, расцветающее в животе.

Я сжимаю руку крепче и снова веду ею вверх по внушительному стволу. Это движение вырывает из его груди сорванный, шипящий выдох, бедра инстинктивно подаются за моей ладонью.

– Не стоило это прятать, – шепчу я. Большим пальцем я очерчиваю влажную головку, а затем снова провожу вниз по вздутым венам. – Мог бы показать и раньше.

Моя рука продолжает медленную, ритмичную работу, лаская его от основания до самого верха, и эффект оказывается сокрушительным. Каждое скольжение ладони вытягивает рваный, надломленный звук из глубины его груди. Наши лица снова сближаются.

Он пытается отвернуться, его острая челюсть напряжена от вожделения.

– Не надо…

– Почему нет? – выдыхаю я, придвигаясь еще ближе, пока кончик моего носа не касается его переносицы.

Его стон согревает воздух между нашими губами.

– Ты должна остановиться.

Я мягко, нерешительно касаюсь уголка его человеческого рта. Он отшатывается, резко втягивая воздух, но я следую за ним. Веду по линии нижней губы, пока не натыкаюсь на зубы. Мы замираем в этом ужасном и прекрасном притяжении. Он хочет этого. Боги, он хочет этого так сильно, что исходящий от него жар кажется почти осязаемым.

Я крепко сжимаю его и в то же мгновение наклоняю голову. Его воля рушится. Из горла вырывается низкий, полный муки звук, и он подается вперед, преодолевая последние дюймы.

Наши губы встречаются.

Правая сторона его рта ведет себя так же, как у Вейла: теплые и мягкие губы раскрываются. Но левая… Левая – это порог из твердой, неподатливой кости. Мой язык скользит внутрь, пробуя на вкус эту разительную разницу, задевая гладкость обнаженных зубов.

Это должно было бы ужаснуть меня.

Вместо этого я теряю рассудок.

Контраст мягкой плоти и твердой кости сводит с ума. Я стону, и этот звук отдается вибрацией в его черепе. Мои движения замедляются, становятся тяжелее, я натягиваю кожу на его члене, пока он не подхватывает мой ритм с отчаянной, порывистой грацией. Я тону в этом – в аромате гвоздики, в ощущении кости, прижатой к моим зубам, но…

Смерть резко разрывает поцелуй, тяжело дыша.

– Достаточно!

Это не просто крик – это древний рев, заставивший лес замолкнуть, а мое сердце – замереть. Зубы сжаты, черные бездны глаз расширены от чего-то похожего на панику.

Я могла бы поспорить, сказать, что еще не закончила изучение, но какой в этом смысл? Глядя на то, как напряжено его тело, я словно пытаюсь переспорить землетрясение. Но ведь это оставляет мне пространство для маневра, верно?

Я медленно убираю руку и расправляю юбки с самообладанием, которого на самом деле не чувствую.

– Хорошо, – говорю я ровным голосом, несмотря на бешено колотящееся сердце. – Будем считать, что я закончила изучение… если…

Он выдыхает медленно, раздраженно.

– Если…?

– Если ты пойдешь со мной в один из приютов.

Его череп склоняется набок. Он явно не верит своим ушам.

– Ты хочешь отвезти Смерть в дом, полный детей?

– Я бы не возражала, но уверена, что для экипажа облик Вейла подойдет больше, – отвечаю я. – Соглашайся, и на этом закончим.

Смерть выпрямляет шею. Тени снова сплетаются на коленях, все еще прижатых к земле. Тонкие губы на человеческой стороне лица сжимаются.

– Я пойду с тобой.

Затем он встает. Это стремительный, величественный подъем, и все же я успеваю заметить красный трепет за белизной его грудной клетки. Его… сердце?

– Подожди! – Я не думаю. Импульс берет верх над рассудком, рука движется быстрее, чем разум успевает осознать весь ужас происходящего. Я тянусь вверх. Нет, не вверх.

Внутрь.

