Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава шестнадцатая
Элара
Зима здесь пахнет иначе.
В трущобах Марроубрэя снег быстро превращался в серо-бурое месиво из слякоти, обнажая запах нечистот и голода. Но здесь, в белом дворцовом дворе? Здесь пахнет сосновой хвоей, замерзшим камнем и той кристальной чистотой воздуха, что приходит вместе со звоном трескающегося где-то льда.
Я бреду сквозь сугробы по икры, тяжелые зеленые юбки тянут за голени. Это странно успокаивает. Заземляет так, что я осмеливаюсь подставить лицо редкому, бледному теплу солнца.
В нескольких ярдах от меня, на каменной скамье, разворачивается самая странная картина семейного уюта, которую я когда-либо видела. Там сидит матушка – я наконец-то заставила ее встать с траурного ложа, – плотно закутавшись в отороченный мехом плащ. Она ведет глубокую беседу с… моим мужем.
Последние два дня Вейл был непривычно рядом, лишь изредка исчезая, чтобы проводить души к их последнему приюту. Но он неизменно возвращался, будто воспринял мое прошептанное «останься» не как разовую мольбу женщины, а как вечное желание жены.
Я навостряю уши каждый раз, когда до меня долетают обрывки их фраз, но ветер уносит их прежде, чем я успеваю сложить из них разговор. О чем бы они ни говорили, губы матери кривятся. Нет, не в хмурой гримасе, а в робкой, хрупкой улыбке.
Мой рот невольно дергается в ответ.
Что ж. Пусть так.
Я замираю в глубоком сугробе у пустых конюшен и по привычке запускаю руки в кожаных перчатках в белый порошок. Сияние внутри усиливается, становясь золотистым, придавая моему горю теплое, неожиданное свечение.
Я копаю сквозь холодную корку, пока пальцы не натыкаются на что-то твердое. Камень. Вынимаю его и разглядываю серый округлый булыжник. Затем зачерпываю горсть белого снега. Облепляю камень для веса. Утрамбовываю для силы удара. Обкатываю до идеальной формы для точности полета.
Рецепт снежка от Дарона.
Золотое тепло в груди вспыхивает ярче. Но оно не прогоняет горе. Оно лишь превращает его во что-то, что по-прежнему ноет, но это сладкая пульсация, вызывающая улыбку на губах. Если бы мне дали шанс, вырезала бы я это из себя? Вытравила бы любовь из сердца? Память, которую она хранит? Смех, что в ней живет?
Никогда.
Потому что любовь и утрата – две стороны одной монеты: одна греет, другая ранит, но ценность их неизменна. Вырезать горе значит стереть любовь, которая сделала это воспоминание достойным жизни. Тысячу раз да.
Я выпрямляюсь, оборачиваюсь и смотрю на Вейла.
Его сердце исцеляется. Должно исцеляться. Башня. Окровавленное «мне жаль». Рука Дарона в его ладони. Могила и его плащ на моих плечах. Каждый из этих поступков – то, чего Смерть никогда не должен был делать. А что, если Смерть может полюбить меня?
От этой мысли разливается тепло в груди.
А что, если уже любит?
Возможно, еще не в полную силу, пока третья и последняя струна заперта в короне, но этого может быть достаточно, чтобы разрушить проклятие… если бы только оно не было сковано его страхом. А если я хочу, чтобы он лишился этого страха? Тогда я должна показать ему, что горе и любовь идут рука об руку, как две части монеты, определяющей ценность самой жизни.
Я смотрю на снежок. Боль – это хорошо. Она напоминает нам о том, что мы живы.
В каком-то восторженном трансе я бреду по снегу ближе к скамье. Заношу руку, целясь прямо в застегнутое щегольское синее пальто Вейла или, возможно, в то самое живое, бьющееся сердце под ним.
Бросок.
Снежок чисто прорезает воздух и врезается ему в плечо. Глухой удар. Снег взрывается на темно-синем бархате, осыпая его ошеломленное лицо целым облаком белых брызг.
Матушка издает внезапный, радостный смешок. Он усиливает сияние в моей груди, заливая двор отраженным светом снежных кристаллов.
Рука Вейла взлетает к месту удара, его глаза расширяются, зеленые радужки ловят солнечный свет, пока он смотрит на меня в полном шоке.
– Это еще что такое?
