Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Дилогия «Струна сердца»

Книга 2. Коронуй меня своим.

Лив Зандер

Copyright © 2026 Liv Zander

Оформление глав: PixelFuseStudios

Все права защищены.

Данная книга является художественным вымыслом. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются фиктивно. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, компаниями, событиями, локациями или любыми другими элементами чисто случайно.

Внимание: Данная книга предназначена для взрослой аудитории.

Перевод с английского

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения.

Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчика и без извлечения коммерческой выгоды. Большая просьба не использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях, как: Инстаграм, Тредс, Тик-Ток, Фейсбук¹, Твиттер, Пинтерест. Также запрещена любая печать (и коммерческая, и некоммерческая), включая байндинг для личного пользования.

Переводчик – Душенька

Редактура – DariGu

Вычитка – LinX

Корректура – Дарья

Добро пожаловать на нашу свадьбу, любовь моя.

Тропы

Фэнтези дарк роман

Двойное повествование

Он влюбляется первым и сильнее

Собственнический главный герой

Проклятое королевство

Сеновал

Кинк-сайз

И жили они долго и счастливо…

Триггеры

Сцены откровенного насилия

Кровь

Чума

Элементы боди-хоррора

Откровенные сексуальные сцены

Упоминания младенческой и детской смерти

Глава первая

Элара



Мы пеленаем мертвецов уверенными руками, плотно сомкнув губы, а послеполуденное солнце кровавым пятном висит над дворцовым кладбищем, отбрасывая длинные, искаженные тени к разверстой земной пасти.

Мы с матушкой поднимаем короля с погребальных носилок. Это не позолоченный саркофаг и не резной гроб, достойный баллад, а просто деревянная доска на двух козлах. Ведь даже у монархов церемонии опускаются, когда гниль съедает у мира всякое желание притворяться.

Каэль легче, чем кажется при его росте и телосложении – годы жизни с проклятием высушили его изнутри. Руки матери дрожат, и эта дрожь усиливается, когда она переводит взгляд на меня, на золотые шипы, вросшие в мой череп.

– Ноги, – бросаю я, лишь бы нарушить тишину. Голос звучит хрипло, как скрежет гравия: я почти не разговаривала с тех пор, как вчера в тронном зале нарекла себя мертвой, с тех пор, как Смерть исчез в вихре теней и ярости.

– Держу, – шепчет матушка сорвавшимся голосом.

Саван закрывает лицо Каэля. Чистое полотно натянуто так туго, что проступает горбинка носа и мягкая ямка рта. Кажется неправильным, что я не могу его видеть. И еще более неправильным кажется то, что я чувствую облегчение, не видя разреза на его горле.

Я перехватываю тело под плечами, в осеннем воздухе оно остывает слишком быстро. Суставы сковала та самая неподатливость, окоченение, которое могильщики знают до боли близко – последнее упрямое нежелание плоти сгибаться.

Мы перекладываем его на ремни. Привычно. Сноровисто.

Матушка тянется к плетеной ивовой корзине у ног. Сушеные бархатцы. Яркие, оранжевые, жизнерадостные, оскорбительно мелкие цветочки. Она берет горсть и рассыпает вокруг головы, скрытой саваном. Еще одну горсть, побольше, выкладывает вдоль шеи.

Матушка смотрит на свои морщинистые руки и медленно качает головой.

– Чтобы скрыть кровь, что запеклась на волокнах.

Лепестки ложатся на место, маскируя злой красный оскал, который я вырезала у него на горле. Милость для свидетелей. Ложь самой себе. Если прикрыть рану бархатцами, можно прикинуться, что это просто сад, а не убийство.

Возможно.

Что-то стягивается между ребрами, перехватывая дыхание при каждом вдохе, а взгляд невольно ищет те впадины, где должны быть голубые глаза Каэля. Дарон лучше всех управляется с глазами. Он был бы осторожен, аккуратно поддел бы их ложками. Но вместо этого мой брат лежит в постели в западном крыле, хрипя и булькая, он слишком слаб, чтобы прийти на похороны короля.

