Текст книги "Коронуй меня своим (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава двадцатая
Элара
Что-то щекочет мои волосы. Это слабое, ритмичное поглаживание. Легкое, как перышко. Едва ощутимое.
Оно вырывает меня ото сна так, как рассвет вытягивает туман из озера. Медленно. Постепенно. Возвращается одно чувство за другим. Сначала осязание. Затем тихий выдох – чужое дыхание. Следом доносится аромат гвоздик, вплывающий в ноздри с нотками земли и снега.
Я открываю глаза.
Вейл сидит на полу подле моей кровати, прислонившись спиной к раме, его длинные ноги согнуты под немыслимыми углами. Одна рука лежит на колене, а другая осторожно перебирает рассыпавшиеся по подушке пряди моих волос.
Я прочищаю голос от хрипоты сна.
– Как давно ты здесь?
Он продолжает медленно и рассеянно распутывать колтуны, глядя на меня зелеными глазами, в которых для одного утра скопилось слишком много всего.
– Какое-то время.
Я вглядываюсь в его лицо. Бледное. Под ресницами залегли тени. Упрямая линия челюсти кажется мягче обычного, будто ночь прожевала его и выплюнула то, что осталось.
– Хочу, чтобы ты знала, – говорит он низким голосом, и его гравийная хрипотца цепляется за что-то хрупкое, – я не до конца убежден.
– В чем?
Он шевелится, поднимаясь на колени у кровати. Его рука оставляет мои волосы и находит щеку, он обхватывает ее осторожным, дрожащим движением, поворачивая мое лицо к своему до тех пор, пока зелень его глаз не заполняет собой все.
– Ты была права. В той могиле. Во всем. – Его челюсть сжимается, мускул под кожей перекатывается, как перо. – Я должен выбрать сам, пока жизнь не выбрала за меня. И путей всего два.
Он долго молчит. Когда он снова заговаривает, голос звучит еще тише. Грубее.
– Либо я разрушаю проклятие. Исцеляю третью струну. И чувствую все – каждую смерть, каждую потерю, весь сокрушительный вес твоего неизбежного ухода – целым и незащищенным сердцем. – Пауза, тяжелая, как влажная почва. – Либо я отказываюсь. Смотрю, как между нами киснет обида. Смотрю, как ты уходишь. Смотрю, как другой мужчина завоевывает твое сердце. Теряю тебя не из-за смерти… – Его кадык судорожно дергается. – А из-за жизни, которую я слишком побоялся выбрать.
Воздух покидает мои легкие порывом, не имеющим ничего общего с дыханием. Я смотрю на него, и пульс внезапно становится таким громким, что отдается в черепе, а пальцы скручивают край одеяла.
– Ты хочешь сказать…?
Он прижимается лбом к моему лбу.
– Оба пути заканчиваются болью, теперь я это понимаю. – Что-то меняется в этих зеленых глазах. Глубина, будто сам человек внутри смотрит на меня пристальнее. – Из двух зол я выбираю то, что позволит мне прожить эту жизнь с тобой до самого конца.
Слова попадают прямо в центр моей груди. Там они обрушиваются внутрь, и сначала меня затапливает радость. Горячая. Золотая. Ослепительная. Следом идет сильный страх, и так резко, что горло перехватывает, потому что… он согласился меня убить.
Я не говорю. Не могу. Вместо этого я тянусь к нему, нахожу его челюсть, притягивая его губы к моим.
Поцелуй поначалу медленный. Дрожащий. Со вкусом соли и бессонных часов, затаившихся в его глазах. Его рука скользит с моей щеки в волосы, придерживая череп, и тот тихий, надломленный звук, что он издает, прильнув к моим губам, разрушает последние преграды в моей груди.
Я притягиваю его ближе. На долю секунды он сопротивляется, затем сдается и опускается на край кровати, одним коленом упираясь в матрас рядом с моим бедром. Одеяло все еще опутывает мои ноги, и я слепо пинаю его, нуждаясь в том, чтобы преграда исчезла, чтобы между нами было как можно меньше всего.
Его рот находит впадинку на моей шее, где он шепчет:
– Я люблю тебя.