– Месть за дюжину лжи, – я наклоняюсь и хватаю пригоршню свежего снега, заново его утрамбовывая с ехидной ухмылкой на лице. – Даю тебе пять секунд, чтобы подготовиться к обороне. Пять… четыре…
Вейл косится на снег на плече. Смотрит на мать, которая все еще посмеивается, прикрывшись плащом. Затем переводит взгляд на меня.
Мускул на его челюсти вздрагивает. Уголки губ дергаются, будто борясь с тысячелетней привычкой к скуке. А затем появляется тень улыбки – извращенной, опасной и ослепительно живой.
– У тебя очень плохой инстинкт самосохранения, жена, – он наклоняется, зарываясь длинными пальцами в сугроб. – Беги.
Всплеск энергии.
Хихикая, я разворачиваюсь, подхватываю юбки и припускаю к старым конюшням. Но на ходу загребаю еще снега, кручусь волчком и выпускаю еще один снаряд.
Этот пролетает мимо цели на целую милю. Он разбивается прямо рядом с матерью, заставляя ее подняться с лавки. Она со смехом отмахивается от нашего вздора и направляется к дворцу, спасаясь бегством от нашей ребяческой игры.
– Трусиха! – кричу я ей вслед.
Вейл поднимается со скамьи с кривобоким, неумелым снежком в руке.
– Ты пожалеешь, что начала это, – он шагает по глубокому снегу гораздо быстрее меня благодаря своим длинным ногам, напоследок угрожающе сжимая снежок. – Месть за те десятки раз, когда ты меня не слушала!
Шлеп.
Его снежок задевает мое плечо, заставляя развернуться. Холод обжигает, но жар в крови сильнее. Я смеюсь так сильно, что болят ребра, и этот звук заставляет темные фигуры приникнуть к дворцовым окнам.
– Даже не почувствовала!
Я ныряю за покрытую инеем бочку, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Не жду, пока он прицелится. Выскакиваю со снежными снарядами в обеих руках и запускаю их по безумной дуге, прежде чем снова рвануть прочь.
Один попадает ему в бедро. Другой он отбивает легким взмахом кисти.
– Твоя меткость портится, Элара!
– Не заставляй меня выкапывать камни! – кричу я в ответ, зачерпывая новые боеприпасы и пробираясь к краю двора.
Вейл замирает, склонив голову набок.
– Камни?
– Ты даже не знаешь, для чего они, – я смеюсь, швыряю еще снежок, но промахиваюсь на дюйм. – Это забава только для простых смертных.
Он по-настоящему, раскатисто смеется и качает головой.
– Тогда ты не оставляешь мне иного выбора, кроме как перейти к решительным мерам.
Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть его. На этот раз он ничего не кидает. Он несется прямо на меня!
Я пячусь, сапоги скользят по ледяной корке под снегом. Мне удается залепить последним, отчаянным комом слякоти ему в грудь, но он игнорирует удар. Он принимает его как ни в чем не бывало, протягивает руки, а его глаза вспыхивают хищным весельем.
Он подхватывает меня за талию и по инерции сам обрушивается на меня, как океанская волна. Мы падаем вместе, хаотичный клубок из зеленой шерсти и синего бархата. Снег поглощает нас, холодный мягкий взрыв заполняет все вокруг белизной.
Вейл прижимает меня к земле, его вес ощутимый и надежный, колени сжимают мои бедра. Белая пыль оседает на его черных кудрях, пока мы просто смотрим друг на друга. Он выглядит молодым, счастливым. И в это мгновение он, возможно, даже похож на настоящего мужа.
– Не знаю, что в тебя вселилось, – шепчет он голосом, в котором смешались тревога и благоговение. – Сдаешься?
– Никогда. – Я самодовольно улыбаюсь. Затем тянусь вниз, хватаю пригоршню рыхлого снега и впечатываю ее прямо ему в лицо.
Вейл отшатывается, отплевываясь и протирая глаза, снежная пыль покрывает его нос и щеки. Это тот шанс, что мне нужен: я толкаю его в грудь, выбираюсь из-под него и вскакиваю на ноги, едва не запутавшись в подоле.
– Элара! – ревет он, хотя слово обрывается из-за того, что он отплевывается от снега. – О да, сейчас тебе лучше бежать!
