Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава двенадцатая
Элара
Карета грохочет по булыжникам, и эта ритмичная, зубодробительная тряска превращает путь к приюту в сущее мучение. Внутри подушки выцвели, но еще крепки, с занавесок только что вытряхнули пыль, а в фонарном крюке над моей головой теплится лампа, добавляя хоть каплю тепла этому удушающе серому утру.
– Это создаст ощущение нормальности, – согласился один из немногих оставшихся министров.
Мера, призванная не дать отчаявшимся толпиться у дворцовых ворот: суверен, посещающий сиротский приют под руку с мужем. Послание королевству: новая королева пытается его спасти, в отличие от покойного короля, который отвергал все, что могло спасти что-то, кроме его собственной совести.
Я выглядываю из-за белой занавески, наблюдая, как из домов с хрупкой мазанкой и грязных переулков проступают очертания верхней части Марроубрэя.
– Кажется, именно в этот приют Каэль отправлял свою еду.
Сидящий напротив меня Вейл застыл на бархатных подушках. Он смотрит в окно, челюсти сжаты так плотно, что под кожей щеки ходит желваки.
– Надо же… человек разлагается, давно став кормом для червей, а жена до сих пор произносит его имя едва ли не с благоговением.
Я хмурюсь, замечая, что его обычно бледное лицо сегодня приобрело болезненный сероватый оттенок.
– Это еще что значит?
Он не оборачивается.
– Полагаю, это заставляет мужа задаваться вопросами.
– Странно, учитывая, что ты даже мужем моим быть не хочешь, – фыркаю я, плотнее натягивая черную шаль на плечи серого шерстяного платья. – Ты можешь чувствовать радость, грусть. Гнев – это уж точно. Но мне любопытно… как насчет ревности?
– Я сама Смерть, Элара, – он наконец поворачивает голову ко мне. – Я не желаю ничего из того, что испытывают простые смертные.
Я внимательно его изучаю. Странный тон кожи, синеватые тени под глазами, легкая впалость глазниц. Для бога он выглядит сегодня чертовски по-человечески. Даже хрупко.
Когда под моим пристальным взглядом он ерзает и возвращается к созерцанию того, что скрыто за занавеской, я впиваюсь в него глазами еще сильнее.
– Ты дуешься из-за того желания?
– Я не дуюсь.
Карета подпрыгивает на ухабе, толкая его плечом в раму. Его рука взлетает к груди, пальцы растопыриваются на черном шерстяном сукне в районе грудины. На мгновение я замечаю малейший сбой в его вдохе – так ведет себя человек, притворяющийся, что ему не больно.
– Почему ты так держишься?
Он и глазом не ведет.
– Как «так»?
– Будто у тебя колючка в ребрах застряла. – В животе завязывается тугой узел. – Это… это из-за того, что я коснулась твоего сердца? Я сделала ему больно?
– Ты не… сделала больно, – выдавливает он сквозь зубы натянутым, тонким голосом. – Вольность, которую ты позволила себе той ночью, заслуживает еще одной порки, будь уверена… ах, если бы только моя жена не была от них в таком восторге. – Вейл делает сдержанный выдох через нос. – Я просто изнурен. Всей нудностью этого фарса.
В груди все падает. Я выбрала не то желание, не так ли? Я хотела показать, что принимаю его, хотела, чтобы мы стали ближе. Вместо этого он кажется бесконечно далеким.
Резким. Холодным.
Минуты мы едем в полном молчании. Колеса скрежещут по мокрому камню. Кучер пощелкивает языком и вполголоса ругает дорогу. Тишина становится третьим пассажиром – тяжелым и неприятным.
И вдруг карету дергает, рама стонет от внезапной тряски. Вейл тоже стонет, все его тело сжимается, а пальцы впиваются в шерсть у груди так, будто в него только что вонзили кинжал.
С меня хватит.
– Ты же сейчас в обморок упадешь! – Спотыкаясь, я перебираюсь к нему. Кожа сиденья скрипит, когда я опускаюсь рядом и тянусь к его груди. – Дай я…
– Не смей, – отрезает он, забиваясь в угол. – Мне не нужна твоя забота.