Моя рука проходит сквозь нижнюю часть его ребер, проникая в тепло груди прямо к органу, что бешено бьется под моей ладонью.

Смерть замирает. Он смотрит на меня глазами, полными шока. Не дышит, не шевелится. Просто наблюдает, парализованный этим вторжением.

– Оно… и правда разбито, – шепчу я, касаясь большим пальцем шрамов на неровной поверхности мышцы.

– Уничтожено, – поправляет он, и голос его звучит как пустая оболочка звука. – Держится лишь на волоске, на последней сердечной нити. Вторую я случайно разорвал в ярости, а третья пульсирует в твоем венце.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в сумрак.

– Я вижу другое, – бормочу я, прослеживая отчетливую артерию. – Вторая нить и правда в клочьях. Но первая… кажется целой. И даже крепкой.

Смерть пристально смотрит на меня, и чернота в его глазах вдруг будто… становится глубже? Молниеносным движением он обхватывает мое запястье и дергает. Он вырывает мою руку из своей груди. Его грудь вздымается, он смотрит на меня со странным, почти безумным выражением, которое леденит кровь сильнее любой могилы.

– Это… это правда? – осторожно спрашиваю я. – Ты действительно не можешь любить?

Он сглатывает. Я вижу, как на шее перекатывается серое сухожилие в тяжелом, болезненном движении.

– Я чувствую радость, – хрипло говорит он. – Чувствую… некую печаль. Чувствую ослепляющий гнев. И… похоть. – Его взгляд падает на мои губы, на мгновение темнея. – Любовь мне недоступна.

Глубокая, ноющая тоска захлестывает меня, и она куда тяжелее, чем должна быть.

– Что же это за жизнь? – тихо спрашиваю я. – Жизнь без любви.

Смерть долго смотрит на меня. Затем его облик начинает таять. Он растворяется в ночи, и лишь скрежещущий шепот в последний раз проносится над поляной:

– Разумная.

Глава одиннадцатая

Смерть



Зеркала в этом дворце редко отражают правду.

Их создавали для королей, желающих казаться могущественными, а не виновными, и для королев, мечтающих выглядеть обожаемыми, а не обреченными. Стекло – услужливый лжец. Оно принимает все, что ты ему предлагаешь, и возвращает в форме, с которой можно смириться.

Сегодня зеркало в покоях Элары отказывается подыгрывать.

Пламя свечей в покоях скудное, расплывчатое и тусклое, оно исходит от одиноких фитилей, которые жена забыла погасить перед сном. Этот свет меня не красит. Никогда не красил.

Красивое лицо Вейла исчезло – заимствованное совершенство, которое смертным всегда было так легко желать. Инструмент. Способ ходить среди живых, не плавя их разум видом того, кто я есть на самом деле. И все же с отражением передо мной что-то серьезно не так.

Дело не в лице.

В. Моей. Груди.

Я опускаю взгляд и движением, которое должно казаться обыденным, но больше напоминает осмотр смертельной раны, просовываю пальцы под край ребер и лезу внутрь. Там, в открытой грудной клетке, висит мое сердце.

Рубцовая ткань. Поврежденные нервы.

Оно висит, разбитое и наполовину онемевшее, удерживаемое единственной сердечной струной, которая должна едва держаться – растянутая до предела, готовая лопнуть, как волосок под долгим натяжением.

Но это не так.

Струна… неправильная.

Потому что в отражении она выглядит идеально – свежая, алая жизненная сила обвивает клапан, который обязан быть поврежденным. Она утолщает соединение, скрепляя некогда почти разорванную нить с такой силой, что орган почти не сдвигается, когда я беру его в руку. Хуже того, оно тяжело и здорово бьется о мою ладонь.

Раз. Ба-дум.

Два. Ба-дум.

Я замираю, инстинктивно сжимая пальцы, словно пытаясь его остановить. Оно не слушается. Бьется снова, сильнее, чем за последние столетия. Как такое возможно?