Беспокойное шарканье заставляет меня поднять глаза от могилы. Полукругом стоят несколько человек. Два жреца в белых робах, что выглядят слишком чистыми для святых. За ними кучка придворных, которые смотрят на происходящее так, будто пришли на пьесу, смысл которой не понимают.

Впрочем, как и я.

Мисс Хэмпшир стоит поодаль, крепко сцепив руки поверх накрахмаленного передника. Она то и дело косится на корону у меня на голове. Золото впивается в кожу с терпеливой настойчивостью, заявляя свои права. Оно не съезжает, когда я наклоняюсь, не шевелится, когда я сглатываю. Оно срослось с черепом – наполовину металл, наполовину кость, пульсирующая жизнью вещица, которая поддается, только если я сама берусь за нее руками.

– Это неподобающе, – бормочет один из жрецов. Лицо у него как подошедшее тесто, а глаза нервно бегают, выискивая застывшего неподалеку дворцового стражника.

– Похоронный обряд короля не должен проводиться… новой королевой.

Последнее слово он выплевывает так, словно соскребает грязь с подошвы – с густым презрением и брезгливостью к женщинам, что смеют касаться дел, отведенных мужчинам.

– И все же это делает королева, – отрезаю я ровным голосом. – Мертвым плевать, чьи руки их опускают, лишь бы приземление было мягким. А никто не укладывает бережнее могильщика. От вечной работы лопатой руки немеют. Нам остается только одно – обращаться с телом осторожно.

Он вскидывается, благочестивое негодование сменяется прищуром.

– Это позор.

Матушка тяжело, со свистом выдыхает.

– Элара, – шепчет она, и голос ее тонок, как волос. – Что… что ты наделала?

Я выпрямляюсь, вытирая руки о черный траурный шелк, который мисс Хэмпшир отыскала в забытом гардеробе. Привычка. Рефлекс.

– Сделала то, что посчитала нужным.

– Это не ответ.

– Другого у меня для тебя пока нет.

– Народ будет в ярости! – вскрикивает жрец, оглядывая толпу в поисках поддержки.

– Простая могильщица с короной на голове? Это плевок в королевскую кровь. Монархия строится на традициях, а не на… не на грязи под…

– Вы слишком долго засиживаетесь в часовне, отче, – перебивает мисс Хэмпшир. Сухим, как старый пергамент, голосом она обрывает лепет жреца. – Вы забыли, как пахнут улицы.

Жрец моргает, его одутловатое лицо обмякает.

– Прошу прощения, мисс Хэмпшир?

Она поднимает голову, и гнойник над ее бровью вызывающе и мерзко поблескивает в лучах заходящего солнца.

– Королевство гниет годами. Дети едят грязь, матери поедают своих мертворожденных младенцев. – Она смотрит на меня, и ее взгляд острый, оценивающий, но не злой. – Простому люду плевать, копает ли она могилы, пока их самих в эти могилы не сбросили. Им важно лишь то, – ее голос крепнет, перекрывая свист ветра, – что появился новый правитель, способный остановить эту гниль.

Жрец открывает рот, чтобы возразить, возможно, даже процитировать писание о святости королевской крови, но натыкается взглядом на корону и замолкает. Он отступает, побежденный управляющей без пальцев и королевой с грязью под ногтями.

Я смотрю на мисс Хэмпшир, на союзницу, от которой меньше всего ждала помощи, затем киваю матери.

– Я возьму за плечи.

Матушка берется за ноги. Ее глаза расширены, блестят от непролитых слез, но челюсть привычно сжата, это значит, что у нас есть работа, и мы будем делать ее до конца. Мы беремся за ремни.

Каэль неудобен, как все мертвецы: вес тянет вниз, тело хочет вернуться в землю. Мы подходим к краю ямы, которую я выкопала утром. Почва здесь темная и жирная, вскормленная поколениями знатного тлена.

Опускаем. Ремни с шипением трутся о деревянные опоры, пока Каэль уходит в темную, черную пустоту. Этот звук я знаю лучше собственного имени. Трение веревки о кору. Глухой, неизбежный стук – тело нашло свое последнее пристанище.