– А я не хочу весь день смотреть на твою кислую мину, – огрызаюсь я и все же кладу пальцы рядом с его ладонью. Мышцы под тканью напряжены, словно камень. – Просто дай коснуться.
– Твои прикосновения мне тоже не нужны. – Желваки на его лице ходят ходуном. Он отводит взгляд к занавеске, в узкую щель света, будто ищет остатки достоинства в куске ткани.
– «Мне нужно чувствовать твои руки на себе», – передразниваю я его высоким голосом, припоминая слова, что он когда-то сказал в башне. Затем я с силой нажимаю большим пальцем на его грудь, растирая мышцу, работая с привычной сноровкой. – Что ты наделал? Неудачно спал? – Минутное колебание. – Ты вообще спишь?
Он издает звук – не то стон, не то рык, но его рука на долю дюйма опускается, неохотно уступая.
– Возможно, я бы спал, – хрипит он, – если бы ты просто нашла себе настоящего мужа, полюбила его и перерезала ему глотку.
– О, ты настолько настоящий, насколько это вообще возможно. – Ядовитый тон дается легче, чем признание в том, что тревога уже вовсю меня гложет. Не надо было мне трогать его сердце… – Это твоя сердечная струна? – Я пододвигаю пальцы ближе к грудине, чувствуя окостеневшую твердость – его тело словно выстроило баррикады вокруг чего-то, что он отказывается называть. – Здесь?
– Да. – Слово падает грубо, устало. – М-м-м…
Под моими кончиками пальцев его сердце запинается – три неровных удара, пауза, от которой уже мой пульс подскакивает, а затем возвращение: удар более мощный, чистый, будто то, что душило ритм, наконец распуталось. Напряжение немного спадает.
– Лучше? – тихо спрашиваю я.
Секунду он не отвечает. Просто сидит, неглубоко дыша носом, уставившись в одну точку за окном, словно пристальный взгляд может растворить сам вопрос.
– Я… – Горло его дергается, слово застревает, как щепка. Он сглатывает его, сжимает челюсти и наконец выдавливает ответ голосом тише, чем я когда-либо от него слышала: – Боюсь, что так.
Его рука снова поднимается к груди. Но не для того, чтобы оттолкнуть меня.
Его ладонь ложится поверх моей, в то время как голова откидывается на стенку кареты. Когда он поворачивается ко мне, зелень его глаз становится темнее – меньше мха, больше штормовой воды – в них застыло нечто среднее между облегчением и чем-то, чего я не понимаю.
– Мне не следовало лезть тебе в грудь той ночью, да? – признание звучит чуть громче шепота, оставляя на языке непривычный вкус. – Прости… мне жаль.
Он выгибает бровь.
– Прошу прощения?
– Повторять не стану, – отрезаю я, и этого достаточно, чтобы на его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. – Если не расслышал – тем лучше.
Мы смотрим друг на друга долго, бесконечно долго, тряска кареты уходит на задний план, шум дороги становится приглушенным и далеким. Я чувствую его сердце под ладонью – более спокойное, тяжелое, чувствую легкую дрожь в его пальцах, лежащих на моих, будто этим касанием он удерживает самого себя на месте.
Затем чары разрываются, как нитка: карета замедляется, колеса чавкают в грязи. Рука Вейла соскальзывает с моей, выражение его лица мгновенно затворяется, становясь резким.
Он поправляет пальто быстрым, отточенным движением, его глаза уже полны долга и отчужденности.
– Полагаю, мы прибыли, – говорит он так, словно последних десяти секунд никогда не существовало.
Когда дверь открывается, Вейл спрыгивает первым. Его сапоги приземляются в грязь с этой невозможной тишиной, будто сама земля расступается перед ним. Он не оглядывается. Просто выпрямляется, поправляет плащ, принимая тот сдержанный придворный силуэт, который сидит на нем так ладно.
Я подхватываю юбку и двигаюсь к выходу, упираясь рукой в раму. Я таскала трупы тяжелее собственного тела без всякой помощи. Мне не нужны божественные любезности вроде…
В дверном проеме появляется рука.
Рука Вейла.
Мгновение я просто смотрю на нее, подозрительно относясь к этому жесту, как относятся к замершему волку. А затем принимаю помощь.
