Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Он убирает руки.
Холод врывается туда, где были его ладони, и я жадно, судорожно вдыхаю, обжигая горло. Вейл резко отворачивается, плечи под бархатом напряжены, будто вид моего лица внезапно стал для него невыносимым, лишая последних капель самообладания. Он запускает руку в кудри. Поправляет манжеты. Смотрит сквозь надгробия в никуда.
Когда он наконец заговаривает, его голос лишен эмоций, это скорее выхолощенное эхо того человека, который только что орал мне в лицо.
– Нет.
– Нет?
Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к полоске лунного света, разрезающей обледенелую траву прямо у его сапога.
– Даже если бы я был склонен пойти на такое расточительство… Каэль остыл уже несколько часов назад. Он мертв слишком долго.
Сердце совершает яростный кувырок. Слишком долго. Но не невозможно. Я делаю шаг к нему, не в силах сдержаться.
– Но это значит… – я замолкаю, мысли лихорадочно сменяют друг друга. – Значит, это возможно? Ты можешь кого-то вернуть?
Он не отвечает. Он даже не признает существования вопроса. Просто поворачивается. Лицо разгладилось, превратившись в странную пустую маску, а былая ярость погребена под слоями древнего, непроницаемого льда.
– Каково твое желание, Элара? – спрашивает он отрывисто и холодно, будто только что не сжимал мое лицо с криком. – Выбирай. Сейчас же.
Требование повисает в воздухе, как занесенный клинок, но в голове у меня вихрь. Каждое желание, которое я придумываю – здоровье, богатство, власть – кажется ошибкой, а я боюсь ошибиться.
Мое молчание, кажется, нервирует его. Раздраженный, он переминается с ноги на ногу. Его сапоги хрустят по замерзшей траве: шаг влево, шаг вправо. Он ходит из стороны в сторону.
Нет, не просто ходит.
Уклоняется.
Облака наверху редеют, рваные лоскуты открывают сияющий лик луны, и серебряные лучи начинают пронзать кладбищенский свод, словно копья.
В животе что-то переворачивается. Ранее он отказался показать мне свой истинный облик, а теперь лунный свет медленно лишает его этой защиты. Не знаю почему, то ли из-за стыда, то ли из-за гордости, то ли из-за чего-то еще, но это даст мне время.
Я просто ничего не делаю.
Стою и жду.
– Не вижу здесь никакой сложности, – огрызается Вейл, вибрация его разочарования трещит в воздухе между нами. Он поднимает руку, наставляя палец мне в лицо, чтобы подкрепить приказ. – Говори, Элара, или я вырву слова из твоего…
Поднимается ветер, срывая с луны последний клочок облака. Серебряный луч бьет его прямо посреди угрозы. Свет падает на его вытянутую руку, и иллюзия не просто колеблется, она испаряется. Изящные пальцы растворяются, превращаясь в сухожилия и кости.
Он замирает.
Вейл смотрит на свою руку, на коготь, торчащий из роскошного бархатного манжета, костлявый и жуткий на фоне ночи.
Он отдергивает руку, словно обжегся, прижимая ее к груди.
– В другой раз, маленькая королева.
Вейл разворачивается на каблуках, бархатное пальто словно теряет плотность, тая в окружающем сумраке. Тени закручиваются у его сапог, поднимаясь дымом и проплетаясь сквозь его фигуру, пока он не превращается в чернильное пятно на фоне ночи. Он исчезает окончательно, оставляя меня одну в тишине и ледяной темноте.
Глава третья
Элара
Дарон дышит так, словно ему в легкие залили мыльную воду и забыли ее откачать. Каждый вдох – влажный хрип, каждый выдох – тонкий, изнуренный хлопок. Под одеялом проступают ребра, похожие на клетку, которая из последних сил удерживает жизнь.
Я сижу на краю кровати и делаю вид, будто влажная тряпка, которую я прижимаю к его лбу, хоть чем-то помогает. Мы оба знаем, что это не так.
– Потерпи еще немного.
Как долго? Понятия не имею. Недели? Месяцы? Каждый раз, когда я, кажется, делаю шаг к тому, чтобы разрушить это проклятие, судьба отнимает дни жизни у моего брата и превращает их в новые преграды для меня.
Чего мне потребовать от Смерти?