Напряжение в предплечьях возвращает мне связь с реальностью, заставляя крики в голове утихнуть перед честной силой притяжения. Смерть – это просто.

Ты перестаешь дышать. Становишься тяжелым. Уходишь вниз.

В этой окончательности есть свое утешение.

На дворцовом кладбище тихо, но покоя нет. Высокие и подстриженные деревья отбрасывают длинные тонкие тени. На надгробиях высечены имена, которые когда-то значили достаточно, чтобы их резали по камню. Но гнили плевать на имена. Она пожирает всех без разбору.

В том числе и Дарона.

За оградой кладбища высятся дворцовые стены из влажного вороненого сланца и потеющего камня. В воздухе все еще висит слабый запах уксуса, которым пытаются создать видимость, будто болезнь можно оттереть.

А дальше пролегает город, припавший к земле под дымкой цвета прелой листвы. Горизонт затянут дымом от тысяч мелких костров. Голод не прекращается от того, что король умер. Гниль не берет паузу, чтобы посмотреть, кто теперь носит корону.

– Прости, – шепчу я, слова застревают в горле. Слишком тихо, чтобы окружающие услышали. Большинство из них и так уже расходятся, не замечая одинокой горячей слезы, текущей по моей щеке. – Что же мне теперь делать?

Похлопывание по спине – единственный совет, который может дать матушка перед тем, как тоже уйти.

– Пора присмотреть за братом.

Я смотрю ей вслед, взгляд цепляется за темные вены на ее шее. Если не считать этого первого признака гнили, у нее нет симптомов. Но надолго ли? Сколько дней, недель или месяцев пройдет, прежде чем гниль проступит на пальце руки? На ноге?

Когда первая лопата земли ударяет о саван, мисс Хэмпшир встает рядом. Ее черное платье накрахмалено до треска на швах, чепец низко надвинут.

– Он был хорошим человеком.

– Был ли?

Я смотрю, как земля скрывает его руку – ту самую, что сжимала мою в источнике, что дрожала у моей щеки.

– Не могу отделаться от чувства, что совсем его не знала. Совершенно.

Она качает головой, наблюдая за тем, как заполняется могила.

– Я знаю, что он был к вам привязан.

Слова ложатся мягко…

…и все равно раскалывают меня надвое.

Горло перехватывает так, что сглотнуть – все равно что протащить колючую ткань через рану. Я держу лицо – лицо королевы, лицо могильщицы, – в то время как внутри все ходит ходуном, будто колесо телеги, попавшее в глубокую выбоину. Был привязан…

Он был жестоким, упрямым и полубезумным от надежды. Он хранил свои секреты за семью замками, как в гробах – так крепко, что даже надевая корону на мою голову, не нашел сил объяснить, кем я стала. И все же… его руки дрожали, когда он касался моего лица.

Я смотрю, как земля дюйм за дюймом поглощает его, и чувствую, как меня разрывает. Одна часть меня хочет плюнуть на его могилу за то, что оставил меня в этом дерьме. Другая же хочет разрыть землю и вытрясти из него ответы.

Это неважно. Его нет, потому что мои руки сделали то, что умеют лучше всего – работу смерти.

– Что мне со всем этим делать? – Я поворачиваюсь к мисс Хэмпшир. Предвечернее солнце бьет сквозь деревья, превращая свежий земляной холм в золотистое пятно. – Он что-нибудь упоминал? Оставил инструкции? Хоть что-то?

Она качает головой, наблюдая за безмолвной, ритмичной работой слуг, за тем, как лопаты разрезают почву.

– Тем утром он пришел ко мне как одержимый, – шепчет она. – Глаза дикие. Рубашка расстегнута. Он выглядел… напуганным. И полным надежды. Велел мне готовиться к обряду, что я и сделала.

Я всматриваюсь в ее профиль. Морщины у рта кажутся глубокими каньонами тревоги.

– Вы знали, что он сделает меня королевой?

– Нет, не знала до тех пор, пока… – Она колеблется, выжидая, пока слуги унесут лопаты. – Наша лучшая надежда разрушить проклятие. Вот как он назвал вас, прежде чем послал меня готовить нож.