Я выдергиваю руку и упираюсь в край туалетного столика. Холодный пот выступает на тех немногих участках кожи, что остались на черепе. Мое сердце исцеляется, а вместе с ним и весь мучительный спектр того единственного чувства, которого я избегал с самого зарождения своего страха.

Любовь.

Это слово парализует меня. Костлявые пальцы впиваются в деревянную раму столика, пока та не начинает стонать под напором. Как это случилось? Когда началось? Недели назад? Дни?

Мысли мчатся назад.

Ищут точку заражения.

Может, это случилось в могиле? В том безмолвном перемирии, когда мы бок о бок наблюдали за туманом? То редкое спокойствие между нами подействовало на мои чувства как наркотик, мне хотелось впитывать его часами.

Или в башне? Когда я обнимал ее после того, как похоть и любопытство были в равной степени удовлетворены, и все же притягивал ее тело к своему еще крепче. Кожа к коже, в тайне желая, чтобы солнце никогда не всходило, лишь бы мне не пришлось ее отпускать.

Или все началось еще раньше?

На ум приходит Каэль. Вернее, те многочисленные разы, когда его имя слетало с губ Элары. – Каэль открывается мне. У него хотя бы есть сердце. Я была на столе у очага… – Повсюду грязные руки, готовые раствориться в моей жене, будто…

Дыхание прерывается. Одна мысль об этом мальчишке скребет внутренности, как ржавое лезвие. Я убеждал себя, что это лишь презрение к его праведности, дерзости и постоянному неповиновению на протяжении многих лет. Теперь я вижу это уродство таким, какое оно есть.

Обжигающая, собственническая ревность.

Я пялюсь на красную струну в зеркале, и покров отрицания истончается с каждым ударом сердца. Мне следовало догадаться. Библиотека. Внезапное стеснение в груди, когда я по глупости поцеловал ее. Часовня. Покалывание под ребрами, когда я произносил эти гнилые клятвы. То была не боль от старой раны, а симптомы давно забытого чувства.

Я влюбляюсь в Элару.

Или, возможно… уже влюбился.

Я смотрю на единственную зажившую струну, толстую и крепкую, и чем дольше смотрю, тем сильнее подкатывает тошнота. Эта неистовая тоска, этот пугающий порыв, эта боль, от которой кажется, будто ребра раздвигают ломом… и все из-за одной струны? Одной?

Холодная и острая паника вонзается в живот. Если одна-единственная зажившая струна может превратить бога в ревнивого, тоскующего дурака, что же будет, когда их станет две?

Я не хочу этого знать.

Накинув плащ, чтобы скрыть кости, я отворачиваюсь от зеркала к заваленному вещами столу. Элара сидит там, ссутулившись над свитками, прижавшись головой к стопке раскрытых книг. Ее каштановые волосы рассыпались по чуть приоткрытому во время дыхания рту.

Утром тело накажет ее за такую позу. Затекшая шея. Стреляющая боль. Смертная чепуха, которая не имеет ко мне никакого отношения.

И все же я уже иду к ней.

Я просовываю одну руку под колени Элары, другую – ей за спину, и осторожно поднимаю, чтобы не разбудить. Любой смертный проснулся бы от прикосновения Смерти. Одно мое присутствие они часто чувствуют кожей. Волоски на руках встают дыбом. Воздух внезапно холодеет. В животе все замирает. Тот самый инстинктивный взгляд через плечо, будто они заметили, что я наблюдаю.

Но моя жена? О, она спит дальше.

Меня раздражает то, как безопасно она себя чувствует. Словно жизнь, проведенная за рытьем могил, приучила ее не бояться бога, который их наполняет. Она тихо выдыхает и сворачивается в моих руках, доверчиво вцепившись в плащ.

У меня перехватывает дыхание от этой будничной близости, и в груди снова что-то тянет, скручивает и щиплет. Моя вторая сердечная струна, без сомнения – ее разорванные концы прямо сейчас пытаются срастись.

Будь я мудр, я бы бросил ее.