– Королева метел… – Дарон с трудом открывает глаза. – От тебя пахнет… землей.
– Пришлось повозиться.
Он пытается улыбнуться, но замирает. Его глаза цепляются за золото, окаймляющее мой лоб, а затем снова исчезают за восково-бледной кожей век.
– Теперь ты всегда в этой штуке.
Корона на голове едва заметно гудит, будто ей нравится, когда о ней упоминают. Она впивается в пробор как вечное напоминание о том, что как бы я ни сидела, как бы ни лежала, я намертво прикреплена к этому дерьму.
Я могла бы отдать ее Дарону.
Короновать его.
Эта мысль грызет меня изнутри со вчерашней ночи, со встречи со Смертью на кладбище. Если я надену эту вещь ему на голову? Вложу нож в руку? Если он перережет мне горло и окропит корону моей кровью одним быстрым, глубоким ударом?
Эта идея настолько соблазнительная, что на вкус почти как надежда. Но Дарон морщится, его веки с синими прожилками дрожат, пытаясь приоткрыться, и снова опускаются от боли.
Если он едва находит силы поднять веки, каковы шансы, что он сможет поднять нож? К тому же мне нельзя помогать с обрядом, это я помню из слов Каэля, а значит, эта затея бесполезна, как и все остальные. Разве что потребовать у Смерти вернуть ему здоровье?
Но тогда матушка продолжит гнить, и желание будет потрачено впустую. А если поменяться ролями? Сделать королевой маму и попросить здоровья для Дарона? Но тогда мы вернемся к тому, что Дарон может заболеть снова.
Руки становятся такими тяжелыми, что начинают ныть плечи. Как ни крути, верного решения нет. К тому же все это идет вразрез с тем, чего хотел Каэль… что бы это, черт возьми, ни было.
– Элара?
Я вздрагиваю, отгоняя мысли о самоубийстве.
– Я здесь, Дарон. Прямо здесь.
Он пытается повернуть голову, от усилия его губы кривятся.
– Чешется, – хрипит он. – Не могу… достать.
– Где? Где чешется?
– За… ухом.
Он пробует поднять руку. Я смотрю, затаив дыхание, как дрожит его запястье. Сухожилия напрягаются, костяшки белеют от натуги, но ладонь приподнимается над матрасом лишь на долю дюйма, прежде чем гравитация возвращает ее назад с тяжелым, безжизненным стуком.
Меня пробирает озноб.
Нет, он не справится.
– Я сама, – шепчу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Дай посмотрю.
Я наклоняюсь, осторожно отводя в сторону его влажные от пота волосы. Кожа за ухом воспалена, она темная, яростно-пурпурная. Я слегка касаюсь ее влажной тканью, желая унять зуд, но в тот момент, когда материя соприкасается с телом, кожа сдвигается.
Нет. Она сползает.
Слой влажной серой плоти ошметком остается на льне, обнажая под собой сырое, сочащееся мясо. Гниль больше не сидит только в легких, она проедает себе путь наружу.
– Просто кожа шелушится.
Желудок мучительно сжимается. Я сглатываю подступившую желчь. Трясущейся рукой я швыряю тряпку на пол.
– Мне нужно… нужно принести мазь из окопника. Она в лазарете, я быстро.
Дарон лишь хмыкает.
Я вскакиваю, прежде чем тошнота станет невыносимой, и спешу прочь из покоев. Этим утром в коридоре тихо. В настенном бра мерцает огонь, бросая тусклый свет на мою юбку. Я торопливо иду по ковровой дорожке мимо дверей, ниш, снова дверей. Как только обработаю рану Дарона, нужно будет проверить матушку, посмотреть, не…
Чья-то ладонь зажимает мне рот – жестко, грубо, подавляя крик еще в зародыше. Рука, твердая как сталь, обхватывает талию. Одним резким рывком, от которого из легких выбивает воздух, меня затаскивают в нишу за гобеленами, в тень.
Сердце колотится, я брыкаюсь.
– М-м-м!
Пятками бью в чужие голени.
Ногтями цепляюсь в кожаную верхнюю одежду.
– Тише, Ваше Величество, – шипит хриплый, настойчивый голос мне в самое ухо, и рука на моих губах сжимается так, что зубы едва не крошатся. – Тише, иначе Каэль погиб ни за что.