– Но как? – почти выдыхаю я.

– Я… я не знаю. Он ни с кем не делился мыслями, Эла… Ваше Величество, – она покорно склоняет голову. – Он держал меня в таком же неведении, как и вас. Теперь же его секреты знают только мертвецы. И гонец.

– Какой гонец? – Тот, которого я видела в покоях Каэля? Или кто-то другой? – Как его зовут? Где мне его найти?

Мисс Хэмпшир шевелит губами, словно пытается подобрать нужные слова, но ничего не выходит. Ее покалеченная рука приподнимается, культи дергаются, вминаясь в фартук, прежде чем она снова прижимает их к себе, сжимая ткань несуществующими пальцами. Когда она наконец встречается со мной взглядом, тишина оседает в моем животе тяжелым камнем.

– Значит, он просто короновал меня, не сказав ни слова…

Знакомое чувство поражения вонзается в ребра. Если я не пойму, что должна делать, проклятие продолжит пожирать королевство, а Дарон станет его следующим ужином.

– Судя по всему, этот гонец тоже может быть уже мертв.

– Возможно.

Она приседает в реверансе – натянутом, формальном жесте, который выглядит нелепо в этой обстановке, когда я стою над свежей могилой с грязью на обуви. Это попытка соблюсти приличия, отчаянное стремление к порядку в мире, рухнувшем в хаос. Затем она уходит.

Вместе со мной остается лишь тишина, опускающаяся на кладбище, когда солнце окончательно скрывается за горизонтом. Оно еще полыхает ярко-красным, яростным закатом на сером небе, пока сумерки не сгущаются и не проглатывают его целиком. Воздух холодает, пахнет сырой землей, мокрым камнем и дыханием зимы.

Я стою у могилы, пока не начинают ныть ноги, глядя на землю. Здесь мое место. Не на троне и не во дворце. Мое место среди безмолвных и мертвых, в гнили, что шепчется между надгробиями.

– Нужно покончить с ним в самом источнике, – шепчу я, и пара горячих, злых слез падает в жадную землю могилы. – Что, черт возьми, ты имел в виду?

Поднимается ветер, шурша сухими листьями. Он кружит холодный и жалящий туман у щиколоток. Ветер приносит знакомый аромат, так уместный на кладбище. Не гниль, не землю.

Гвоздики.

Спина каменеет, по коже пробегает табун мурашек, а в памяти вспыхивают обрывки. Лунный свет. Кость. Черные провалы вместо глаз. Грудь, в которой вместо сердца бьется утробный стон.

– У тебя есть скверная привычка, – раздается голос за спиной, тягучий, как масло, и холодный, как могила, – сражаться со мной так, будто я не неизбежен.

Глава вторая

Элара



Я оборачиваюсь не сразу. Даю ветру напоследок покусать щеки, а запаху развороченной земли – наполнить легкие, чтобы окончательно прийти в себя и вытеснить этот внезапный, приторный аромат похоронных цветов. Когда я наконец поворачиваюсь, он уже стоит, прислонившись к корявому стволу дерева.

Не Смерть. Вейл.

Сумерки подчеркивают резкую линию его челюсти, выделяя напряженное движение мышц. Скрестив руки на груди, облаченной в темно-синий бархат, он выглядит в точности так же, как в тот день, когда впервые ступил на наше семейное кладбище: высокомерный, безупречно ухоженный и раздражающе красивый.

Разрушительный фасад.

– Вижу, ты принарядился по случаю, – бросаю я. – Костюмчик в плечах не жмет?

Зеленые глаза Вейла слегка сужаются, глядя на угасающий свет на горизонте, а затем находят мой взгляд.

– Я предпочитаю облик, который не ввергает смертных в безумный крик. Это упрощает… беседу.

Я отхожу от свежей могилы, подол траурного платья тяжело волочится по заиндевевшей траве.

– К чему эти хлопоты? Я видела, что скрывается под шелком.