Моя голова откидывается на подушку, пальцы зарываются в его черные кудри, и звук, который я издаю, не назовешь ни храбрым, ни величественным. Это стон женщины, которая едва не потеряла все. Женщины, которой все еще до смерти страшно перед тем, что будет дальше, но которая отказывается тратить «сейчас» на страх.
– Элара… – он выдыхает мое имя мне в ключицу, его губы проводят медленную, сокрушительную дорожку к моему плечу. Его ладонь ложится на мое бедро сквозь тонкую сорочку, крепко сжимая, прижимая меня вплотную.
Жар вспыхивает между нами со скоростью, граничащей с насилием. Недели горя, споров и тоски спрессовались в этот неистовый напор его губ, в скольжение ладони по моему бедру, в то, как моя спина выгибается над кроватью в поисках трения. Я обхватываю ногой его бедро и чувствую твердый, напряженный ствол. Дыхание Смерти становится рваным на моей коже.
Мои пальцы возятся с пуговицами его пальто. Одна. Две. Ладонь скользит под ткань, находя теплое, крепкое пространство его груди, и все его тело содрогается.
– Я хочу тебя, – шепчу я ему в губы. – Прежде чем мы сделаем это. Мне нужно…
– Нет. – Он отстраняется.
Недалеко. Ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его грудь вздымается, зрачки расширены так сильно, что осталась лишь узкая полосочка зелени. Его рука все еще на моем бедре, дрожит от усилия остановиться.
– Если ты будешь моей сейчас, – говорит он сорванным голосом, – в этом мире или любом другом не найдется силы, которая заставит меня перерезать тебе горло после.
Честность этих слов бьет под дых, как кулак. В этом нет жестокости. Нет отказа. Только голая, испуганная правда мужчины, который знает, сколько крови прольется.
Я закрываю глаза. Дышу. Позволяю жару осесть, превращаясь в нечто, что я могу нести, а не в то, что меня сжигает.
– Тогда идем, – шепчу я. – Пока мы оба не передумали.
Он испускает длинный, надломленный вздох и прижимается губами к моему лбу. Он медлит. Секунду. Три. Пять. Словно запоминает кожей тепло моей кожи.
– Я уже велел мисс Хэмпшир подготовить нож.
– Ох… – У меня внутри все падает. – Ты все продумал, да?
– Хочешь сначала поесть? – он изучает меня, склонив голову, будто всерьез обдумывает необходимость завтрака перед жертвоприношением. – Подобрать подходящее платье?
Я сажусь, и сорочка сползает с одного плеча там, где ее коснулись его губы.
– Кто же завтракает перед казнью? – Я сбрасываю одеяло с ног. – И никакое платье не будет подходящим, если оно все равно окажется в крови.
Опять эта мягкость в его челюсти. Та самая почти-улыбка, которая стала моим любимым зрелищем на его заимствованном, глупо красивом лице.
– И то верно.
Прежде чем мои ступни касаются холодного пола, его руки подхватывают меня. Одна под коленями, другая поддерживает спину. Он легко поднимает меня с кровати. Я обвиваю его шею руками, прижимаясь щекой к его плечу, и чувствую едва уловимую вибрацию его сердечных струн.
Две струны. Скоро их будет три.
– Я просто хочу подержать тебя еще немного, – говорит Вейл, вынося меня из покоев. Коридор впереди бледен и замер в тишине.
Из-за угла выходит служанка. Увидев короля, несущего королеву в одной ночной сорочке, она вжимается в стену в неуклюжем реверансе. Вейл кивает ей так, будто это самое обычное дело.
Я прижимаюсь к нему теснее.
– Мне страшно.
Его губы находят мой висок.
– А как же твое: «Умереть – это легко», любовь моя?
Внезапный смех вырывается с моих губ, яркий и слишком громкий, он отражается от камня и возвращается ко мне, звуча почти как отвага.
– Заткнись.
Все начинается с рук – та самая дрожь, когда впереди вырастают двойные двери тронного зала. Она ползет внутрь. Сворачивается за грудиной, пока дыхание не становится невозможным. Головокружение застилает разум, поднимая первые ростки паники.