Мужчина тащит меня спиной вперед через узкую дверь в темноту, пахнущую плесенью и старым камнем. Дверь захлопывается прямо перед моим носом. Ноги путаются – клац-клац-клац, – топая по винтовой каменной лестнице. Ниже. Еще ниже.
Черная и абсолютная тьма давит на глаза, вонь уксуса сменяется запахом ржавчины и сырой земли. Наконец человек останавливается и отпускает меня.
Удар кремня. Шипение искр.
– Ты еще кто такой, черт возьми?! – Я отскакиваю, вжимаясь спиной в сырую каменную стену, пальцы впиваются в цемент под шипение оживающего факела.
– Что тебе от меня нужно?
– Пожалуйста, Ваше Величество, тише.
Он подносит факел ближе, давая пламени осветить густые брови, взмокший лоб и коротко стриженные волосы цвета дорожной грязи. На нем походная кожаная куртка, вся в пятнах.
– Я тебя знаю. – Не по имени. По памяти. – Ты гонец. Тот самый, что был в покоях Каэля в тот день.
– Нам нельзя здесь оставаться.
С факелом в одной руке, он перехватывает меня за предплечье другой, увлекая за собой по скользкому камню.
– Идите, Ваше Величество. Идите со мной.
– Что? Зачем? Что ты… – Камень под ногами уходит в сторону, я спотыкаюсь о валун, взмахнув рукой для равновесия, и где-то в темноте пищит крыса.
– Куда мы идем?
– Никуда, но нам нужно оставаться в движении.
– Почему?
– Неподвижность – как колокол, который Смерть не может не услышать, – бросает он через плечо, не замедляя шага, пока ведет меня мимо холодных стен погреба, бочек и груд камней, осыпавшихся с потолка.
– Суть могилы – в покое. Если мы задержимся, он скорее нас учует.
Сама убежденность в его голосе и ощутимый ужас, пропитывающий слова, заставляют мои ноги идти быстрее, прежде чем разум успевает понять.
– Почему Каэль короновал меня? Что я должна делать? Он сказал, что ты придешь. Сказал, что ты все объяснишь.
– Я бы нашел вас быстрее, но не мог рисковать: Смерть не должен был раскрыть меня первым. – Он резко сворачивает влево, в просторное помещение, пахнущее старым вином. – Как единственный доверенный человек Каэля, я замешан в попытке снять это гребаное проклятие, и Смерть выпытал бы из меня эти знания, если бы узнал, кто я. Меня зовут Корвин, Корвин Хейл.
– Снять проклятие? Как? – спрашиваю я, пригибаясь под низкой аркой. – Ничего не сходится!
– Тш-ш… – Корвин косится через плечо на мою корону, и в его взгляде мелькает нечто мрачное. – Он не лгал… Она правда прижилась, – бормочет он, словно про себя. – Вы первая королева, что носит эту корону дольше нескольких секунд, знаете ли. Первичное толкование было другим: не сын, а наследник. Не король, а правитель. Жрецы переписали тексты, заменили супруга на невесту и закрепили это в традициях, чтобы проклятие передавалось только по мужской линии.
Первичное толкование. Я поднимаю руку, касаясь холодного металла короны.
– Каэль обнаружил подлог.
– В тот день, когда вы перерезали ему горло, один из его голубей принес мне записку. Написана в спешке, едва разборчиво, в ней он требовал, чтобы я нашел вас. Сказал, вы упоминали, что родословная и так нечиста, и он тоже нашел тому доказательства, – он усмехается. – Поверить не могу, что мы целый год потратили на поиски какой-то дальней кузины в двенадцатом колене.
– Деревенская девчонка.
– Она самая.
Он нервно оглядывается на тени, сгущающиеся между пустыми винными стеллажами.
– Каэль верил, что ее коронация наконец проложит путь к снятию проклятия, – он качает головой, возобновляя лихорадочный бег. – Я был неосторожен. Слишком долго оставался на одном месте.
Горло сжимается.
– Что с ней случилось?
– Кто знает? Когда я вернулся с припасами… дом обратился в лед. Просто лед. Она исчезла, – он пожимает плечами. – Теперь это неважно. Уничтожение этой дьявольской короны – задача для королевы. Для вас.
Я спотыкаюсь о неровную плиту пола, первые капли пота выступают на затылке.