Я мчусь к зияющей темноте больших ворот, легкие горят, сердце выпрыгивает из груди. Влетаю в тени конюшни, где воздух пропитан запахом старого сена, сухой соломы и остаточным теплом лошадей, которых ранее вывели на пастбище.
Снег. Снег. Снег.
Где мне взять… а!
С белого подоконника открытого окна конюшни я загребаю две полные горсти, и пальцы покалывает от холода, просачивающегося сквозь перчатки. Ныряю за стопку мешков с зерном, прижимаясь плечом к грубой мешковине, и леплю из снега плотный шар, ожидая, когда тишина нарушится.
В конюшне мертвенно тихо, слышен только бешеный пульс в ушах. Где он?
Я выглядываю из-за края мешков, глаза привыкают к тусклому золотистому свету, пробивающемуся сквозь стропила. Он не пошел за мной в дверь, значит…
Шорох соломы.
Позади меня.
Я резко выпрямляюсь, оборачиваясь со вскриком, рука уже занесена для броска. Но слишком поздно.
Мощная рука обхватывает мой живот, прижимая спиной к груди, которая кажется наковальней из жара и плотных мышц. У меня вырывается резкий вскрик удивления, ноги почти отрываются от пола, спина вплотную вжимается в сырое синее бархатное пальто Вейла.
– Извиняйся. – Голос Вейла – низкое, вибрирующее урчание у самой ушной раковины, от которого по позвоночнику бежит совсем другой озноб. Его правая рука змеится вперед, крепко обхватывая мое запястье и поднося мой же снежок к моему лицу. – Скажи «прости», Элара. Скажи, что ты невыносимая заноза, а не жена.
– Ты сжульничал! – я бьюсь в его хватке, бесполезно лягая каблуками по голеням. – Ты просто… появился у меня за спиной с помощью этой своей…
Белый колючий холод влетает мне в лицо.
Глава семнадцатая
Элара

Холод шокирует.
Я отшатываюсь, выплевывая снег, ледяные кристаллики тают, едва коснувшись горячего языка. И все же из меня так и брызжет смех, он пузырится внутри и разлетается эхом, отскакивая от древних балок конюшни.
Вейл издает тихий, прерывистый смешок. Он чуть ослабляет хватку на моей талии, но не отстраняется. Вместо этого он поворачивает меня к себе, и краем тяжелого бархатного рукава смахивает остатки снежной кашицы с моих щек и лба.
Я смотрю на него снизу вверх, и золотой свет в груди пульсирует в такт сердцебиению. Смех затихает, сходя на нет и растворяясь в тяжелом дыхании, которое повисает между нами, когда его большой палец касается линии моей челюсти.
Он медлит у уголка рта, надавливая ровно настолько, чтобы обнажилась розовая плоть губ. Игривость исчезла, ее место заняло сокрушительное, первобытное желание. Вейл смотрит на мои губы, ловит каждый короткий, рваный вдох, а затем снова встречается со мной взглядом. В его глазах отчаяние, граничащее с агонией.
– Святые, Элара… – он тяжело сглатывает, и движение кадыка на горле кажется резким, отчетливым. Его сдержанность буквально гудит в воздухе, словно покалывающее напряжение перед ударом молнии. – Скажи, что ты правда хочешь этого поцелуя. Скажи, что жаждешь его так же сильно, как я.
Сняв перчатку, я провожу пальцами по его челюсти, пока не чувствую бешеный, неистовый ритм его сердца кожей. Проклятие почти забыто. На его месте осталось побуждение столь же дикое, сколь и древнее: тоска по торжественной могильной тишине, успокаивающему аромату гвоздик, привычному покою Смерти.
– Я хочу поцеловать своего мужа, – шепчу я, и голос мой полнится тихой честностью. Мой твердый и непоколебимый взгляд опускается к его губам, а затем снова поднимается к глазам. – А мой муж… это Смерть.
У него вырывается звук – наполовину всхлип, наполовину рычание. Это нутряной, инстинктивный выход векового одиночества.
Этот звук вибрирует на моих губах, когда они встречаются с его губами, соединяясь в поцелуе, от которого я невольно зажмуриваюсь. В этой темноте я кожей чувствую перемену. Гладкие зубы касаются моего рта. Скелетные пальцы обхватывают щеку. Прерывистое дыхание замирает на натянутых сухожилиях.