Его пальцы крепко, уверенно смыкаются на моих, теплота его кожи бьет током. Он не столько тянет меня вниз, сколько служит опорой, направляя, пока карета качается под ногами. Когда мой сапог ищет опору и находит лишь скользкую жижу, он без слов подстраивается, делая шаг ближе и направляя меня так, чтобы я встала на твердую землю.
– Ты неплохо играешь в этом фарсе, – шепчу я едва слышно. – На одно короткое мгновение я и впрямь подумала, что у меня есть муж.
Его большой палец один раз проводит по моей костяшке – движение настолько мимолетное, что могло быть случайностью, но кажется намеренным, – прежде чем он отпускает мою руку.
– Вздумаешь приписывать мне добродетели, и придется упечь тебя в лечебницу с истерией, прежде чем я потребую развода у какого-нибудь жреца.
Не успеваю я ответить, как из дверей приюта выходит женщина. Дородная, с раскрасневшимся лицом и пятнистым передником.
– Ваше Величество. – Низкий реверанс чуть не заставляет ее опрокинуться, прежде чем ее взгляд переходит на Вейла. – И… мой господин.
Я оглядываю приют за ее спиной: приземистое каменное здание с латаными окнами и крышей, которая просела, будто устала держаться. Двор сырой и пустой, лишь вытоптанная земля да пара покосившихся скамеек. В дверях выстроилась шеренга маленьких фигурок.
– Вы матрона?
– Сестра Мэрин, Ваше Величество. Так меня зовут. Я не монахиня, просто… та, кто осталась. Прошу… – она широко разводит руки, приглашая внутрь. – Мы не ожидали… то есть, когда король Каэль, упокой Господь его душу, еще навещал нас, он обычно присылал весть за недели, чтобы мы могли… отскрести тут все.
– Мы пришли не судить, сестра Мэрин, – говорю я, указывая на карету. – Мы привезли овес. Несколько мешков.
– О, как мы благодарны. Пойдемте, – она машет в сторону двери, где копошится стайка детей. – Сестра Марго позовет старших мальчиков забрать мешки. Теперь, прошу… сюда.
Внутри воздух сырой и тяжелый, разит щелоком и мочой. Вдоль стен лежат соломенные тюфяки, на некоторых, свернувшись калачиком, устроились дети. Несколько девочек постарше помешивают что-то в котле над маленьким очагом. При виде Вейла они замирают, глядя на него с вниманием, которое кажется не совсем осознанным, но и не совсем случайным.
– Сегодня они тихие, – нервно говорит сестра Мэрин, комкая передник. – Обычно тут шум – крики, игры. Но погода… и ваш приезд…
Я подхожу к ближайшему тюфяку, на нем лежит мальчик лет пяти. С каждым вдохом в его легких клокочет хрип, солома у рта почернела от грязи.
– Он слег всего три недели назад. Зимняя сырость пробирает их до костей. Мы давали ему чай из крапивы и дышать паром, но… – она замолкает, и невысказанное «у нас больше ничего нет» повисает в воздухе. – Смерть скоро проявит к нему милосердие.
Слабость внезапно ударяет по ногам с такой силой, что мне приходится напрячь колени. Недели напролет я думала только о Дароне. Может, так и происходит, когда проводишь годы среди мертвых: слепнешь к горю живых. Но стоя здесь, вдыхая запах болезни и затхлой соломы…
Я ищу взглядом Вейла. Не знаю, на что я надеюсь – может, что наши взгляды встретятся? Может, я увижу, что в этой его груди осталось хоть что-то, способное выдавить каплю любви или хотя бы жалости, чтобы покончить с этим проклятием.
Но я вижу лишь его профиль.
Он смотрит на мальчика, тени под его глазами выделяются, как синяки. Его губы сжаты в тонкую белую линию – не в жестокости, а в сдерживаемом усилии.
Затем его глаза находят мои. На долю секунды страдание в его взгляде оказывается настолько глубоким, что у меня перехватывает дыхание.
Затем он обрывает контакт.
Он отводит глаза от постели и круто разворачивается на каблуках, черное пальто взметается у щиколоток, когда он стремительно уходит в сторону детей, выглядящих поздоровее.