– Как?
Мы сворачиваем в коридор, пахнущий мокрым железом и застарелой мочой. Его шаги замедляются, он хмуро оглядывается на меня.
– В записке еще говорилось, будто он думает, что Смерть взял вас в любовницы. Это правда?
Я замираю, и мы оба замедляемся. Жар заливает шею, одинокая капля пота скатывается по позвоночнику.
– Это… правда.
Корвин останавливается как вкопанный. Мгновение слышно лишь, как где-то в темноте капает вода и вырывается мой тяжелый, прерывистый выдох. Он впивается в меня острым, неверящим взглядом.
– Святые…
Это даже не шепот, а едва слышный смешок.
– Даже слухи такие не ходят. За тысячу лет легенд не было ни единого слова о том, чтобы Смерть брал себе любовницу. Он одинок. Редко касается живых, если только не пришло время забирать их.
От стыда сдавливает горло, жаркие воспоминания о нагом теле Вейла вспыхивают в голове, как старый синяк, на который сильно надавили, но их заглушает более острое желание.
– Мне говорили то же самое, но я все равно, черт возьми, не знаю, что с этим делать. Что это меняет? На мне все еще проклятая корона. Мой брат все еще гниет.
– Когда Каэль надел эту проклятую корону вам на голову, он сменил должника на женщину, – говорит он, и его взгляд уносится куда-то в пустоту за моей спиной, а затем снова возвращается к моему лицу, и пламя факела зажигает золотистые искры в его карих глазах. – Теперь проклятие несет любовница Смерти, и…
Он вздрагивает, глаза лихорадочно мечутся к блестящему пятну влаги на стене. Тонкая белая корка инея выползает из-под мокрого пятна, разбегаясь по раствору нежными венами. Пламя факела дергается, клонясь в сторону, словно кто-то выдохнул в темноте. Резкий и внезапный холод скользит под юбки, но не от пола, а из самого воздуха, прошивая шерсть и кожу до тех пор, пока в коленях не начинает покалывать, а зубы не грозят застучать. И тут я чувствую запах.
Гвоздики.
– Нам пора, – Корвин снова впивается пальцами в мое предплечье. – Мы слишком долго стояли.
Он дергает меня вперед, теперь быстрее, заставляя пробежать несколько шагов, пока я не ловлю ритм. Мы проходим мимо ржавых решеток, тянущихся по одну сторону – тюремные камеры, чьи двери распахнуты, как разинутые рты. На одной двери висит почерневшая от времени цепь.
– Корона – это магическое обязательство, требующее уплаты долга, – пыхтит он, увлекая меня к лестнице, уходящей вверх, откуда льется тусклый свет.
– Но что произойдет, если накормить проклятие кровью ростовщика?
Запах Смерти слегка ослабевает, а может, это просто жжение в легких обманывает меня.
– Я не понимаю, – говорю я, задыхаясь. – Ты хочешь, чтобы я скормила короне кровь Смерти?
– Не только это, нужно завершить весь обряд. Живее.
Он заходит мне за спину, отпускает руку и подталкивает в поясницу, загоняя на узкую спираль лестницы, будто мое тело – единственная преграда, которую он может захлопнуть между нами и тем, от чего мы бежим.
– Сюда, Ваше Величество!
Каменные ступени под моими подошвами потеют сильнее, чем мои подмышки, – они влажные и теплые. С каждым поворотом воздух густеет: меньше мочи и железа, больше влажного жара, как от дыхания под стеклом. По лицу бьет сырой порыв, пахнущий перегноем и чем-то сладковатым. Смола. Листья. Растущая жизнь.
Свет факела гаснет позади, а сверху обрушивается бледная, внезапная яркость – настолько резкая, что я зажмуриваюсь из-за рези в глазах, пока зрачки пытаются привыкнуть. Мелькает зелень, желтые пятнистые листья, цепляющиеся за жизнь, почерневшие стебли, переплетение ветвей, скребущих по железным шпалерам. Под каблуком крошится земля. Дыхание перехватывает. Стекло сияет. Конденсат течет каплями. Где мы?..
Я щурусь, глядя на свет, и желудок переворачивается.