Я впиваюсь пальцами в его пальто.
– Поставь меня.
Он останавливается и смотрит на меня. Без обиды. Без боли. Только с терпением.
– Я просто… – Короткий, похожий на икоту вдох. – Я должна войти сама.
Он опускает меня, босые подошвы встречаются с шоком холодного камня. Протягивает руку. Я беру ее. Переплетает свои пальцы с моими, и последний отрезок пути мы проходим вместе. Не ведомый и ведущая. Плечом к плечу.
Двери со стоном распахиваются.
Тронный зал пуст. Только длинный пролет мрамора, сводчатый потолок и цветной свет из высоких окон, ложащийся на пол бледными ломаными пятнами.
И мисс Хэмпшир подле трона, баюкающая в руках обернутый тканью клинок.
– Ваше Величество.
Ткань спадает. Сталь ловит утренний свет и бросает на пол розовый блик. Горло перехватывает от взгляда на то место, где не так давно пролилась кровь Каэля. Отмыто. Зачищено. Смазано маслом.
Но мои ноги помнят, где это было.
Где будет моя кровь.
– Позвать вашу матушку? – спрашивает мисс Хэмпшир.
– Нет. – Слишком быстро. Я смягчаю тон. – Если все получится, объяснять будет нечего. А если нет… – Я гляжу на Вейла. – Незачем пугать ее тем, что ей никогда не придется оплакивать.
Мисс Хэмпшир кладет клинок на подлокотник трона.
Я поворачиваюсь к Вейлу.
– Ты сможешь меня вернуть.
– Да, – большим пальцем он описывает круг на моей костяшке. – Я делал это однажды. Женщина испугалась моего вида, поскользнулась, ударилась головой. Умерла через несколько часов. На много лет раньше срока. – Желвак дергается на его челюсти. – Я все исправил. Как исправлю и это.
Мисс Хэмпшир кладет руку мне на плечо.
– Дыши, дитя.
– Да… – я смотрю на клинок. – Давай сделаем это.
Вейл поднимает сталь с бархата и поворачивается ко мне.
– Сними корону. Ты должна надеть ее мне на голову, – его зеленые, твердые и полные чего-то слишком нежного для этого зала глаза удерживают мои. – Коронуй меня своим, Элара. Потому что я твой, и никогда больше не буду ничьим иным.
Мои пальцы тянутся к обручу. Металл словно гудит, когда я снимаю его, будто все понимает. На голове остается фантомная тяжесть, призрак давления. Я делаю шаг вперед, приподнимаюсь на носках и опускаю корону на его черные кудри.
– Здесь нет никого, кроме нас, – шепчу я. – Я хочу видеть твое сердце, когда мы будем это делать. Пожалуйста.
Вейл дарит мне невесомый поцелуй в висок.
– Я буду перед тобой в любой форме, какую ты попросишь.
Перемена проходит сквозь него с содроганием. Вейл исчезает, а Смерть восстает изнутри. Мисс Хэмпшир позади меня резко вдыхает и делает одинокий шаг назад, туфля скребет по камню.
– Я бы многое отдала, чтобы никогда больше этого не видеть, – бормочет она.
Смерть распахивает плащ. Ребра. Жилы. И вот оно… его сердце, две пульсирующие струны, рваная пустота там, где должна быть третья.
– Ты готова?
Глаза печет. Я киваю.
Он подносит нож к моему горлу. И замирает.
Его рука дрожит. Не легкий тремор, а судорога, проходящая сквозь всю руку, заставляющая кость биться о сухожилия, а сталь вибрировать так сильно, что свет панически пляшет на ней.
Он отводит нож. Смотрит на него. Затем задирает край плаща и проводит лезвием по своему предплечью. Открывается тонкая темная линия, сочащаяся чем-то слишком густым и медленным, чтобы быть кровью. Он смотрит на капли, проверяя остроту, изучая глубину.
– Он острый, – говорю я. – Какая бы ни была боль, я справлюсь…
– Не надо. – Слово звучит рвано. – Заговоришь о боли, и я остановлюсь. А мне нельзя останавливаться.
Я замолкаю.
