Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава восьмая
Элара
Очаг в покоях Дарона едва теплится, к ночи в нем остались лишь тлеющие угли. Одеяло накрывает тело брата, скрывая мраморный узор, который пополз от плеч к ключицам. Сегодня его грудь вздымается не так тяжело.
Все еще влажно. Все еще неправильно.
Но уже не так отчаянно, как вчера.
Я стараюсь не позволять этой маленькой милости обмануть меня и заставить поверить, будто гниль стала добрее. Я ерзаю на стуле и возвращаю взгляд ко столу. Документы, которые мисс Хэмпшир принесла сегодня вечером, аккуратно разложены у окна: пергамент древнее самых старых могил на моей родине, края ломкие и пожелтевшие, чернила выцвели до призрачно-серых штрихов.
Отец Ничего – так какой-то жрец назвал Смерть в одном из свитков, погребенных где-то в самом низу. Пальцы рассеянно скользят к низу живота, к ноющей боли, которая наконец начала утихать спустя несколько дней кровотечения.
Может ли Смерть вообще зачать ребенка?
Он, кажется, считает, что да, и это, честно говоря, в лучшем случае тревожная мысль. Если я забеременею от него, будет ли дитя божественным? Или смертным? И как это изменит…
Нет, я забегаю вперед.
Я усмехаюсь в пустоту покоев, будто в моем положении есть что-то забавное, а затем стону так, что пламя свечи рядом со мной вздрагивает, ведь смешного тут мало. Насколько я знаю, его осторожность – лишь удобный предлог, чтобы избежать постели. Ложь, призванная отвлечь меня от цели, которую он делает недосягаемой.
Вежливый стук в дверь, а затем шорох юбок мисс Хэмпшир – она входит, прижимая корзину к боку.
– Солома, которую вы просили, Ваше Величество.
– Поставь рядом с кроватью, – говорю я, кивнув на полное крови ведро. – Я сама позже со всем разберусь.
Она выполняет приказ, затем выпрямляется и смотрит на заваленный стол, прищурившись.
– Ваше Величество теперь носит корону, но даже королевам нужен отдых. Желаете, чтобы горничная приготовила вам постель?
– Еще нет, – я подношу ладонь к лицу, потирая зудящие глаза. – Как мне заставить мужа показать его истинное обличье?
Управляющая издает высокий, почти оскорбленный звук: «Хм!».
– И зачем вам видеть столь ужасающее зрелище?
– Чувствую, что это важно, – я прижимаю большой палец к краю хрупкой страницы, черпая уверенность в ее шершавости. Вейл борется против консумации брака руками и ногами, но что, если я все это время целилась не туда? Может, мне нужно соблазнить не Вейла… а Смерть. – Если бы я только смогла снова одурачить его, возможно, он задолжал бы мне еще одно желание. – Мой взгляд падает на чернильные строки. – Я могла бы пожелать, чтобы он показал свои кости. Или, что еще лучше, попросила бы нормальную брачную ночь.
Брови мисс Хэмпшир ползут вверх, натягивая воспаленную рану на месте нарыва, который лопнул несколько дней назад. Она отворачивается, чтобы встряхнуть занавеску. Потом еще одну, и ее глаза сужаются, словно мысли заняты заботами о дворце.
– Ваше первое желание было исполнено только потому, что вы убедили его, будто плели заговоры за его спиной вместе с покойным королем, да упокоит господь его бедную душу. – Ее искалеченная рука хлопает по переднику, когда она снова поворачивается ко мне. Ее острый, расчетливый взгляд возвращается на меня. – По мне так, вы одурачили его уже второй раз.
– Формально, он сам себя одурачил.
И все же ее слова оседают во мне, точно искра на сухой растопке, крошечная, но яростно яркая.
– Стоит задуматься, имеют ли значение формальности.
Мисс Хэмпшир приседает в скованном, привычном реверансе и выскальзывает из покоев, оставляя меня в тишине при свете свечей.
Второе желание. Второй рычаг.
На мгновение искра вспыхивает… но ее тут же гасит один неумолимый факт. Чтобы потребовать плату, мне придется признаться, что для первого желания никогда не было оснований. Это риск, который может привести не просто к разводу, а к полному аннулированию брака.
Муж перестанет им быть. Бог освободится, и я потеряю единственную цепь, которую мне удалось накинуть ему на шею. И что тогда?