– Это что…
– Оранжерея королевы Маэрин, да. Ваше Величество… – он делает шаг вперед и глубоко вдыхает, так что грудь вздымается. Его глаза на миг косятся на стекла наверху – там слишком много света, мы слишком на виду, – а затем возвращаются ко мне. Он трет небритую челюсть, слова вылетают неохотно, будто против воли. – Если… если у него есть тело, значит, есть и кровь. Если есть кровь, ее можно пролить. И если эта кровь коснется короны, пока вы связаны обрядом… петля замкнется. Проклятие разлетится вдребезги.
Слова бьют наотмашь.
– Обрядом? Но как…
– Коронация, – выпаливает он. – Сделать Смерть своим супругом – наша единственная надежда. Ваше Величество, вы должны… должны… – еще один глубокий вдох. – Вы должны обвенчаться с ним. Разделить с ним ложе. Короновать его. А затем перерезать ему горло и окропить золото его кровью.
Неожиданный лающий смех вырывается из моего горла – резкий, истеричный, он отскакивает от витража. Голова идет кругом, запах сырой земли и сочной зелени внезапно становится приторно-густым, вызывая тошноту. Я пячусь и натыкаюсь на верстак с такой силой, что расставленные на нем глиняные горшки начинают дребезжать.
– Обвенчаться с ним? Переспать? – Снова? – Надеть корону на голову бога, а потом перерезать ему глотку?
Чудовищный, заоблачный абсурд заставляет мир пошатнуться, запотевшее стекло над головой кружится в калейдоскопе серого неба и гниющих листьев.
– Это же безумие, – выдыхаю я.
Корвин смотрит на меня не мигая.
– Каэль был уверен. Он годы провел, разворачивая свитки, разыскивая тайные толкования, чтобы добраться до корней этого проклятия.
Я вцепляюсь в неотесанное дерево верстака, чтобы просто не упасть, пытаясь передышать волну тошноты, грозящую выплеснуть мой скудный завтрак.
– Это слишком. Это чересчур…
Взгляд Корвина устремляется мимо меня, на стекла наверху, на плывущий серый свет, на дрожащий конденсат, будто сама оранжерея начала подслушивать.
– Он хочет вас. Это рычаг. Воспользуйтесь этим, – говорит он. – Мне пора.
– Что? – я сжимаю край верстака до побеления костяшек. – Ты не можешь просто вывалить на меня ворох невыполнимых задач и свалить!
– В моей голове слишком много информации, которую из меня могут выпытать. Чем меньше мы будем казаться знающими, тем меньше угрозы он почувствует, – бросает он через плечо, сапоги его шуршат по влажной почве, когда он проталкивается сквозь шпалеру2. – Больше я ничего не могу сделать.
– Он и так знает, что затевал Каэль, иначе не избавился бы от той девчонки! – я бросаюсь за ним, едва не падая, юбка цепляется за колючую ветку. – Как мне, по-твоему, всего этого добиться?
– Тем же способом, каким вы умудрились соблазнить Смерть, – он доходит до участка стены, заросшего плющом настолько густо, что тот кажется гниющим занавесом, запускает в него пальцы и рывком отводит в сторону. За ним открывается узкая дверь, окованная железом.
– Если нужно, сверяйтесь с писаниями.
– При моей коронации он был в ярости. – Дыхание стало слишком частым, затягивая тяжелое тепло в и без того измученные легкие. – Вчера ночью он кричал мне прямо в лицо, рычал… так что, смею предположить, он меня ненавидит!
– Его ненависть – не самое большое препятствие, – бросает он охрипшим от спешки голосом и нашаривает связку ключей на поясе. – А вот ваше препятствие куда серьезнее.
Эти слова оседают в моем желудке прежде, чем я успеваю их осознать, мысли в голове все еще зациклены на «обвенчаться, переспать, короновать, прирезать».
– Мое?
Он с трудом вставляет ключ в старый замок, и дверь со скрежетом открывается, сопротивляясь ржавчине.
– Любовь. Вы должны его полюбить.
Снова резкий смех вырывается из меня – скорее выдох, чем звук.
– Невозможно.
Он протискивается в щель.
– Удачи, моя королева.
– Корвин…
Дверь с воем захлопывается.
Занавес из плюща задергивается.
Долгое время я не шевелюсь. Просто ошарашенная стою и пялюсь на дрожащие листья плюща. Оранжерея гудит влажной жизнью, пытающейся уцелеть. С листа капает вода. Колючка впилась в юбку. Где-то наверху туча застилает и без того серое небо.