Он снова подносит лезвие к горлу. Сталь целует кожу, достаточно холодная, чтобы каждый нерв проснулся. Другой рукой он обхватывает затылок, костяные пальцы зарываются в мои волосы, притягивая меня вперед, пока его лоб не упирается в мой.
Кость к коже. Вечное к смертному.
Клинок перестает существовать. Есть только это: его дыхание на моих губах, пульс его сердца, две оставшиеся струны, что дрожат у меня на глазах.
– Элара. – Мое имя никогда раньше не звучало так. Как молитва того, кто никогда не молился. – Скажи это. Скажи, что любишь меня.
– Я люблю тебя. – Слова даются так же легко, как дыхание. – Я твоя. Наверное, я родилась твоей.
– И я люблю тебя. – Золото теплеет на изгибах его черепа, превращаясь в медленные расплавленные жемчужины, что прочерчивают путь по кости, как слезы по щеке. Одна стекает по виску, скапливается в глазнице, скользит по краю челюсти и замирает там. Дрожащая. Отказывающаяся падать. – Буду любить тебя до самой смерти.
Его губы прижимаются к моим. Сухие. Дрожащие. Со вкусом инея, гвоздик и древнего, ноющего одиночества.
Поцелуй становится глубже. Совсем чуть-чуть.
А затем клинок кусает.
Жар вгрызается в горло – глубокий ожог, обвивающийся вокруг чего-то густого, удушающего. Медь заполняет рот, сладкая и теплая, пузырясь на корне языка. Мои руки взлетают к скользкому теплу на шее. Мир кренится. Ноги растворяются, и я не могу дышать.
Я не могу…
Боже мой, я не могу дышать!
Смерть отрывает свой рот от моего со звуком, который не назовешь криком. Это хуже. Глубже. Такой звук издает грудная клетка, когда ее распирают изнутри. Его колени ударяются о пол, его руки увлекают меня за собой.
И все же он прижимает меня к себе, принимая на себя основной удар при падении, как земля принимает тело.
Моя щека касается его груди. Сквозь туман, сквозь тьму, наступающую со всех сторон, я вижу это.
Золото скользит между открытыми ребрами. Расплавленное. Медленное. Оно капает на его сердце и растягивается, становясь длинным, тонким и тугим, сплетаясь в нить, которая пульсирует раз, другой… и замирает. Три струны. Третья ярче остальных, она горит новизной, на которую больно смотреть.
Его дрожащая ладонь находит мою щеку, размазывая по ней густую влагу, его губы движутся. Но я не слышу его.
Тронный зал меркнет. Сводчатый потолок сворачивается. Силуэт мисс Хэмпшир уменьшается до точки, пока не исчезает вовсе, и все схлопывается в туннель, сужающийся вокруг единственной светящейся вещи.
Его сердца. Пульсирующего, как фонарь, поднятый в шторм.
Я иду на этот свет. Не по своей воле. Это единственное направление, которое осталось. Он тянет меня нежно, тепло, как течение тянет лист, и чем дальше я дрейфую, тем тише становится все вокруг. Нет боли. Нет меди. Нет удушья. Только бескрайнее, гудящее безмолвие, оседающее во мне так, как почва укрывает могилу.
Это похоже на пространство между надгробиями летним вечером. На тишину после похорон, когда даже ветер прикусывает язык. Похоже на место, которому я всегда принадлежала – среди безмолвных, среди замерших.
Среди смерти.
Затем… звук.
Далекий. Сломанный. Голос, волочащийся по гравию и битому стеклу, обретающий форму трех знакомых слогов.
– Элара…
Это не зов. Это рыдание. Тот самый звук, который я слышала тысячи раз у края могил – горе того, кто не готов отпустить.
– Вернись ко мне.
Свет удерживает. Теплый. Совершенный. Бесконечный.
Но это рыдание…
Оно цепляет то, чего у меня больше нет, где-то там, под светом, под покоем. Оно тянет. Не грубо, не насильственно. Просто мерный, ноющий толчок, точно рука, опустившаяся в глубокую воду и обхватившая мое запястье хваткой человека, который отказывается разжать пальцы.