Когда ладонь скользит выше, гладкость его челюсти исчезает, сменяясь полированной костью, которая движется и смещается в такт нашему поцелую. В этом поцелуе вся тяжесть и значимость каждой души, которую он когда-либо забрал, и в то же время он целиком сосредоточен на той единственной, которую держит сейчас в руках.
Его костяная рука перетекает со щеки в мои волосы, поддерживая череп с такой нежностью, которая кажется невозможной и противоречит отчаянным звукам, рвущимся из его горла.
– Трогай меня еще. Пожалуйста.
Я смотрю на него, на то, как он стоит, ссутулившись, чтобы казаться меньше. Мои пальцы скользят под плащ, изучая переход у него на груди там, где гладкая кожа уступает место изогнутым ребрам. От этого прикосновения по нему проходит такая сильная дрожь, что даже воздух вокруг нас начинает трепетать.
Следом наступает медленное распутывание слоев. Его черный и тяжелый плащ падает в солому. Мое платье, расшнурованное с мучительной осторожностью пальцами, в которых плоть мешается с костью. Моя сорочка, которую он стягивает с терпением, заставляющим меня ныть от желания, когда лен цепляется за соски, прежде чем окончательно соскользнуть.
Каждое новое открытие вырывает у него низкий, голодный звук. Каждое касание костлявых кончиков пальцев к моей голой коже пробивает центр моего существа молнией. Теплый большой палец очерчивает одну грудь, пока костяные поддерживают ее. Один только этот контраст способен меня погубить.
– Такая красивая, – шепчет он, собирая мои юбки, снимая последний клочок хлопка с ног, прежде чем поднять меня так легко, будто я вовсе ничего не вешу. – Проклятие, ты просто создана для меня.
Моя спина встречается с прохладной деревянной стеной. Он подхватывает меня под бедра, а я обхватываю его невероятно широкое тело ногами, пятки едва смыкаются.
Я смотрю вниз, в пространство между нами, и дыхание подводит меня. Его член толстый, серовато-бледная кожа раскраснелась, по ней стекает блестящая нить, натянутая между нашими телами, словно светящееся волокно.
– Мы будем осторожны, – хрипит он, считывая каждый проблеск беспокойства на моем лице. Он прижимается лбом к моему виску. – Как в первый раз, в башне.
– Да, – едва слышно выдыхаю я, потянувшись вниз, чтобы направить его широкую головку сквозь мою влагу к самому входу. – Медленно.
Он толкается вперед и вверх, заставляя меня сжаться под этим тупым, ошеломляющим давлением. Моя рука взлетает к его груди. Сквозь зубы вырывается резкое шипение. Он тут же замирает, каждая его мышца каменеет, дыхание становится ровным и предельно контролируемым.
– Дай мне мгновение.
Он дает мне целую вечность.
Он стоит, дрожа, едва войдя в меня, прижавшись лбом к моему лбу. Видно, что эта сдержанность дается ему огромной ценой. Я чувствую сильную, яростную дрожь, которая пробегает по его бедрам. Чувствую, как отчаянно сжаты его челюсти, как кость скрежещет о кость.
Я выдыхаю. Заставляю себя раскрыться навстречу. Слегка покачиваю бедрами и сама на дюйм насаживаюсь на него.
Звуку, который он издает, нет названия. Надломленный. Благоговейный. Он кажется древнее любого языка.
– Теперь, – шепчу я. – Медленно.
Он входит в меня осторожными, сокрушительными порциями. Толстый дюйм плоти. Пауза, чтобы проверить мое дыхание. Еще дюйм. Каждое движение растягивает меня за пределы того, что должно быть возможным, жжение стирает грань между удовольствием и болью. Я прячу тихие всхлипы у него на шее, чувствуя вкус соли на сухожилии.
– Тш-ш, – успокаивает он, лаская мой висок тем, что осталось от его носа. – Почти.
Когда его бедра наконец вжимаются в мои, когда он входит так глубоко и полно, что эта заполненность одним судорожным рывком выталкивает весь воздух из моих легких, Смерть затихает.
Совершенно, абсолютно неподвижно.
Его лоб снова прижимается к моему. Кость к коже. Дыхание к дыханию. Бешеный стук его сердца отдается во всем моем теле, синхронизируясь с моим, пока я не перестаю понимать, чей ритм кому принадлежит.