Внутри меня что-то меняется.
Так вот что для этого нужно…
Если оставить в стороне любовь и взглянуть на этот список с конца, все кажется выполнимым. Я смотрю на свои руки, в мозолях от черенка лопаты и могильной земли. Черт, я бы с огромным удовольствием полоснула ножом по горлу Вейла. Надеть ему на голову корону? Да ради бога. Переспать с ним? Я уже делала это раз. Два. Около того. Смогу и еще раз. Но как убедить Смерть на мне жениться?
Я улыбаюсь.
Нет, не убедить.
Потребовать.
Глава четвертая
Элара

Туман окутывает нижнее кладбище, словно саван, укрывая участок для прислуги. Пелена настолько густая, что капли оседают на моих ресницах, а мир превращается в размытые силуэты: покосившиеся камни, чахлые тисы, кривой забор. И двое мужчин вдалеке, выкапывающих могилу.
Это час между мирами – серая влажная складка времени сразу после рассвета, когда тишина становится такой тяжелой, что давит на барабанные перепонки. Стань она еще чуть более застывшей, и я сама сойду за мертвеца.
Сидя на влажной от изморози траве, я наблюдаю, как лопаты привычным ритмом вгрызаются в землю, а темная почва растет холмиком. Один из мужчин выдыхает в небо белое облако пара. Другой утирает лоб, бросая на меня сочувственный взгляд – на королеву в грязном платье, что сидит здесь уже целую вечность. Сколько же неподвижности нужно этому ублюдку, чтобы он соизволил явиться?
Когда мужчины вскидывают лопаты на плечи и уходят, мой взгляд скользит к розовым полосам на горизонте. Я выбрала удачное время: луна поблекла, а рассвет принес достаточно света, чтобы Смерть мог спрятать свои кости. Неужели он и впрямь был так ужасен на вид?
Я зажмуриваюсь, вызывая в памяти то жуткое видение. Но воспоминание будто смягчилось со временем, былой ужас странно размылся. Бледная, как у трупа, кожа – да, но при этом гладкая и безупречная. Обнаженные ребра – безусловно, тело, очищенное до самой простой истины. Есть ли за ними сердце? И если мне когда-нибудь удастся его увидеть, окажется ли оно с изорванными в клочья струнами?
Я вздыхаю.
Стань его женой. Раздели с ним ложе.
Считается ли то утро в башне, когда я отдернула занавеску? Или это была просто похоть без намерений? Не знаю, но я не могу рисковать из-за формальностей. Лечь с ним – вероятно, шаг в нужном направлении при данных обстоятельствах.
Я встаю, коленки на холоде отчетливо щелкают. Пересекаю нижнее кладбище и подхожу к краю свежей ямы. Вырыта для кухонной девки – я слышала, как рабочие упоминали об этом раньше. Бедняжка даже не сгнила заживо от гнили. Нет, кувыркнулась с лестницы и сломала шею. Жаль.
Из могилы тянет запахом сырой земли и червей, этот знакомый аромат приносит странное успокоение, тепло разливается под хлопковым платьем. Я подхватываю юбки. Носок сапога нащупывает опору в глине, и я соскальзываю вниз.
Подошвы с мягким стуком касаются дна. Стены из земли вырастают выше головы, отсекая вид на деревья, тропинку и все остальное, оставляя лишь прямоугольник серого неба над головой.
Здесь холоднее.
Намного холоднее.
Я ложусь и спиной чувствую, как ткань впитывает влагу. Сложив руки на груди, я замираю, заставляя дыхание стать мертвенно-поверхностным, и смотрю в небо. Ну же, давай, говнюк…
Ничего.
Ни запаха гвоздик. Ни холода, скользящего под юбки. Ни тени, густеющей в ногах. Ни…
Хруст.
Звук медленный, но намеренный. Хруст сапог по гравию. Затем тишина. Снова хруст. Ближе.
Я не дышу. Не моргаю.
С края осыпается земля, колючая пыль оседает на щеке. Тень застилает серое небо. Вейл наклоняется над краем могилы, его бархатное пальто впитывает туман, а волосы кажутся темным ореолом в утреннем свете. Он смотрит на меня сверху вниз, изогнув бровь с выражением крайнего, неподдельного безразличия.