– Я не пущу тебя дальше. – Свет содрогается. – Ты просила меня жить. Теперь вернись и живи со мной.
Снова рыдание.
Я поворачиваюсь на этот звук. К бесконечной, пугающей бездне черного небытия, непредсказуемой, как сама жизнь, и все же я делаю слепой шаг навстречу. Снизу врывается кусачий и резкий холод. Он дергает меня вниз, заставляя рухнуть обратно в тяжесть, в дыхание…
…в грубую неопределенность жизни.
Глава двадцать первая
Элара

Тепло.
Не то резкое, мгновенное тепло от камина или горячей ванны, а нечто более глубокое. Медленное. Такое пробирает до самых костей от прижатого к тебе тела – ровное, спокойное, будто оно было здесь всегда и никуда не уйдет.
Моя щека покоится на чем-то твердом. Подъем. Спад. Снова подъем. Ритм настолько тяжелый и медленный, что его едва можно назвать дыханием; каждый выдох – низкая, рокочущая вибрация, которая отдается в черепе, точно колыбельная.
Я узнаю эту грудь.
Пальцы вздрагивают, касаясь мягкого бархата, а под ним – безошибочный стук сердца. Ритмичный. Сильный. Цельный.
Веки трепещут, я открываю глаза и осознаю легкость головы. Короны нет. Макушка пуста. Ощущение наготы. Ни гула, ни укусов, ни холодного металлического грызения. Только кожа, волосы и едва уловимый призрак того, что покинуло меня совсем недавно.
Я поворачиваю голову.
Глаза Вейла крепко закрыты. Он спит. По-настоящему, глубоко спит, губы его слегка приоткрыты, ресницы темными полумесяцами лежат на коже, которая кажется не такой бледной, как обычно. Лицо больше не кажется таким изможденным. Тени под глазами не то чтобы исчезли, но заметно побледнели.
Я никогда не видела его таким.
Неподвижным – да. Он умеет застывать, как надгробие, когда захочет. Но сейчас все иначе. Это не та напряженная, выжидающая неподвижность хищника, решающего, когда напасть. Это капитуляция. Глубокое, расслабленное обмякание тела, которое не отдыхало толком дольше, чем я могу себе представить, и наконец-то получило на это разрешение.
Тихое ритмичное щелканье заставляет меня прислушаться.
Матушка сидит в кресле подле кровати, на коленях у нее клубок серой шерсти, а деревянные спицы ходят в ровном, неспешном ритме. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Этот звук настолько домашний, настолько нелепо нормальный, что на какой-то дезориентирующий миг мне кажется, будто я снова в нашем старом доме, маленькая, в лихорадке, просыпаюсь после детской болезни и вижу ее на посту.
– Вот и ты, – шепчет она, и спицы замирают на полуслове. Ее глаза покраснели, но они сухие – тот вид выплаканности, который наступает, когда слезы просто заканчиваются. – Я уж думала, ты проспишь всю неделю.
– Как… – голос выходит хриплым, я подношу руку к горлу, но нахожу лишь гладкую кожу. – Как долго?
– Два дня, – мама откладывает вязание, наклоняется и прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу – инстинктивный, вечный жест. – Странный это был обморок. Ты ведь не… беременна, Элара? Надеюсь?
– Нет, – этот ответ проще, чем вся правда о произошедшем. – Не думаю.
– Мисс Хэмпшир едва канаву в полу не протерла, так расхаживала. – Мама бросает взгляд на Вейла рядом со мной, и ее лицо смягчается, становясь почти нежным. – А муж твой ни на дюйм не сдвинулся. Проспал почти все время – все обнимал тебя, все сторожил.
Я снова смотрю на Вейла. На медленный, спокойный подъем его груди под моей рукой. Она и вполовину не знает правды. Так даже лучше.
– Ему это было нужно, – бормочу я.
Мама хмыкает, снова берясь за спицы.
– Это я вижу. Мужчина, который так устал, явно долго тащил на себе что-то очень тяжелое.
Щелканье возобновляется. Я наблюдаю за ее руками: шерсть с привычной легкостью скользит по морщинистым, мозолистым пальцам, и тут я замечаю это.