– Элара, – шепчет он, и это звучит как самое первое слово, произнесенное после вечности молчания.
Я крепче обхватываю его шею, притягивая нас ближе, пока моя грудь не встречается с его мышцами и ребрами.
– Я здесь.
Он выдыхает – медленно, этот звук словно распутывает его изнутри.
Затем его бедра начинают движение.
Первый толчок неглубокий – осторожное отступление и возвращение, проверяющее пределы гостеприимства моего тела. Даже это мимолетное движение вырывает стон откуда-то из самой глубины души, застрявший между теплым блаженством и холодным деревом.
– Еще, – выдыхаю я, упираясь пятками в его поясницу, находя опору на гладкой коже.
Он повинуется с рычанием, которое скрежещет сквозь обнаженные зубы, отстраняясь дальше, прежде чем войти до упора одним длинным, сокрушительным движением. В движении эта полнота ощущается иначе – глубокое, перекатывающееся давление зажигает каждый нерв изнутри, заставляя мои бедра сжиматься, а позвоночник – выгибаться прочь от стены.
– Смотри на меня, – приказывает он сорванным голосом.
Я заставляю себя открыть глаза. Эти черные, бездонные впадины держат меня с таким абсолютным, разрушительно сосредоточенным вниманием. Кажется, будто меня впервые видят единственные глаза, которые когда-либо имели значение. Это ужасно и захватывающе одновременно. Мои стенки крепко сжимаются вокруг него.
– Я чувствую, как ты сжимаешься, – хрипит он мне в самые губы, его темп становится рваным, он теряет контроль. – Чувствую, как каждая твоя частичка затягивает меня глубже.
Его ритм нарастает, как неспешный, но неумолимый прилив. Каждый толчок достигает цели глубже предыдущего, его массивное тело вжимает меня в стену, а руки принимают на себя весь мой вес. Мышцы на его человеческой стороне напрягаются и перекатываются при каждом движении бедер, в то время как на другой стороне сухожилия туго натягиваются между костяными ребрами в первобытном, гипнотическом танце.
Я дрожу, мои бедра трясутся вокруг него, руки цепляются в его затылок.
– Нам нужно… нужно сдвинуться…
Он не задает лишних вопросов.
Даже не сбивается с ритма.
Его руки крепче обхватывают мои бедра, одним плавным движением он отрывает меня от стены и прижимает к своей груди. Я чувствую, как каждый шаг отдается во мне – каждое движение смещает его внутри меня, и глубокое, подталкивающее давление заставляет мое дыхание сбиваться, а пальцы – впиваться в его плечи.
Три шага. Четыре. Конюшня проносится мимо размытыми полосами золота и тени.
Он опускает меня на сеновал с такой заботой, которая граничит с поклонением. Сухие стебли трещат под спиной, когда его член выскальзывает наружу. Внезапная пустота ошеломляет. Это полое, ноющее отсутствие заставляет меня жалобно вскрикнуть и потянуться к нему.
– Терпение, – рокочет он, и то, как это слово скрежещет сквозь кость и горло, посылает дрожь прямо к моему естеству. – Хоть раз в жизни я хочу не спешить.
Он опускается на колени между моих широко разведенных бедер, и отчетливый стук кости о каменный пол разносится по конюшне. Его руки скользят вверх по внешней стороне моих ног, кончики костлявых пальцев чертят огненные линии на коже, прежде чем согнуться под коленями и раскрыть меня еще шире.
Прохладный воздух касается моей влажной, припухшей плоти, и я вздрагиваю. Не от холода, а от первого осторожного контакта. Губы с одной стороны, гладкий край зубов – с другой. Он прижимается долгим, открытым поцелуем к самому моему центру, отчего мои бедра взлетают над сеном. Следом идет широкий, горячий, невероятно старательный язык. Он проводит ровную линию от входа до набухшего бугорка на вершине.
Я вскрикиваю, моя рука взлетает к его черепу, пальцы впиваются в те черные кудри, что я могу там найти. Он рычит, прильнув ко мне, вибрация бьет прямо в нерв, и зрение застилает белая пелена.