– Потянуло на театральные постановки, Элара? – его голос звучит низким рокотом, вибрирующим в узком пространстве. – Или ты наконец поняла, где самое место твоему чувству стиля?
Стиснув зубы, я подавляю едкое замечание о стиле сухожилий, свисающих с костей.
– Я ждала тебя.
– В яме? Существам, которых нельзя убить, вряд ли место в могилах. Это плохая примета.
– Мне говорили, тебе нравится неподвижность.
– Ой ли? – он наклоняет голову с хищным блеском в глазах. – Должен признать, когда ты терлась о меня бедрами, мне нравилось гораздо больше.
Без предупреждения он прыгает вниз.
Я ахаю и инстинктивно вздрагиваю, когда он приземляется рядом. Его пальто задевает мою руку, а аромат гвоздик и льда мгновенно перекрывает запах земли.
А затем он ложится рядом.
Узость могилы вынуждает его прижаться ко мне рука к руке, нога к ноге. Могильщица, лежащая рядом со Смертью в яме для кухонной девки. Истерия какая-то.
Я поворачиваю голову. Профиль Вейла острый, бледный, как мрамор на фоне темной земляной стены. Он не смотрит на меня, просто уставился в небо, сложив руки на животе и в точности повторяя мою позу.
– Загадывай желание, – тихо говорит он. – У меня есть дела.
Я наблюдаю за мерным, спокойным движением его грудной клетки.
– Давай заключим сделку.
Он фыркает.
– У тебя нет ничего ценного для сделки со мной.
– Покажи мне свой истинный облик, – говорю я, игнорируя его высокомерное недоумение. – Дай мне увидеть Смерть, и тогда я загадаю желание.
Легкое высокомерие испаряется, сменяясь холодной жесткостью. Он медленно поворачивает голову, и так близко я вижу крошечные золотистые крапинки в его радужках.
– Ты требуешь желание, я его исполняю, – чеканит он, понизив голос. – Это сделка. Я не показываю фокусы ради твоего развлечения.
– Это не развлечение. Это… – Любопытство, наверное, но это звучит слишком уж нездорово. – Это… желание знать, с кем я имею дело.
– Ты имеешь дело с концом всего сущего.
Он снова отворачивается к небу, давая понять, что разговор окончен. Но не уходит. Остается здесь, и тепло его тела – да, тепло – просачивается сквозь одежду. Это странно. Несмотря на весь холод, который он может принести, рядом со мной он порой будто горит в лихорадке.
Мы долго лежим в тишине. Как ни странно, здесь очень спокойно. Наверху воет ветер, но здесь, под защитой земли, тихо.
– Почему они тебя не видели? – тихо спрашиваю я, нарушая перемирие. – В городе. В доме на Гаттер-лейн. Моя мать, Дарон… Они все смотрели сквозь тебя. Но кухонная девчонка… она тебя видела.
Вейл с усталым терпением вздыхает.
– Я – концепция, Элара. Даже в этом обличье большинство разумов отказываются меня воспринимать.
– Но я-то видела. Я видела Вейла.
– Потому что я позволил тебе увидеть Вейла, – шепчет он. – А когда занавес поднят, его нельзя опустить. Не в этом облике.
Я понимающе киваю. Кухонная девка увидела его в ту ночь, потому что он являлся ей раньше. Неудивительно, что она была напугана. Она видела не стюарда и даже не принца, она видела саму Смерть.
– Кучер, который привез меня сюда… – мои мысли возвращаются к тому, как он спрашивал, в порядке ли я. И как мисс Хэмпшир на следующий день заметила, что разговаривать с самой собой не подобает. – Он ведь тоже тебя не видел? Наверное, решил, что я сошла с ума.
– А как еще назвать женщину, уютно устроившуюся в могиле бок о бок со Смертью? – Вейл поворачивается на бок, лицом ко мне, и я успеваю заметить, как дернулась его челюсть. – Хватит этой чепухи. – Раздражение в его голосе режет слух. Глаза Вейла сужаются – еще не от гнева, пока нет, но с тем скучающим хищным видом, который означает, что он вот-вот перестанет мне потакать. – Я залез в могилу не для того, чтобы обмениваться воспоминаниями о кучерах. Спрашивай то, что явно приготовилась спросить, Элара, пока я не решил, что ты просто тратишь мое утро зря.