Я смотрю в пустой проем, где он скрылся. Это не была реакция мстительного бога. Это не был монстр, упивающийся своим проклятием и цепляющийся за обиду ради раненого самолюбия.
Тогда что это было?
– Ваше Величество? – пищит сестра Мэрин, вырывая меня из раздумий. – Кто-то упоминал о дровах, когда объявляли ваш визит.
– Ах, да… – закрыв глаза на секунду, я возвращаю самообладание. – Мы выделили приюту партию дров, их будут подвозить регулярно.
– Никто больше не может их себе позволить, лес начал гнить, – говорит она. – Как пойдет снег, нам ничего не останется, кроме как кидать тюфяки в огонь.
– Я знаю, что вы делаете все возможное с тем немногим, что у вас есть. Поверьте, я вас поддержу, – я подбираю юбки и поворачиваюсь к маленькой двери. – Прошу меня извинить.
Коридор за дверью узкий и пахнет сырым камнем, суета главного зала вскоре сменяется приглушенными голосами. Что это?
Я огибаю угол и выхожу к другим покоям, где нет ничего, кроме потрепанного коврика, пары разбитых табуретов и полок с потертыми кубиками. Куда он делся? Почему он…
Я застываю на пороге.
Вейл сидит на низком деревянном табурете, который кажется под ним нелепо маленьким. Его длинное черное пальто лужей растекается по полу вокруг сапог.
Перед ним стоит девочка, на вид лет девяти. Копна рыжих кудрей, перепачканные щеки. Она серьезно протягивает ему что-то.
– Она сломалась.
Вейл наклоняется вперед, положив локти на колени, и рассматривает деревянную игрушку.
– Все ломается, кроха, – я никогда не слышала, чтобы он говорил так мягко, с нежной интонацией, отчего в моей груди поднимается странное тепло. – Такова природа вещей.
– Ты можешь починить? – спрашивает она, ничуть не смущенная его философией, и опускает в его ладонь деревянную птицу с отломанным крылом.
– Я не чиню вещи, – бормочет Вейл, однако вертит игрушку в своих длинных пальцах. – Обычно я тот, кто забирает их, когда они приходят в негодность.
– О… – девочка хмурится, кладя маленькие пухлые ладошки ему на колени. – Так ты можешь починить?
– Зачем мне это? – спрашивает Вейл, не зло, но в его тоне слышится глубокая усталость. – Даже если я сращу его, малышка, дерево старое. Оно в трещинах. Одно падение, и оно разлетится навсегда.
– Я знаю, – просто говорит она. – Но я все равно хочу, чтобы ты попробовал.
Вейл хмурится.
– Если ты знаешь, что все закончится щепками, то какая разница?
Девочка смотрит на него и всплескивает руками, будто она смертельно оскорблена.
– Потому что я хочу поиграть с ней подольше сейчас! Сестра Мэрин всегда говорит… она говорит, – драматичная пауза и жест маленькими ручками, – что «сейчас» – это все, что нам дано.
Вейл смотрит на нее, его губы приоткрываются в безмолвном выдохе, а мои растягиваются в улыбке. В этот миг он совсем не похож на бога. Скорее на человека, которого приструнила девчонка. Или на отца, которого поучает дочь?
Эта мысль отозвалась в груди неожиданной колкой болью – тихим, но теплым предчувствием. Если когда-то он мечтал о жене, мечтал ли он о ребенке? О семье? Бывает ли Смерти одиноко?
Мое колено издает негромкий хруст.
Девочка переводит взгляд на меня, и ее глаза расширяются так, что, кажется, занимают все лицо. Рот открывается идеальным маленьким «о», а чумазый палец указывает на мою голову.
– У тебя настоящая корона!
Вейл каменеет. Мышцы его спины напрягаются: он понимает, что зрителей стало на одного больше. Но прежде чем он успеет спрятаться за своими стенами из льда и безразличия, я полностью выхожу в покои. Я приседаю, позволяя юбкам рассыпаться по пыльным половицам, чтобы наши лица оказались на одном уровне.
– Она тяжелая и ужасно царапается, – шепчу я заговорщицки, даря девочке улыбку.