Чувство поражения тяжким грузом тянет подбородок к груди, но я останавливаюсь, вперив взгляд в документ перед собой. Я никогда не видела подобного письма. Буквы не текут. Они огрызаются: острые углы, странные петли, значки над гласными, похожие на маленькие зубы.
Часть заклятия на древнем языке.
Взгляд скользит к первичному толкованию справа…
Чтоб Корону сломить, пусть сияет любовь,
Смерть в обличье любовника явится вновь.
В ложе ночи монарх покорится судьбе,
Приняв Смерть на костях, в почерневшей земле.
Ведь не сталь разорвет ту тугую струну,
Лишь разбитое сердце оборвет тетиву.
В дверь стучат.
– И почему они никогда не оставляют меня в покое? – вырывается у меня. Чистое раздражение скребет горло. – Войдите.
Дверь осторожно приоткрывается. Молодой жрец, который нас венчал, проскальзывает внутрь, его лицо осунулось еще сильнее, чем в тот день. Он косится на бледного и неподвижного Дарона на кровати, затем на меня и бумаги на столе.
Его рот сжимается.
– Ваше Величество звали священника?
– Закрой дверь.
Жрец повинуется, хотя пальцы медлят на щеколде, будто он предпочел бы оказаться где угодно, но не здесь.
– Чем я могу помочь, Ваше Величество?
Я стучу по пергаменту.
– Переведи.
Его брови ползут вверх.
– Ваше Величество?
– Вот это, – я подвигаю к нему верхний лист. – Древний язык. Прочти мне это на общем наречии.
Он подходит ровно настолько, чтобы рассмотреть каракули.
– Ваше Величество, рядом уже есть перевод. Прямо в заголовке написано: «Стансы6 «Сердца Смерти»».
– Я знаю. Я прочитала это раз двадцать, и все же хочу, чтобы ты читал оригинал и переводил мне вслух.
– Обряды Короны были переведены столетия назад, – осторожно говорит он. – Возможно, этот конкретный документ всплыл недавно, но уверяю вас, толкование было…
– Заказано людьми, достаточно жадными, чтобы менять жизни на власть, – заканчиваю я и щелкаю пальцем по пергаменту. – Я не верю ничему в этом замке, пока не увижу это собственными глазами. И даже тогда я могу усомниться. – Еще один удар по странице, на этот раз сильнее. – Читай.
Мужчина выглядит так, будто я попросила его проглотить кинжал.
– Это не так просто…
– Не говори мне о простоте. – Я откидываюсь на спинку стула, заставляя себя дышать. – Просто… читай.
Он бросает взгляд на Дарона, словно пытаясь напомнить себе, что есть вещи более священные, чем монархия. Затем снова переводит глаза на пергамент.
– Ваше Величество, это мертвый язык, – его голос звучит осторожно, почти благоговейно. – На нем больше не говорят даже в часовне, даже среди жрецов. Я… я не могу просто прочитать это, – он колеблется. – Если вы дадите мне время, я подготовлю для вас новое, верное толкование. Без искажений.
Силы покидают меня, и я сползаю по спинке стула.
– Как долго?
– Язык очень сложный, часто… часто метафоричный, – говорит он, и его голос с каждым слогом становится все тише. – Диакритические7 знаки меняют не только произношение, но и весь смысл сказанного. Чтобы заново перевести все… потребуется сверка с текстами из нижних хранилищ, чтобы…
– Как. Долго.
Он сглатывает.
– Дни, – признается он. – Возможно, неделя. Зависит от состояния справочных материалов.
Дни. Неделя.
Тошнота подступает к горлу, и она становится сильнее, когда я смотрю на Дарона.
– Начни сегодня же. Если я застану тебя спящим, надеюсь, ты будешь дремать, уткнувшись прямо в пюпитр.
– Д-да, Ваше Величество, – он быстро хватает пергамент и пятится к выходу, отвешивая поклоны. – Я переведу так быстро, как смогу. Дословно.
Он разворачивается и практически убегает, его сутана8 развевается за спиной. Дверь щелкает, снова запирая покои в удушливой тишине.
Я издаю долгий, рваный выдох и прижимаю пальцы к вискам. Я чувствую себя натянутой до предела, как веревка, которая вот-вот лопнет. Встреча с Вейлом – насилие, удовольствие, эта странная, пугающая близость – все еще гудит под кожей.
Отвлечение, которое я не могу себе позволить.
И теперь еще это.
– Я уже начал беспокоиться, – раздается хриплый голос из теней, – что жрец пришел обмерять меня для ящика.