Вместо этого я несу ее к кровати, всего несколько шагов, как бессмертный дурак, коим я стал из-за этой женщины. Но когда я укладываю ее на простыни, еще хранящие тепло очага, она не отпускает руку.

Мой взгляд падает на ее тонкие пальцы, вцепившиеся в плащ, обнажая несколько моих алебастровых ребер. Воспоминание о лесе нападает на меня, но не картинкой в голове, а горячим и дурманящим приливом крови к паху.

Я ожидал, что она закричит. Когда я вышел в лунный свет и явил то, что большинство смертных считает гротескным уродством, я был готов к тошноте, к судорожным вдохам, к ужасу.

О да… она вздрогнула.

Но лишь однажды, прежде чем коснуться меня. Ее пальчики обводили разорванную кожу, скользили по кости, проходили мимо сухожилий. Там она меня тоже коснулась – маленькая ладонь сжала член, исследуя его с тем же любопытством, что и грудную клетку, и череп.

Никакого отвращения. Никакой брезгливости.

Только тяжелое дыхание. Учащенное сердцебиение. Тот мягкий, беспомощный стон, что прошел сквозь плоть губ и ударил прямо в кость, – похоть, желание и наслаждение, сплетенные в звук, который, как я думал, ни одна женщина не сможет подарить Смерти.

Рычание вырывается из моего горла.

Это не было спланировано. Все было по-настоящему.

Кровь снова приливает к паху, и я возбуждаюсь с пугающей скоростью. Я хочу ее ладонь на своем лице, ее губы на моих зубах, ее плоть вокруг моего члена, к черту проклятия и обряды.

Потребность неистова. Она заливает вены. В голове туман от еще более губительного желания: просто обнимать ее потом, как тогда в башне, так, как мужья обнимают жен.

Эоны назад я видел, как мужчины брали своих первых спутниц. Я наблюдал, как они спали, сплетясь телами, пока я отдыхал в компании теней. Я смотрел, как они вместе бродили по миру, пока я в одиночестве шел своими тропами… вечно один.

Когда-то я хотел спутницу. Я желал жену дольше, чем мог себе в этом признаться. Но это было до…

Я трясу головой.

Хватит медлить.

Обладание – это первый шаг к потере. Я разжимаю ее пальцы и осторожно опускаю ее руку на постель. Взгляд перемещается на корону, тускло поблескивающую на ее лбу. Моя третья сердечная струна пульсирует внутри золота. И внутри золота она должна остаться.

Я отступаю назад, позволяя теням в углу поглотить подол плаща, дистанцируясь от усыпляющего тепла ее тела и холодной необходимости смерти.

Рука движется с беспощадной точностью. Я вонзаю пальцы в грудную клетку, минуя истерзанные края второй оборванной нити, и ныряю глубже, в предательский жар. Где она? Где… ах.

Предательница.

Исцелившаяся струна.

Она отчетливо ощущается под обнаженными кончиками пальцев – пульсирующая, уплотнившаяся за недели незамеченной привязанности, сплетенная на фундаменте из несбыточных снов и домашней чепухи.

Я сгибаю руку, приставляя острый кончик костяного пальца к пульсирующей красноте. И нажимаю.

Сначала она сопротивляется, резиновая и скользкая, но затем кость с влажным хлопком пробивает ее насквозь. Беззвучный рев разрывает горло, мои колени ударяются об пол, а зрение застилает пелена от тошнотворной боли. Я тяжело дышу сквозь стиснутые зубы, вслепую вонзая костяной крюк глубже и таща его вдоль нити, чтобы освежевать ее.

Я рву. Деру. Сдираю зажившие слои, пока красная плоть не превращается в кровоточащее, рваное месиво. И останавливаюсь только тогда, когда от соединения остается единственное дрожащее волокно.

Я вынимаю руку, сжимая рану, в которой сердце запинается, дрожит, а затем возвращается к одинокому, рваному ритму. Агония абсолютна. Мучительна, да, но это лишь слабая искра по сравнению со скорбью.