– Ты королева, – выдыхает она. Кажется, она сейчас задрожит от восторга. Малышка снова смотрит на Вейла, недавнее требование починить игрушку забыто перед лицом правителей. – А ты король?
Вейл усмехается.
– Боже, нет.
– Пока нет, – поправляю я его. – Но скоро я короную его как своего консорта.
Он наполовину оборачивается ко мне. Тень той недавней мягкости все еще таится в уголках его глаз, а губы едва заметно вздрагивают.
– Никогда.
Это вызывает у меня тихий смешок.
– Всего одно желание, и ты им станешь.
Тогда он смотрит на меня. Его взгляд медленно скользит от игрушки к моему лицу и замирает на изгибе моих губ. На мгновение воздух застывает. Медленно, беспомощно губы предают его: они вздрагивают сильнее, а затем смягчаются, расплываясь в робком, прекрасном отражении моего веселья.
Он моргает, и момент рассыпается.
Странное, искаженное выражение мелькает на его лице – наполовину смирение, наполовину благоговение, – когда он снова переводит взгляд на деревянную птицу.
– Тебе лучше попросить Ее Величество, кроха, – тихо говорит он, протягивая мне сломанную игрушку. Его пальцы задевают мои, когда дерево переходит из рук в руки – мимолетный, покалывающий контакт. – Моя жена обладает невыносимым талантом чинить вещи, которые по всем правилам должны оставаться разрушенными.
Я беру птицу, и в груди становится тесно. Не знаю, о чем именно он говорит, но чувствую, что речь уже не об игрушке.
– Я сделаю все, что смогу, – бормочу я, поймав его взгляд.
– Очевидно, – отвечает он едва слышно, после чего наконец поднимается и прислоняется плечом к стене.
Я верчу птицу в руках, совмещая зазубренные края крыла с треснутым тельцем. К счастью, разлом чистый. С легким нажимом и шепотом надежды я втискиваю дерево обратно в паз. Держится… шатко, но держится.
– Вот так, – шепчу я, возвращая игрушку девочке. – Летай с ней осторожнее, ладно?
– Обязательно! Спасибо, Ваше Величество! – она выхватывает птицу с улыбкой, что могла бы затмить солнце, и несется в коридор, топот ее ножек вскоре затихает.
Оставшись в тишине, я отряхиваю ладони от пыли и выпрямляюсь. Я не иду за ней. Вместо этого я подхожу ближе к стене, где стоит Вейл, и прислоняюсь спиной к штукатурке прямо перед ним.
– Я починила ее, – говорю я мягко, запрокидывая голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
Вейл смотрит на меня сверху вниз с нечитаемым выражением лица, хотя напряжение в его плечи так и не вернулось.
– Я этого и боялся.
Я делаю полшага вперед, касаясь юбками носков его сапог.
– Ты говоришь об этом так, будто случилось что-то ужасное.
Его взгляд падает. Он скользит от моих глаз к переносице и останавливается на губах. Воздух между нами густеет, становясь тяжелым и напряженным, как перед грозой, которая вот-вот разразится. Он не отстраняется. Не отпускает саркастичную шутку и не говорит ничего обидного. Он просто смотрит на мои губы так, словно они – вопрос, на который он боится отвечать.
– Это опасно, – выдыхает он, и его голос опускается до хриплого тембра, вибрирующего в тесном пространстве между нами. Затем медленно – так медленно, будто он борется с инстинктом бегства, – он поднимает руку. Его длинные прохладные пальцы ложатся на мою шею, а большой палец мягко касается линии челюсти. – Это пугает сильнее, чем ты можешь себе представить.
Он наклоняет голову. У меня полно времени, чтобы отстраниться, у него – чтобы остановиться, но ни один из нас не делает ни шагу назад. Расстояние испаряется, пока не остается воздуха для вдоха – только он.
Его губы касаются моих. Это не требовательный поцелуй и не голодный. Он мягкий, нерешительный и сокрушительно нежный. Я таю в нем, мои руки находят опору на лацканах его пальто, удерживая меня, пока земля уходит из-под ног.
Когда он отстраняется, то делает это с неохотой прилива, уходящего обратно в море. Но не далеко, всего на дюйм или два, прижимаясь лбом к моему лбу, пока наше дыхание смешивается в сыром воздухе.