Он быстро находит свой ритм: беспощадная ласка языка, круговые и хлесткие движения с ювелирной точностью. Каждый раз, когда мои бедра напрягаются, каждый раз, когда стон взлетает выше, он подстраивается. Медленнее, когда я готова разлететься на куски. Быстрее, когда я сползаю с края.
– Хватит мучить, – задыхаясь прошу я, дергая его за кудри, впиваясь пятками в жесткие плоскости его спины. – Пожалуйста…
Он отвечает тем, что плотно обхватывает губами мой клитор и сильно всасывает его, в то время как два длинных пальца – один из теплой плоти, другой из гладкой кости – входят в меня скользящим, изгибающимся толчком. Это растяжение – ничто по сравнению с тем, что я только что принимала, но угол, манящее давление на ту самую сокрушительную точку…
Позвоночник выгибается над сеном, когда я окончательно теряю себя. Звук, срывающийся с моих губ, – первобытный, он проносится на гребне волны, которая кажется бесконечной, и каждое движение его пальцев продлевает этот миг на мучительные секунды.
Он медленно поднимается, проводя тыльной стороной руки по рту – кость задевает нижнюю губу – и смотрит на меня с выражением, которого я никогда прежде у него не видела.
Не возбуждение. Не самодовольство. Что-то более тихое и бесконечно более опасное.
Гордость.
– Из Смерти любовник, – бормочет он, и голос его подобен шороху гравия, – даже очень недурен собой.
Прежде чем я успеваю ответить, он нависает надо мной, сено проседает под его тяжестью, его массивное тело заслоняет балки конюшни, пока он не остается единственным, что я вижу. Он устраивается между моих дрожащих бедер, влажно надавливая у входа головкой.
Он входит в меня легко. Один долгий толчок, и мой рот открывается в беззвучном крике. Он поглощает его поцелуем, низко склоняясь ко мне, его позвоночник тоже изгибается большой дугой, меняя угол наклона бедер. Теперь толчки становятся неглубокими, короткими, качающимися, и они удерживают его глубоко внутри, пока наши языки сплетаются. Я чувствую на нем свой вкус, соль и мускус, и эта невероятная близость заставляет что-то треснуть у меня за ребрами.
Он разрывает поцелуй, чтобы вздохнуть, прижимаясь лбом к моему виску, и я чувствую прикосновение его челюсти к своей щеке. Затем он находит мою руку, сжимающую сено, и поднимает ее, прижимая ладонь к обнаженным ребрам на своей стороне.
– Трогай меня, – говорит он. – Изучай своего мужа.
Это не просьба. Это потребность.
Я очерчиваю костяные выступы и сухожилия, натянутые между ними. Мои пальцы ныряют в зазоры, чувствуя невероятный жар, исходящий из его открытой груди. Он содрогается надо мной с рычанием, которое, кажется, поднимается из самих недр земли, – и вместе с этим в такт вибрируют две идеально зажившие сердечные струны.
Я пытаюсь поймать его взгляд в черных провалах глаз и дрожащим голосом говорю:
– Твое сердце исцеляется.
Он убирает мою руку со своих ребер, подносит к губам и прижимается к костяшкам пальцев в любящем поцелуе.
– Я знаю.
Он переворачивает мою ладонь и целует ее центр, кончиком языка слизывая пот, и в его черных пустотах глаз мелькает нечто настолько нежное, что я едва не рассыпаюсь снова. Затем нежность сменяется иным чувством.
Он отпускает мою руку, перехватывает меня за бедро и подтягивает мою ногу выше к своему боку. Новый угол полностью раскрывает меня, наклоняя таз так, что следующий толчок уходит настолько глубоко, что я чувствую его за пупком.
– Вейл… – я выдыхаю его имя в наполовине мольбе, наполовину молитве, и его сдержанность наконец, милосердно, лопается.
Он вбивается в меня с силой. Сено разлетается под нами при каждом ударе, стебли путаются в моих волосах, цепляются за его кости, парят в тусклом воздухе, как мякина при молотьбе13. Влажный шлепок кожи о кожу отдается от балок, прерываясь его низким, ритмичным рычанием и пронзительными звуками, которые я не могу сдержать.
Его толчки становятся беспорядочными, каждый звук – все более отчаянным, и я чувствую, как пружина внутри меня снова закручивается, невероятно быстро.
– Вместе, – стону я. – Со мной.
Его челюсть сжимается, кость скрежещет, словно ему требуется вся жизненная сила, чтобы замедлить толчки.