– Осмелюсь предположить, ты не просто видела. – Его губы дергаются. Не то улыбка, не то оскал. – Ты это еще и… чувствовала.

Я не вздрагиваю.

Отказываю ему в этой реакции.

Но память плевала на мой отказ. Она ползет вверх по ногам, и призрачный холод оседает на бедрах там, где лежали его руки. Я вспоминаю блеск костей, конструкцию из них и тлена, что входила в меня с мучительным наслаждением.

Я заталкиваю эту мысль в тот темный уголок, где храню и свои крики.

– Одним поводом меньше продолжать этот спектакль, – говорю я. – Как мне называть тебя теперь? Бог Смерть? Или просто Смерть?

– Меня вполне устраивает просто «Вейл».

– Еще бы, – цежу я, показывая рукой на его слишком блестящие черные кудри и чересчур идеальное лицо. – Почему бы не убрать все это, а? Почему бы не показать истинный облик?

Он пробегает по мне взглядом. Не так, как мужчина осматривает женщину, а как ученый оценивает задачу. Однако на моих губах он задерживается чуть дольше положенного, возможно, замечает легкую дрожь, и только потом переводит взгляд к могильному холмику.

– Считай, – наконец говорит он, – что того, как ты кричала, бежала, дрожала и пряталась под столом, вполне достаточно.

Под воротником вспыхивает острый и обжигающий жар, испаряя остатки холода. Я ненавижу его за то, что он видел меня такой жалкой, перепуганной девчонкой, прячущейся от того самого, что я всю жизнь привыкла зарывать в землю.

– Мне до смерти надоели эти гребаные маски, – я делаю шаг к нему, заставляя его отвлечься от грязи и посмотреть на меня. – Сделай это. Отбрось спектакль. Если мы собираемся говорить, я хочу говорить с тем существом, что создало проклятие на моей голове, а не с милой марионеткой, которую оно использовало для соблазнения.

– Для соблазнения? – Он отталкивается от дерева, двигаясь с той текучей, уверенной грацией, которая выдает хищника, какой бы изысканный бархат его ни облегал. – Насколько я помню, Элара, ты сама пришла ко мне, – его голос падает, теряя налет вежливости и становясь мрачнее. – Ты пришла в мои покои, – шепчет он, останавливаясь в паре дюймов от меня. – Ты прижала эти маленькие ручки могильщицы к моей груди и практически умоляла погубить тебя.

Дыхание сбивается, что звучит предательски громко в тишине кладбища, но я стою на месте, подавляя инстинкт, велящий бежать.

– Я пришла за наставлением.

– Ты сама-то в это веришь? – Медленная, порочная улыбка трогает его губы. Он протягивает руку и пальцем очерчивает линию моей челюсти. – Не переписывай историю только потому, что боишься чернил, маленькая королева. Я помню, как твой пульс бился о мои губы. Помню, как ты теряла над собой контроль, – он наклоняет голову, его губы замирают у моего уха, а дыхание ощущается прохладным шепотом на коже. – Я помню, какие звуки ты издавала, когда кончала на моем члене.

Колени слабеют. Его тепло… или холод, притворяющийся теплом, проникает в меня. Вспышки воспоминаний бьют, словно физически: скольжение падающего шелка, изгиб спины, гортанный стон, который я издала, когда он заполнил меня.

– Хватит, – шепчу я.

Это не приказ. Это мольба.

И он ее игнорирует. Его большой палец касается впадинки на шее, нащупывая бешеный пульс.

– Если уж на то пошло, это ты соблазнила меня своим… вопиющим пренебрежением, – он перехватывает мое запястье и подносит ладонь к губам. Его рот касается мозолей, набитых лопатой с утра. – Ты движешься в картине моего существования с такой легкостью. Стоишь в центре моих владений, среди червей и разложения, и выглядишь так пугающе, так совершенно по-домашнему.

Напряжение натягивается до предела, меня тянет к нему, а тело обдает непростительной дрожью. Пока мой взгляд не соскальзывает за его плечо. На холмик земли.

Дрожь сменяется смертным холодом.

Я хватаю его за запястье с силой женщины, которая привыкла таскать трупы, и рывком отбрасываю его руку.