Я резко оборачиваюсь.
Дарон наблюдает за мной, его глаза блестят ярче, они пугающе ясные в свете свечи. Но не это заставляет мои губы разомкнуться, пока в душе вихрем кружится что-то еще более светлое. Нет, все дело в этой самодовольной ухмылке на его лице.
– Дарон, – я пересекаю покои в два шага. Уголки губ подрагивают, и я не могу, да и не хочу сдерживать улыбку, опускаясь на колени у кровати. – Идиот.
Его ухмылка становится шире, она кривая, мальчишеская, яростно живая на лице, которое должно выглядеть наполовину ушедшим в могилу.
– Все еще достаточно сообразителен, чтобы не застрять в короне с гниющим королевством.
– Ой, замолчи, – выдыхаю я и смеюсь от шутки и облегчения. Я снова хватаю его за руку, как якорь. – Не стоит острить, пока притворяешься умирающим.
Он сжимает мои пальцы – слабо, но намеренно.
– Это семейное проклятие: мы чувствуем себя в могиле, как дома, – хрипит он. – Хотя слышал, тут не одно проклятие гуляет.
– Что ты слышал?
– Дама без пальцев как-то пробормотала, – он медленно вдыхает, будто каждое слово стоит ему воздуха, которого и так не хватает. – Что Корона… приносит гниль. И что ты пытаешься это остановить.
Горло перехватывает, но я продолжаю поглаживать его костяшки.
– Все сложно.
– И еще, – продолжает он, сузив глаза, в которых вспыхивает озорство, – я слышал, ты вышла замуж.
Я стискиваю зубы.
– Тоже сложно.
Он вскидывает бровь, рука дрожит, но издевательский тон никуда не делся.
– Он из этих благородных павлинов? Красавчик?
Я закатываю глаза.
– Не начинай.
– Красавчик, – решает он за меня. – Это что-то новенькое. Ты всегда говорила, что скорее выйдешь за труп.
Это заставляет меня замолчать на секунду.
– Я правда так говорила?
– Годы назад. – Дарон тихо, с хрипом, но по-настоящему смеется. Его улыбка смягчается. – Как его зовут?
Горло снова сжимается. Мне ненавистно то чувство, будто произнося его имя, я приглашаю Дарона еще глубже в то, от чего хочу его защитить.
– Вейл.
Дарон прищуривается, обдумывая.
– Вейл, – повторяет он, а затем тихо кашляет. – Это место, а не имя. [прим. пер. Vale (англ.) – долина, отсылка к 1 части дилогии.]
Это вырывает у меня смешок, невольная искра юмора согревает скованное горло.
– Как ты себя чувствуешь?
Он слегка шевелится и морщится.
– Лучше.
Это слово ложится на душу как мед, заставляя надежду вспыхнуть прежде, чем я успеваю взять ее на поводок.
– Больно?
Он моргает, глядя в потолок.
– Не так, как было, – медленно говорит он. – Меньше зуда. Меньше… – Его кадык дергается. – Меньше всего.
– Твое ухо? Оно больше не чешется?
Дарон качает головой.
– Нет, – он двигается, слегка хмурясь, когда кости упираются в матрас. – Помоги мне сесть. Если мне придется смотреть на этот потолок еще хоть час, я умру от скуки раньше, чем меня заберет болезнь.
Кивнув, я поднимаюсь и сажусь рядом.
– Хорошо. Только осторожно.
Я просовываю руку ему под лопатки – его тело легкое, как охапка сухой растопки, – и подсаживаю его выше на подушки. Он ахает, руки бесполезно дергаются, прежде чем снова замереть.
– Лучше. – Он смотрит на меня, изучая мое лицо с пугающей проницательностью. – Помнишь, ты спрашивала, похожа ли на особу королевской крови? – Его дыхание сбивается, но он все равно ухмыляется. – Ты сказала, что продала бы мои руки королю. Святые, Элара, теперь ты сама королева, а мои руки стали довольно бесполезными. – Рот Дарона дергается, улыбка становится еще шире. – Я даже не смогу стать твоим стражником и отбиваться от врагов черствой коркой.
Тихий смех срывается с моих губ, а в глазах начинает мутнеть от непролитых слез.
– По крайней мере, ты не потерял остроумия. Это уже больше, чем есть у большинства стражников.
Его улыбка угасает, сменяясь чем-то более мягким, и в морщинках у глаз поселяется тихая тоска.