Он молчит. Просто прерывисто, неровно дышит со свистом в груди. Его большой палец очерчивает линию моей скулы, и он открывает глаза. Взгляд у него обнаженный, полный тихого, щемящего восторга, от которого у меня перехватывает дыхание.
Затем медленно, мучительно, будто ему больно надевать ее снова, маска возвращается на место.
Он убирает руку от моего лица, хотя его пальцы на мгновение зависают в воздухе, прежде чем упасть вдоль тела.
– Я буду ждать тебя в карете.
Глава тринадцатая
Элара

В оранжерее пахнет сырой землей и прелыми листьями, будто лето заперли под стеклом. Над головой утреннее солнце дробится о рамы, рассыпаясь пыльными лучами. Они припекают спину так сильно, что по коже пробегает почти озноб.
Хрусть. Сухая головка розы падает на подол коричневого льняного платья.
Я перехожу к следующему стеблю. Изогнутый садовый нож блестит в ладони там, где на металл еще не осела грязь. Иногда нужно причинить боль, чтобы спасти. Срезать гниль и молиться, чтобы остальное вспомнило, как цвести.
Шипы царапают запястья – протест, который я уважаю, поэтому замираю на секунду, вдыхая влажный воздух. Здесь тихо. Спокойно.
Странно, как тишина внутри меня созвучна этому месту. И томное, разворачивающееся в центре груди тепло тоже, словно уголек, который больше не прячется под пеплом.
Это пугающее, хрупкое чувство. Наверное, лучше срезать его под корень, как эти мертвые бутоны, потому что… как я могу хранить тепло к тому, кто столько раз причинял мне зло? Кто лгал мне? Кто угрожал моей душе и теперь рыщет вокруг души брата?
И все же… все же тепло не уходит. Оно вспыхнуло, когда я увидела ту сторону Вейла, которую он никогда не показывал: способную на нежность, доброту… возможно, даже на сострадание. Или я просто раньше не присматривалась?
Вздохнув, я подрезаю стебель на дюйм ниже того места, где начал проступать коричневый, позволяя тишине гудеть вокруг. Нет, задушить это в зародыше не получится. Не если я хочу разрушить это проклятие раз и навсегда, ведь для этого потребуется обратное.
Взрастить его.
Тепло откликается на эту мысль, будто имеет право голоса, и разливается глубже. «Нужно», – кажется, шепчет оно, сворачиваясь между ребер упрямым тихим пульсом, который кажется незаслуженным, но уходить отказывается.
Я должна полюбить Вейла.
Я должна полюбить Смерть.
Раньше я называла это невозможным, но… теперь уже не уверена. «Не вздумай приписывать мне добродетели», – предупреждал он, но факт остается фактом: они у него есть. Смерть может ворчать, но он держит слово. Не раз он проявлял сдержанность, хотя мог легко меня подчинить. Его юмор достаточно едкий, чтобы задеть за живое, и он так созвучен моему, что это раздражает. Когда он не занят ложью, он бывает до боли честен. А когда причиняет боль? Что ж, извиняться он умеет куда лучше меня.
Я срезаю еще один стебель. Лепестки осыпаются на землю – такие же темно-красные, как та струна сердца, что я видела у него в груди. Когда проклятие падет, когда корона рассыплется и вернет ему струну сердца, сможет ли он снова любить? Сможет ли он целовать меня так, как в приюте, и чувствовать что-то большее, чем похоть? Смог бы он полюбить…
Горло сдавливает непривычный спазм, и я не позволяю себе закончить вопрос. Сейчас важно лишь…
– Элара…
Услышав голос Вейла, я поднимаюсь и оборачиваюсь. Улыбка сама собой трогает уголки губ, но тут же гаснет.
Вейл стоит у чугунной колонны, заложив руки за спину. Он натянут как струна, и это напряжение передается через влажный воздух. Он резко, ломано переминается с ноги на ногу.
Я иду к нему. Коричневый лен липнет к коже, пальцы сильнее сжимают нож.
– Что случилось?
Он вытягивает одну руку вперед, хватается за темно-синий жилет, впиваясь пальцами в бархат. Он не смотрит на меня. Смотрит в пол. На свои сапоги. На камешек. Куда угодно, только не в лицо.