– Ты ошибаешься.

Он моргает, и соблазнительный туман в его глазах рассеивается.

– Разве?

– Когда я пришла к тебе, я пришла к Вейлу, – шиплю я. – Потому что я хотела чего угодно, лишь бы это не было смертью, – я роняю его руку так, как бросают покойника. – Не принимай мое отчаяние за желание, ты, лживое, коварное чудовище.

Температура падает мгновенно, иней с тихим звоном расцветает на траве под ногами. Изгиб его губ складывается в линию настолько тонкую, что она почти невидима. В его глазах мелькает нечто поразительно человеческое, прежде чем его поглощает бездонная ярость.

– Говорит величайшая лгунья из всех. – Голос его тяжелеет, теряя человеческий ритм, и отдается в моих ребрах с беспощадной силой. – Давай-ка закончим этот фарс. Просто скажи, чего ты требуешь.

Чего я требую от него? С чего он взял, что у меня есть рычаги давления…

– Что?

– О, прошу тебя. Ты и Каэль? Какое представление! – Хрупкий смешок вырывается у него, пугающе озадаченный. – Из чистого любопытства: в какой момент вы решили сговориться против меня, м?

Слова звучат почти буднично. Пока его рука не взлетает вверх, зарываясь в мои волосы у самых корней и дергая голову назад так, что боль пронзает кожу.

– Это случилось, пока я разбирался с той глупой деревенской девчонкой? Он нашептывал обещания спасти твоего брата, если ты раздвинешь ноги, как послушная шлюшка, и дашь Смерти трахнуть тебя?

Я морщусь, собираясь возразить, но его вторая рука сжимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.

– А занавес… О, какой занавес! – кричит он. – Истинный гений театральщины. Это была идея Каэля, верно?

Он смеется резким, лишенным веселья лаем.

– Если подумать, вы, должно быть, спланировали это в ночь после того, как я оставил тебя, дрожащую, под столом. О, как хитро. Я ушел по твоему требованию, а ты…

Он замолкает, лицо его искажается, сквозь напускное безразличие прорывается нечто уродливое и неприкрытое.

– Ты побежала прямо к нему, а я снова остался в дураках.

На мгновение я просто застываю, пока разум до боли вгрызается в эхо его слов. Если проиграет… – доносится голос из нашего прошлого, – Смерть исполнит желание короля.

Внутри меня что-то оживает, смысл этих слов встает на место с той же холодной уверенностью, с какой окоченение сковывает кости. Ну конечно! Для него это выглядело как отрепетированная сцена: Каэль коронует меня, сует нож в руку, рассчитывает время удара, пока Вейл отстает на шаг.

Учитывая весь хаос, случившийся после оранжереи, он убежден, что мы с Каэлем все это время были заодно. Что мы обвели его вокруг пальца.

Что я одурачила Смерть.

Это неправда. Совсем. Если уж на то пошло, я знала не больше него, но я не настолько глупа, чтобы в этом признаваться. Если унижение Смерти дает мне право на желание, я им воспользуюсь, черт возьми!

Я перестаю сопротивляться его хватке, перестаю дрожать. Позволяю холодному спокойствию могильщицы застыть на лице – тому самому, которое я храню, когда скорбящие кричат на меня из-за вещей, которые я не в силах изменить.

– Долго же до тебя доходило, – говорю я.

Вейл замирает и отпускает меня. Гневная тирада обрывается в горле, зрачки расширяются, он ищет на моем лице ложь, но находит лишь твердую поверхность моей решимости.

Затем он усмехается, и последние лучи заката отражаются в его черных кудрях. Он запускает в них руку – жест слишком человеческий – и снова смотрит на горизонт, прежде чем вернуть взгляд ко мне.

– Я не понимал, чему становлюсь свидетелем, до того самого момента, как ты вскрыла ему горло. – Его челюсть ходит ходуном, мышцы туго перекатываются под кожей. – Мужчине непросто признать, что его выставили дураком, но для меня это особенное унижение, ведь законы, связывающие меня, не позволяют моей глупости остаться неоплаченной.