– Ты напоминаешь мне отца, – шепчет он. – Особенно когда говоришь так прямо.
Упоминание о нем отзывается внезапной острой болью в центре груди.
– Я скучаю по нему.
– Я тоже. Помнишь урожай перед великими заморозками? Тот год, когда я съел слишком много засахаренных яблок?
Я моргаю, и воспоминание невольно всплывает сквозь пелену горя.
– Тебя стошнило по дороге домой.
– До этого, – поправляет он. – Я устал. Ноги были слишком короткими, чтобы поспевать за толпой. Отец не сказал ни слова. Он просто подхватил меня и посадил на плечи. – Он зажмуривается, словно усиливая воспоминание. – Я помню запах его пальто: трубочный табак и мокрый фетр. Я уснул там, высоко над всеми. Я чувствовал себя… непобедимым. Будто ничто в мире не может коснуться меня, пока он меня держит.
Слеза срывается и катится по щеке.
– Ненавижу, что скорбь – это единственное, что у меня от него осталось.
Большой палец Дарона касается моих костяшек. Прикосновение слабое, но когда он снова открывает глаза, они ясные и горят внезапной, яростной силой.
– Нет, – говорит он, и в его голосе откуда-то берется сила. – Ты все перепутала, старшая сестра. Скорбь – это просто любовь в траурном платье. Она копится внутри тебя, потому что человека, которому ты хочешь ее отдать, нет рядом, чтобы ее принять.
Я шмыгаю носом и вытираю лицо рукавом, забыв о королевском достоинстве, которого у меня изначально и не было.
– От этого болит не меньше.
– Боль – это хорошо, – он издает сухой, дребезжащий звук, подозрительно похожий на смешок. – Она напоминает нам, что мы живы, верно?
Слова ложатся мягко, но при этом обжигают. Я не уверена, что мальчик, чей голос еще даже не до конца сломался, должен так мириться с мукой как со спутницей.
Я убираю сальную прядь с его лица.
– Что ж, ящика для тебя пока не будет.
Он снова криво, по-мальчишески улыбается, его губы дрожат от напряжения.
– Не в этот раз, – шепчет он.
Глава девятая
Элара

Леса за дворцом не любят гостей.
Тропы здесь узкие, а ветви такие низкие, словно подначивают тебя споткнуться о полуразрушенное надгробие какой-нибудь забытой могилы. Где-то вдалеке ухает филин, обращаясь к луне, но тут же замолкает, будто жалея, что выдал себя.
Хорошо.
Тишина – это то, что мне нужно.
И покой, хотя за последние два дня я усвоила, что Смерть слушает мои призывы с тем же энтузиазмом, с каким мул внимает командам, то есть когда ему вздумается.
Я останавливаюсь на небольшой поляне, где ветви расступаются ровно настолько, чтобы лунный свет ложился на ствол поваленного дерева серебряной вуалью. Полагаю, мой муж занят более насущными делами. Например, собирает души тех, кто умирает от мора, существующего лишь потому, что он питал странную слабость к этому чертову проклятию.
С очередным вдохом в легкие проникает сырой холод. А вместе с ним и древесный подтон с нотками абрикоса и ореха. Я так и знала!
Двигаясь вдоль гнилого ствола, я высматриваю в тенях черные шляпки пепельных сморчков. Чтобы унять дрожь в пальцах, как говорила мама, прежде чем сморщить нос при виде скудного выбора сушеных трав на кухне, хотя…
– Была ли хоть одна история, – раздается из тени рядом со мной, – о том, как молодая женщина отправилась ночью в лес в разгар чумы и голода, одна, и это закончилось хорошо?
Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к темноте, постукивая ногтем по короне с глухим лязгом.
– Временно бессмертна, помнишь?
– Как и я, хотя и более основательно. – Вейл прислоняется к стволу древнего дуба. Полог из прелых листьев и корявых сучьев надежно скрывает его от луны. – И все же однажды я упал в этом обличье с высокой скалы. Разбил столько костей, что не счесть, но это было лишь вполовину так паршиво, как щепки, что выходили вместе с кровью из моего нутра. – Скрестив руки на жилете, он поднимает одну ногу, упершись подошвой сапога в дерево. – Опыт, которого я не пожелаю никому. И меньше всего – моей дорогой жене.
Я отвечаю ему самой сладкой из своих улыбок.
– Довольно добрые слова для того, кто всего пару недель назад твердо вознамерился отправить меня на казнь.
Вейл оглядывает меня своим привычным расчетливым взглядом и вздыхает.