– Нужно починить еще одну сломанную игрушку? – спрашиваю я нарочито легким тоном, пытаясь скрыть внезапный укол паники в животе. – Это твоя струна сердца? Неужели ты…
– Иди к нему.
Слова падают мягко, но мышцы все равно каменеют.
– Что?
Вейл сжимает челюсти. Он снова прижимает руку к груди, один раз, сильно, затем опускает ее, словно едва удерживает равновесие.
– Дарон. Ты должна пойти к нему. Сейчас же.
Холодная волна проходит по телу, начинаясь в груди и соскальзывая по позвоночнику к коленям. Ноги становятся ватными.
Мгновение я не могу пошевелиться. Могу только смотреть на него.
– Почему? – спрашиваю я, и слово звучит глупо и онемело. – С ним все в порядке. Я видела его утром. Ему гораздо лучше. Уже несколько дней как.
Вейл не отвечает.
Я сжимаю нож так, что рукоять врезается в ладонь. Солнце над головой внезапно становится слишком ярким, слишком жарким. Почему он молчит?
– Дарону стало лучше, – повторяю я громче, будто это может сделать сказанное правдой. – Не выздоровел, я… я знаю. Но… он бодрствовал. Разговаривал. Немного ел. Шутил.
– Мисс Хэмпшир не может найти твою мать. Твой брат… – он медленно, мучительно качает головой. – Он один. Элара, он… ждет.
– Я-я не понимаю, почему ты… – Воздух в оранжерее густеет, бросая меня в жар, вызывая головокружение. – Ждет чего? Чего он ждет…
– Меня.
Мир замирает в ужасной, безвоздушной ясности, где движется лишь кровь, отхлынувшая от моего лица.
– Нет. – Я качаю головой, отступая на шаг. – Нет. Ты ошибаешься. Ты лжешь. Ты лжец!
– Элара… – Вейл делает шаг вперед, осторожно, словно приближается к дикому зверю. – Иди к Дарону. Сейчас. – Его взгляд наконец поднимается, и покрасневшие глаза встречаются с моими. – Я скоро приду.
– Ты к нему и на шаг не подойдешь! – кричу я. Гнев вспыхивает жарко и ярко, я наставляю на него нож. – Держись подальше от моего брата!
Его лицо искажается, сквозь зубы он выдавливает:
– Я не могу.
– Можешь! Ты Смерть! Ты бог! – голос мой превращается в рев, вибрация отдается в черепе, и зрение плывет. Я иду на него и почти протыкаю себе костяшки пальцев открытым лезвием, толкая кулаками в его грудь. – Сделай что-нибудь!
Вейл спотыкается от моего толчка.
– Элара, ты должна…
– Измени это! – я толкаю его снова, сильнее. Он врезается в стол для рассады, инструменты гремят. – Ты говорил мне… В могиле ты говорил, что можешь все изменить! Так измени. Дай ему время!
– Я не могу дать ему больше времени! – рычит Вейл в ответ. Звук вырывается из его горла, вибрируя жуткой, бессмертной силой, от которой дрожат стекла над нами. – Я уже дал!
Я замираю, тяжело дыша, и уставлюсь на него.
– Что?
– Когда ты нашла меня с рукой на его груди, когда… – его голос срывается, в глазах скапливается бесконечная скорбь. – Когда ты нашла меня у его постели. – он вдыхает, издавая дрожащий, ломаный звук. – А потом, вопреки самой моей природе, я сделал это снова несколько дней назад. Элара, я… – он закрывает глаза. Когда открывает их снова, они застланы слезами. – Какое бы время я ни мог выкроить для Дарона, я выжал его из себя на пределе сил. Больше времени дать невозможно.
Больше нет…
В ушах звенит, высоко и остро. Оранжерея расплывается. Розы превращаются в красно-черные полосы.
Он удерживал его здесь.
Он забирает его сейчас.
Дарон умирает. Прямо сейчас.
– Нет. Вейл, пожалуйста… – умоляю я, то хватая его за жилет, то ударяя в грудь. Рассудок рассыпается в прах от отчаянной тревоги. – Мне просто нужно еще немного времени! Мне просто нужно… – голос обрывается. – Мне просто нужно полюбить тебя! Клянусь, я смогу!