Ее шея.
Темные вены, те черно-пурпурные нити, что расползались под кожей, словно трещины на старой штукатурке, исчезли. Не побледнели. Исчезли. Кожа там гладкая – чуть дряблая от возраста, как и должно быть, но чистая. Нетронутая. Словно гниль просто… отступила.
В груди что-то расширяется – горячее, внезапное, слишком большое для отведенного ему места. Сжимаю губы, чтобы не издать ни звука, и часто моргаю, сдерживая жжение в глазах.
Мы сделали это. Мы сняли проклятие.
Мама замечает мой взгляд.
– Заметила вчера утром, – тихо говорит она, и спицы затихают. – Сперва подумала, свет так падает. Проверила снова вечером. И сегодня утром.
Она сглатывает, и ее челюсть упрямо сжимается – я хорошо знаю этот жест, он означает, что она удерживает за зубами что-то огромное.
– По дворцу ходят слухи, что мор отступает.
Дверь открывается с той осторожной, привычной тишиной, какая бывает у людей, десятилетиями не тревожащих тишину покоев. Мисс Хэмпшир.
Она входит с подносом, на котором стоят дымящаяся чашка и маленькая миска, бросает на меня один взгляд и замирает.
– Ох, слава святым.
Слова вылетают на выдохе, с таким облегчением, что это звучит почти как выговор, будто мое пробуждение стало для нее долгожданным неудобством. Она ставит поднос на прикроватный столик и выпрямляется, разглаживая передник.
– Два дня, Ваше Величество. Надеюсь, подобные театральные постановки не войдут у вас в привычку.
– Не планировала, – я приподнимаюсь на подушках, стараясь не потревожить Вейла, который даже не вздрогнул. – Как… все?
– Все… налаживается, – она достает из передника тряпку и принимается полировать край подноса с той сосредоточенной агрессией, которую обычно приберегает для пыльных каминных полок. – Жрецы не встают с колен в часовне, молятся, благодарят Господа. А ваш супруг… – она косится на спящего Вейла с выражением, в котором смешались раздражение и уважение. – Все так же, я смотрю, – цокает языком. – Спит так, будто у него ни забот, ни хлопот. Будто работы вдруг стало меньше.
Теперь я присматриваюсь к ней внимательнее. Злая красная рана на месте нарыва стала меньше, воспаленные края стягиваются – это заживление, а не гниение. Кожа на уцелевших пальцах утратила восковую прозрачность, становясь розовой и живой.
Снаружи, из-за окна, доносится шум. Гул голосов, накладывающихся друг на друга, – толпа напевает мелодию, которую еще не успела выучить до конца.
– Что это?
– Люди, – отвечает мисс Хэмпшир, подходя к окну и отдергивая занавеску. – Выстроились у ворот, чтобы славить свою королеву.
Бледно-золотой свет заливает покои, такой теплый и яркий, что мне приходится зажмуриться. За стеклом дворцовый двор… живет. Внизу движутся люди, и не шаркающей, отчаянной походкой больных и голодающих, а целеустремленно. С жизненной силой.
– Народ со всех краев, – добавляет мама. – Со вчерашнего дня прибывают. Устилают дворцовые стены крокусами14.
– Крокусами?
– Говорят, они пробились сквозь снег. – Мисс Хэмпшир отворачивается от окна, и свет ловит блеск в ее глазах. – По всему королевству. Пурпурные и желтые, прорываются сквозь иней, словно весна просто решила, что и так ждала достаточно долго.
Этот образ ложится мне на душу, как рука на рану: первое настоящее доказательство того, что все кончено. Не только отсутствие гнили на шее матери. А то, как сама земля исцеляется, вспоминая, как нужно цвести.
В горле встает ком.
Ты видишь это, Дарон?
Я киваю, не доверяя собственному голосу.
Мисс Хэмпшир поправляет занавеску и оборачивается с бодростью женщины, которая не станет тратить время ни на что, кроме долга.
– Мы с вашей матерью оставим вас, чтобы вы могли окончательно прийти в себя. Бульон на подносе. Выпейте его.
Это не предложение.
Мама встает, оставляя вязание на кресле и в последний раз взглянув на Вейла.