– Что ты здесь делаешь?
– Ищу грибы. Ищу мужа, – я делаю шаг к нему, грязь чавкает под сапогами. – Ты опоздал.
Его губы искривляются в тонкой усмешке.
– Опоздал на что?
– На ужин, – я пожимаю плечами. – Из всех трудяг-мужей на свете ты, по идее, должен больше всех стремиться домой, чтобы дать отдых своим костям.
Усмешка исчезает, стирая с его лица всякое подобие веселья.
– Чего ты хочешь, Элара?
– Кто сказал, что я чего-то хочу?
– О, прошу, неужели ты думаешь, что я так плохо знаю свою жену? – Вейл отталкивается от ствола. Он делает медленный шаг вперед, но остается под темной защитой дуба. – Ты становишься такой болтливой только тогда, когда считаешь, что уже выиграла спор, – говорит он, и его голос – низкий сухой скрежет – заставляет волоски на руках встать дыбом. – Эта твоя коварная улыбочка? Мы оба знаем, что это насмешка. Так что я спрошу снова, пока мне не стало скучно и я не ушел беседовать с мертвецами… чего ты хочешь?
Какая бы дрожь ни подступала к горлу, я ее проглатываю.
– Я хочу увидеть тебя.
Глаза Вейла вспыхивают.
– Ты меня видишь.
– Тебя настоящего, – я подхожу ближе, осторожно, стараясь не наступать на тень дерева и оставляя луну между нами. – Покажи мне Смерть.
Вейл бросает взгляд на светлую поляну, затем снова на меня, недовольство сводит его челюсть.
– Мы уже говорили об этом, – он отворачивается, и тени, кажется, впитываются в его черные штаны. – У меня нет времени на семейные дрязги, будто…
– Это не дрязги! – кричу я ему в спину, чувствуя, как пульс учащается. – Это желание.
Его сапог замирает на полпути, он медлит секунду, а затем резко оборачивается. Черная прядь падает на лоб, взгляд становится тяжелым.
– Прошу прощения?
– Если предположить… – говорю я медленно, пробуя слова на вкус, чувствуя их острый риск, – что мое первое желание основывалось лишь на твоем предположении, будто тебя одурачили… – Мое дыхание превращается в пар на холоде. – …что сталось бы с тем желанием, которое я загадала?
Глаза Вейла сужаются.
– Поясни.
Слово брошено резко. Требовательно.
Я сохраняю спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. Это авантюра. Ужасающая, бесповоротная авантюра. Конечно, то, что я одурачила его, согласившись с его выводами, дает мне право на желание. Но что, если признание в том, что я никогда не плела заговоров с Каэлем, аннулирует мой брак?
Горло перехватывает.
Ну, тогда я просто использую рычаг этого второго желания, чтобы потребовать сохранения брака. Это не приблизит меня к разрушению проклятия, но и почву из-под ног я выбить не дам.
В худшем случае это будет ход в сторону.
В лучшем – шах и мат.
Я вдыхаю, позволяя холодному воздуху взбодрить меня.
– Если бы я сказала, что никогда не планировала Коронацию с Каэлем? Если бы я сказала, что… что он вытащил меня из-под стола в то утро и просто вложил нож в руку с мольбой убить его, а я даже не понимала почему? Это аннулировало бы мое последнее желание? Наш брак?
Лесная тишина на долгий, ужасающий миг становится свинцовой. Давление падает, в ушах щелкает.
Он выдыхает со скоростью личинки, ползущей по могиле.
– Значит, ты лгунья, такая же, как я?
– Я не лгала. – Не совсем. – Ты просто озвучил то, что хотел услышать, а я не стала тебя поправлять.
– Вот как? – выплевывает он. – И теперь ты здесь, проверяешь, сможешь ли выжать из меня еще одно желание?
Мои мышцы напрягаются.
– Отвечай на вопрос.
Рот Вейла кривится в острой, горькой усмешке.
– Ты хочешь, чтобы я сказал «нет».
– Я хочу, чтобы ты сказал правду.
Его ноздри раздуваются. Сухожилия на шее натягиваются над воротником, и я вижу, как он стискивает зубы с такой силой, что можно раскрошить камень. Я готовлюсь к вспышке ярости, к удару его темперамента.
Но взрыва не следует.
Вместо этого он крепко зажмуривается и медленно качает головой, будто обращаясь к самому себе. Когда он снова открывает глаза, огонь в его взгляде направлен не на то, чтобы испепелить меня. Он выжигает его изнутри.