Наклонив голову, он придвигается ближе. Его глаза на короткое мгновение задерживаются на моих губах, прежде чем встретиться с моими глазами.

– Чего же ты требуешь от меня, Элара?

– Как ты можешь не знать?

Мое желание не требует раздумий, а возбуждение, растущее в груди, служит мне компасом.

– Сними проклятие. Уничтожь корону и забери свою чертову сердечную струну обратно.

– Отказано. – Слово вылетает мгновенно.

– Что?

Надежда в груди замирает, съеживаясь под давлением судорожного вдоха.

– Ты только что сказал…

– Корона существует благодаря желанию – желанию давно забытого короля, защищенному законами, которые смертным постичь не под силу.

Вейл вторгается в пространство, которое я пытаюсь защитить, его близость давит, как удушливый груз.

– Ты правда думала, что все будет так просто? Что можно одним вздохом отменить долги столетий?

Он склоняет голову, его губы касаются края моего уха, а голос звучит издевательской лаской:

– Я не могу исполнить желание, которое прямо противоречит прежнему обету.

Грудь сдавливает, надежда, вспыхнувшая секунды назад, рассыпается в прах. Мне хочется влепить ему пощечину, колотить кулаками по этому бархатному пальто, но я заставляю себя держать руки по швам. Слепой гнев бесполезен.

Думай, Элара. Думай.

Чего мне требовать?

– Интересно, – мурлычет он, прищуриваясь, словно пытаясь прочесть мысли внутри моего черепа. – Я ожидал быстрого, расчетливого требования, так идеально подготовленного покойным королем Каэлем. Или, возможно, он был так занят интригами, что забыл сказать тебе, что должно быть дальше?

Пульс стучит в ушах, но я не позволяю ему выдать мое неведение. Я могла бы попросить вернуть здоровье Дарону. Чтобы его легкие очистились. Чтобы румянец вернулся на щеки. Еще несколько недель назад это было бы моим единственным желанием. Но это было до того, как матушка приехала во дворец с темно-фиолетовыми венами, до того, как гниль безмолвно расползлась под ее кожей…

– Тик-так, Элара. – Рука Вейла скользит по моему предплечью, его большой палец отстукивает ритм по вене, выдающей мою растущую панику. – Ночь близко. Даже у меня нет всей вечности, чтобы ждать, пока ты решишься.

– Не смей меня торопить, – огрызаюсь я, вырывая руку. – Могу ли я… могу ли я потребовать, чтобы мои родные выздоровели?

Что-то в его позе меняется, будто ушло напряжение, которого я даже не замечала, пока оно не испарилось. Уголок его рта ползет вверх, но не в улыбке, а в выражении высшей, оскорбительной жалости.

Будто… будто я задала не тот вопрос.

– С тем же успехом ты могла бы просить здоровья для всего королевства, а это противоречит тому, что требует эта великолепная корона взамен на свое существование, – он делает еще шаг, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Но я сделаю уступку для своей возлюбленной, – воркует он. – Дарон или мать?

С весельем в глазах он наблюдает, как в моей голове крутятся шестеренки.

– Выбирай, и я исцелю его или ее, – он убирает прядь волос с моего лба, задерживая касание. – Но только один раз.

Только один раз…

Потому что гниль никуда не денется и может снова вцепиться в мою семью. Дарон может проснуться здоровым завтра, но снова увянуть к следующему урожаю, а я потрачу свой единственный козырь на временную повязку для вечной раны.

– У меня есть и другие дела, знаешь ли, – шепчет он. – Люди мрут толпами. Твое промедление мешает мне присматривать за душами, которые копятся в очереди.

Большим пальцем он проводит по моей нижней губе, медленно и интимно, но мое дыхание сбивается лишь тогда, когда он резко наклоняется к моему лицу. На долю секунды кажется, что он собирается меня поцеловать, но в последний момент он отстраняется и, тихо усмехнувшись, прижимается губами к моему уху.

– Пять… четыре… три…

Дурацкий отсчет оттачивает мой разум, как точильный камень. Он пытается меня запутать. Поторопить. Пытается заставить совершить ошибку.