Эти слова будто ломают его лицо, взгляд становится уязвимым, беззащитным.
– Элара, – выдавливает он. – Все не так просто.
– Нет, просто… – Дыхание выходит тонким, бесполезным всхлипом. Кажется, оранжерея плавится и исчезает. – Разрушь проклятие. Пожалуйста, Вейл, просто… просто разрушь его.
Вейл вздрагивает.
– Не могу.
– Ты его создал! – Удар в грудь. Глухой удар. – Ты можешь его разрушить! – Еще удар, такой сильный, что нож дрожит. Глухо. – Разрушь…
– Прекрати. Остановись! – Он хватает меня за руки, пытаясь удержать, пока я бьюсь в его хватке. Он встряхивает меня один раз – резко, отчаянно, – заставляя посмотреть на него, заставляя увидеть ужасную окончательность, застывшую в каждой черте его лица. – Дарон умрет.
– Нет! Пусти меня! – Раскаленная и ослепляющая паника взрывается в голове. Она отключает мысли. Отключает логику. Остается только первобытный, кричащий инстинкт спасения брата. – Я сказала… пусти!
Я с криком вырываю руки, освобождаясь из его хватки. Правая рука взметается в слепом замахе. Изогнутое лезвие цепляет плоть – миг сопротивления, а затем плавное, тошнотворное скольжение.
Мелкая тяжелая морось тепло брызжет мне в лицо.
Я моргаю в замешательстве, вытирая щеку.
Почему пальцы такие липкие? Почему они красные?
Вейл издает влажный, захлебывающийся хрип, булькающий в тишине звук. Его глаза расширяются, шок вытесняет скорбь. Он пошатывается, отступает на шаг, одна его рука взлетает к шее. Он смотрит на свою грудь, где невероятно яркий багрянец заливает белый шейный платок.
Из моего горла вырывается тонкий, испуганный крик, пронзая туман паники. Спотыкаясь, я шагаю к нему.
– Боже мой…
Он покачивается, глядя на меня широкими, растерянными глазами.
Рука дрожит так сильно, что я едва не роняю нож. Но она снова дергается вверх – мышцы действуют сами по себе, пока разум наблюдает откуда-то издалека. Движение механическое, точное, будто и не мое вовсе: рука делает выпад, описывая ту же жуткую дугу.
Удар.
На этот раз лезвие впивается глубже.
Еще больше красного. Еще больше разрушения.
– Почему ты просто не разрушишь его?! – Я замахиваюсь и бью снова. Третий порез рвет располосованную кожу, все плывет перед глазами. – Разрушь!
Вейл падает на колени, хватаясь руками за горло, но пальцы лишь бесполезно дергают платок. Кровь хлещет по шелку. Его дыхание становится влажным, клокочущим, неправильным.
Нож со звоном падает на пол.
– Нет… – Ноги подкашиваются. Колени ударяются о камни. – Я должна его разрушить.
Вейл качается передо мной и почти падает на меня, когда ласково кладет руку мне на щеку. Ладонь теплая. Скользкая. Его налитые кровью глаза впиваются в мои, а затем взгляд смещается выше. На мой лоб.
Корона…
– Мы можем его разрушить! – Я цепляюсь в лоб. Пальцы запутываются в холодном металле, нащупывая зубец. Со всей силой, что осталась в дрожащем теле, я срываю корону – отдираю ее, как струп, – и с силой насаживаю на голову Вейла. – Ты и я. Как ты и говорил.
Оранжерея кренится.
И вместе с ней мы оба. Вейл заваливается на бок, его ладонь на моей щеке тянет меня за собой. Мы глухо падаем на землю, следом раздается лязг металла о камень – корона укатывается куда-то в сторону.
Накатывает волна дурноты. Цвета расплываются. Свет дробится. Все плывет за слезами: то, как Вейл дергается, бьется в судорогах и задыхается.
И все же он тянется ко мне. Это движение тонет в наступающей со всех сторон темноте. Но я чувствую это… Ощущаю мокрую, скользкую ладонь Вейла на моем лице, где большим пальцем он проводит по щеке, прежде чем выдавливает:
– Мне…жаль…