Он в ярости не от того, что я его одурачила.
Он в ярости от того, что одурачил себя сам.
– Я не могу отменить узы. – Голос становится резче, в нем сквозит обида. – Ответ на твой вопрос, жена… нет.
Искра новой надежды. Значит, брак в силе, и второе желание за мной.
Вейл смотрит на мое лицо и в точности понимает, о чем я думаю.
– О-о, – шепчет он. – Кажется, впервые я осчастливил свою жену.
Я вскидываю подбородок.
– Я желаю…
– Я точно знаю, чего ты хочешь пожелать, – мурлычет он, поднимая руку и маня меня к себе. – Консумации, не так ли?
Жар подступает к горлу. И страх тоже, когда я иду к нему, хотя бы для того, чтобы выиграть время на раздумья. Брачная ночь необходима, в этом я уверена, но… важнее ли это, чем заставить его показать истинное обличье?
В памяти всплывает строфа9: «В ложе ночи монарх покорится судьбе, приняв Смерть на костях в почерневшей земле.».
Не Вейла.
Смерть.
На костях в почерневшей земле… быстрого взгляда на старое кладбище неподалеку достаточно, чтобы понять, что это место подойдет. Я могу пожелать, чтобы он трахнул меня. Я могу пожелать, чтобы он показал свое истинное обличье. Я не стану выставлять себя дурой, требуя и того, и другого, напрашиваясь на его издевательский отказ.
Так что же выбрать?
Я не замечаю, как оказываюсь вплотную к древнему дубу, пока рука Вейла не соскальзывает на мою талию, ладонью прижимаясь к бедру. Его большой палец проводит по коже один раз, медленно – это скорее предупреждение, чем ласка.
– Как бы ты хотела? У дерева? Прямо здесь, в грязи? – Его шепот касается шеи – лишь дыхание, жар и легкое прикосновение губ, угрожающе зависших над кожей. – Я не припомню, чтобы в обрядах упоминалось, в какую именно часть тела ты должна меня принять. Может, я выберу твою задницу и на этот раз не буду спешить.
От одной мысли об этом вторжении мышцы невольно сжимаются.
– Ты даже не выслушал мое желание.
Он усмехается, его вторая рука скользит вниз по бедру, пальцы ищут край юбки.
– Что еще это может быть?
Дыхание перехватывает, когда его пальцы касаются внутренней стороны бедра.
– Может, я хочу, чтобы ты показал мне Смерть.
Его рука замирает.
Очень интересно…
На один застывший миг кажется, что лес перестает дышать. Игривый, хищный жар его тела превращается в камень, воздух наполняется напряжением, в котором нет места удивлению, только страху.
Затем, так же быстро, это оцепенение рассыпается.
– Не глупи, – шепчет он, но игривость исчезает, сменившись тяжелым, лихорадочным желанием. Он прижимает меня к себе, толкаясь бедрами вперед, давая почувствовать твердый, неуступчивый бугор под черной тканью штанов. – Ты добивалась этого с того самого момента, как вступила в сговор с тем… грязным гонцом.
Его рука рвется вверх, одним грубым движением задирая мои юбки до талии. Холодный ночной воздух кусает кожу, но его тут же сменяет обжигающий жар ладони, скользнувшей между моих ног.
Я ахаю, голова откидывается на его плечо.
– Вейл…
– Тсс… – Его зубы задевают чувствительную жилку на шее, прикусывая достаточно сильно, чтобы стало больно. Большой палец находит влажный жар между ног и надавливает. – Скажи мне, что хочешь, чтобы я был внутри тебя. Я исполню это. Настоящую брачную ночь.
Затем он целует меня – пожирающее, неаккуратное столкновение, отдающее отчаянием. Он подавляет меня, топит в ощущениях, используя удовольствие как оружие, чтобы выбить из головы мою просьбу.
И именно так я все понимаю.
Я понимаю…
Я отрываю рот от его губ, тяжело дыша и упираясь руками в его грудь. Мое тело горит, но разум холоден и кристально чист.
– Я желаю, – выдыхаю я, отталкивая его.
Он спотыкается, делает шаг назад. Глаза темные, зрачки расширены от похоти, грудь тяжело вздымается.
– Элара…
– Я желаю… – Увидеть тебя? Нет. Он может показать мне лишь мельком и посчитать долг исполненным. – Я желаю изучить твое истинное обличье.