– Отдыхай, дитя мое.
Они уходят вместе, дверь защелкивается с тихой окончательностью, и в покоях воцаряется тишина. Только потрескивание очага. Далекий гул голосов за окном. И ровный, спокойный ритм дыхания Вейла под моей рукой.
Я снова опускаюсь рядом с ним, находя щекой место на его груди. Пальцы обводят ворот его рубашки, следуя по линии туда, где ткань расходится, обнажая край ключицы. Просто теплая, гладкая кожа и мерное доказательство работы сердца, которое предпочло испытывать все, нежели не чувствовать ничего.
Я долго наблюдаю за ним.
За тем, как ресницы лежат на щеках. Как приоткрываются губы на каждом выдохе. Как рука свернулась у моего бедра – пальцы расслаблены, будто даже во сне он к чему-то тянется.
Я подношу руку к его челюсти. Провожу по ней большим пальцем. Наклоняюсь и прижимаю губы к уголку его рта.
– Вейл…
Он шевелится.
Медленно. Глубокий вдох расширяет его грудную клетку, затем по телу проходит томное напряжение – так потягивается кот в лучах солнца. Его рука находит мою талию раньше, чем глаза; пальцы инстинктивно сжимаются один раз, притягивая меня ближе, прежде чем сознание окончательно возвращается к нему.
Затем веки поднимаются.
Зеленые глаза, затуманенные сном, моргают раз. Другой. Он замирает, глядя на мое лицо с ошеломленным, потерянным изумлением человека, вынырнувшего из сна, на который он и не смел надеяться.
Он смотрит на меня. Его рука оставляет мою талию и поднимается к лицу, большой палец проводит под глазом, словно проверяя, настоящая ли я. Плотная ли. Не призрак ли я, которого его кошмары наверняка рисовали эти два дня.
– Долго же ты, – говорит он, голос его охрип от сна и чего-то более глубокого.
– Мне сказали, я спала два дня, – я прижимаюсь щекой к его ладони. – В свое оправдание скажу: кое-кто перерезал мне горло.
Его челюсть сжимается. Шутка не заходит, воспоминание еще слишком свежо, слишком близко. Его палец продолжает гладить кожу под моим глазом, будто это повторение – единственное, что удерживает его в настоящем.
– Ты едва не осталась там, – тихо говорит он. Туман сна рассеялся, оставив после себя нечто острое и хрупкое. – Я звал тебя. Снова и снова. А ты просто… уходила все дальше.
Я лишь пожимаю плечами.
– Слишком уж привыкла к Смерти.
Он играет желваками.
– Я уже начал думать, что ты все-таки обвела меня вокруг пальца. Заставила разбить корону и снять проклятие, а сама решила ускользнуть к свету, вместо того чтобы тянуть лямку здесь, со мной.
Смешок застревает у меня в горле, влажный и неожиданный.
– Ну, это был бы план, достойный могильщицы.
Он выгибает бровь.
– Это не смешно, Элара.
– Ну хоть немножко?
– Нет. – Его губы все же искривляются, медленно и неуверенно, в самой искренней улыбке, которую я когда-либо у него видела. – Я ведь не умею толком копать могилы, ты сама видела.
Он поднимает наши переплетенные руки и прижимает губы к моим пальцам, замирая так.
– Если бы ты осталась мертвой, мне пришлось бы хоронить тебя самому, а это было бы позорище.
Я разражаюсь смехом, который больно царапает заживающее горло, заставляя меня поморщиться.
– И это все, что тебя беспокоит? Качество моего погребения?
В уголках его глаз собираются морщинки, и вот оно снова – это тепло, расцветающее медленно и подлинно в зелени радужек, такое живое, что мое сердце бьется быстрее.
– Я скучал по тебе.
Его руки смыкаются вокруг меня сильнее, укладывая обратно к нему на грудь. Он прижимается губами к моим волосам. И долгое время мы просто лежим в залитых солнцем покоях, слушая гул толпы с крокусами за воротами, треск очага, который теперь просто горит, а не догорает, и тихий, ровный ритм сердца, которое наконец-то стало целым.