– Нет. Я хочу, чтобы ты закончила то, что начала той ночью.
Мир кренится.
Его рука обхватывает мою талию. Одним плавным движением он переворачивается, оставаясь так глубоко внутри, что эта смена позиций вырывает вздох у нас обоих. И вдруг я оказываюсь верхом на нем, мои колени упираются в сено по обе стороны от его бедер, его огромное тело распростерто подо мной – мышцы, ребра и кости вздымаются при каждом рваном вдохе.
Его руки ложатся мне на бедра.
Достаточно легкого толчка, и я подаюсь бедрами так же, как той ночью, потираясь клитором о его тело. Это заставляет гортанный, надломленный звук пронестись по всем его обнаженным костям. И я делаю это снова. Медленнее. Находя угол, при котором он задевает ту самую точку внутри меня, от которой в глазах вспыхивают искры.
Его голова откидывается на сено, шея обнажается – наполовину кожа, наполовину открытые сухожилия, – пальцы судорожно сжимают мои бедра.
– Продолжай так трахать меня. Не останавливайся.
Я наращиваю ритм. Приподнимаюсь, пока внутри не остается только его толстая головка, а затем опускаюсь вниз одним намеренным движением, принимая его до самого основания. Каждый спуск вырывает у него стон, мышцы его живота превращаются в каменные пласты.
Его челюсть приоткрывается, кость на обнаженной стороне слегка смещается, и стон, который вырывается наружу, настолько первобытный, настолько беспомощный, что я едва не перехожу грань прямо сейчас.
– Помедленнее.
Я не могу. Пружина натянута слишком туго, тело следует своему собственному отчаянному ритму, каждое движение вниз приближает меня к краю. Его член дергается внутри, и я чувствую знакомую пульсацию, нарастающий жар, который означает, что он тоже близок.
– Тебе нужно… – его хватка на моих бедрах усиливается, кость больно впивается в плоть. Он не прижимает меня вниз. Он толкает меня… вверх? – Стой. Элара…
Но меня уже нет. Пружина лопается взрывом покалывания, и я сжимаюсь вокруг него так сильно, что зрение растворяется в звенящем, содрогающемся свете. Оргазм разрывает меня волнами, каждая из которых сжимает его все крепче, втягивая глубже, и я чувствую тот самый миг, когда его решимость рушится.
Его руки больше не поднимают меня.
Они впечатывают меня в него.
Он входит до самого корня с криком, который раскалывает воздух – наполовину рев, наполовину что-то пугающе похожее на всхлип, – и я чувствую, как он пульсирует внутри. Горячо. Заливая меня. Каждый спазм толкает его глубже предыдущего, его бедра дергаются вверх в беспомощных, прерывистых толчках, все его тело бьется подо мной, словно что-то святое распадается на части.
Дрожа, мы замираем. Тишину нарушает лишь дыхание двух отчаянных существ, которые учатся дышать заново. Я бессильно падаю ему на грудь.
Он шевелится подо мной. Совсем немного, ровно настолько, чтобы посмотреть вниз, между нами. И тут же каменеет.
Его дыхание прерывается, замирает вовсе, неподвижность расползается по нему, как иней по окну. Его руки находят мою талию, и он снимает меня с себя с осторожностью, которая противоречит той внезапной, острой панике, исходящей от каждой его косточки.
Мокрое тепло вытекает из меня на его бедро. Он ловит каплю ладонью, глядя на доказательство, стекающее с голых костяшек.
Его кости дрожат.
Вся его рука дрожит.
– Что случилось?
Он не отвечает. Его челюсть движется, и что-то ломается в этих черных пустых впадинах. Что-то огромное и ужасающее.
Он прижимается лбом к моему лбу. Сильно, надбровная дуга впивается в мою кожу, а его дыхание становится коротким и прерывистым. Я обхватываю его лицо ладонями, удерживая, и на долгий миг он позволяет мне это.
Затем я чувствую, как он качает головой. Медленное, скрежещущее движение кости по коже. Это не отказ от меня. Это что-то худшее.
– Прости, – шепчет он.
Тень сворачивается вокруг него, как сжимающийся кулак: его плащ материализуется из ниоткуда, целиком поглощая кость, кожу и сухожилия.
Мои руки сжимают пустоту.