Горло сжимается.

Я не могу отменить проклятие желанием. Здоровье семьи – слишком зыбкая просьба. Я заперта в клетке не мною писаных правил, играю в игру, правил которой не знаю. Каэль не оставил мне ничего: ни инструкций, ни советов.

Что бы он ни задумал, чтобы разрушить это проклятие, он унес это с собой в могилу. И что мне делать? Взять все в свои руки? Ждать гонца, который может никогда не появиться?

Мой взгляд цепляется за холм свежей, влажной земли. Каэль что-то знал. Что-то, что могло сломать это проклятие. Если бы у меня было пять минут… всего пять минут, чтобы вырвать из него правду…

Я поднимаю глаза, встречая самодовольный, выжидающий взгляд Вейла.

– Ты можешь вернуть его?

Ухмылка сползает с лица Вейла. Он моргает, его расслабленная поза сменяется чем-то жестким и ужасающим.

– Вернуть его? – медленно повторяет он.

– Каэля, – уточняю я, и голос дрожит, но крепнет. – В твоей ли власти воскресить его?

Он смотрит на могилу, затем на меня. Выражение его лица становится пугающим. Неприятным.

– Ты хочешь, чтобы он вернулся? – Его голос сочится презрением, а под ним несется поток обжигающего жара. – Зачем тебе снова видеть его дышащим?

На это нельзя ответить честно, не выдав, что вся сделка строится на лжи.

– Мои причины касаются только меня. Уверена, их оглашение не является обязательным условием для оплаты долга.

Симфония хрупкого треска эхом разносится по кладбищу – трава под нами становится призрачно-белой. Иней не просто покрывает стебли, он их замуровывает. Холод прошивает подошвы сапог, впиваясь в кожу жгучим онемением.

Прежде чем я успеваю отшатнуться, руки Вейла взлетают и обхватывают мое лицо. Хватка беспощадна, его ладони давят на щеки с силой и окончательностью захлопывающейся крышки гроба, запирая меня в холоде наедине с ним. Он прижимается своим лбом к моему – контакт обжигает льдом, – а его глаза всматриваются в мои с пугающей, надломленной интенсивностью.

– Жалкая. – Ярость в его голосе режет воздух, как ледяная крупа. – Ты стоишь перед Смертью, тебе причитается желание, способное опрокинуть саму судьбу, и ты просишь вернуть его? – его глаза темнеют. – Он был твоим любовником, Элара? Ты позволяла ему трогать тебя после того, как отказала мне, а? Поэтому ты рыдала на его могиле? Его смерть разбила твое глупое смертное сердце? – он давит так, что плоть вжимается в зубы. – Ты любишь его?! – ревет он, и звук вибрирует в самих подошвах. – Ты стоишь перед богом и тоскуешь по гниющей плоти человека?

Страх пронзает меня так сильно, что легкие ходят ходуном, заглатывая воздух судорожными рывками. На миг я превращаюсь в дышащий скелет, зажатый в его руках, сердце мое колотится по его ладоням, а голова идет кругом от смятения.

То, как его пальцы впиваются в кожу, это дикое, раненое обвинение, то, как чернеют его глаза в лунном свете от неприкрытого чувства собственности… все это – не реакция обманутого бога.

Это ревность отвергнутого любовника.

Нет, невозможно. Он не умеет любить. У него нет сердца, чтобы его отдавать, и, судя по всему, нет желания возвращать струну. Так что, чем бы это ни было, это не нежность.

Это высокомерие. Чувство собственности.

Это властность, которой он пытается заставить меня съежиться, пытается меня контролировать. И будь я проклята, если позволю его уязвленной гордости меня запугать.

Я задираю подбородок, преодолевая его хватку, заставляю воздух вернуться в грудь и встречаю его взгляд.

– Ты можешь его вернуть или нет?

Одно мгновение он просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно мой вопрос смог ранить даже бога. Две секунды. Три. Давление его рук усиливается так, что ноют зубы. Затем, словно осознав, что делает, что он показывает, его хватка разрывается.