Его едкость задевает меня. Расстояние между терпением Вейла и его яростью в лучшем случае непредсказуемо, но, может, я все еще могу рискнуть? Узнать о силе, которой он владеет, и о правилах, что ее ограничивают?
Я тоже перекатываюсь на бок, и между нашими лицами остается всего дюйм, теплое дыхание смешивается в воздухе.
– Та деревенская девчонка. Дальняя родственница Каэля по крови.
– Что с ней?
– Ты убил ее?
– Опять за свое? – снова это движение челюсти, едва заметное, но я улавливаю его. – Я не могу забрать жизнь просто так.
– Ты мне уже это говорил, но кто знает? – я шевелюсь, и с края могилы осыпается немного земли, в основном на него. – Ты – Смерть. Это само за себя говорит.
– Ты и впрямь думаешь, что я развлекаюсь подмешиванием ядов или сталкиванием стариков с лестниц?
Я смотрю на землю на его бархатном воротнике, и в голове звучит голос Корвина: «Он хочет вас. Воспользуйтесь этим». Пульс подкатывает к горлу, но я позволяю ему биться там. Смерть – это мужчина, он сам так сказал, и теперь я понимаю, что нужно, чтобы соблазнить такого.
В конце концов, он сам меня научил.
Я протягиваю руку и кончиками пальцев медленно смахиваю землю с его воротника.
– Если это подходит твоим планам.
Вейл медлит, глаза сужаются, золотые искорки вспыхивают в сером свете.
– Я не чума. Не нож. Не рука, толкающая ребенка в реку. – Голос становится холоднее. – Я лишь тот, кто забирает душу.
Душу Дарона. От этой мысли по рукам пробегает дрожь.
– Ты выставляешь себя невинным, учитывая, что создал проклятие, убивающее тысячи из-за смерти одного лодочника. Пусть он и был твоим другом.
Его челюсти сжимаются и разжимаются.
– Невинность – это выдумка смертных… как и вина. Не я решаю, сколько песка в часах человека. Хотя могу по ним легонько стукнуть.
Я скольжу пальцами от воротника к острой линии челюсти, ища щетину, но нахожу лишь гладкость речного камня.
– Стукнуть?
Кадык Вейла дергается под моей рукой – сглатывает, этот жест не должен иметь значения, но почему-то имеет. Он следит за моими пальцами на подбородке, затем возвращается к моим глазам с тем ленивым, бесящим спокойствием, которое примеряет, когда решает, будет ли происходящее забавным или просто утомительным.
– Я могу… подтолкнуть. – С его выдохом я чувствую легкое давление на пальцы: он почти приникает к моему прикосновению, стараясь не делать это слишком очевидным. – Часы. День. Редко больше. Я могу чуть растянуть истрепавшуюся нить или натянуть ее так, чтобы она лопнула раньше, если она все равно собиралась порваться.
Мгновенно перед глазами всплывает образ: вишнево-красное пятно на фарфоре.
– Писарь из библиотеки.
– Он был так близок к концу, что потребовалось минимум усилий. – Тон скучающий, но тело выдает обратное. Его дыхание учащается, пока я очерчиваю линию челюсти. – Я просто внес небольшую… правку.
Правка. Я откладываю эту информацию в памяти вместе с намеком на то, что он, вероятно, может возвращать мертвых. Каждое ограничение, которое он признает – это трещина в броне, которую мне со временем придется пробить.
Я переношу ладонь на его щеку, большим пальцем касаясь уголка рта.
– Что же тогда случилось с ней? С той девчонкой с фермы.
– Случилось то, что она осталась деревенской девчонкой, – шепчет он, и его взгляд скользит к моим губам, прежде чем снова встретиться с глазами. – А ты стала королевой вместо нее.
Эти слова сказаны слишком складно, слишком многозначительно, чтобы быть случайными. Вместо нее.
Мой палец замирает у его губ. На мгновение могила кажется еще уже, а воздух – гуще. Это не слова бога, который угодил в ловушку. Каэль, может, и одурачил его в тронном зале, но Вейл не глуп. О да, он прекрасно знал, что задумал Каэль.
И что я намерена делать вместо нее.
