Текст книги "Горечь рассвета (СИ)"

Автор книги: Лина Манило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Annotation

В рухнувшем мире, где погибло, кажется, всё, включая надежду, семеро выживших идут навстречу друг другу, чтобы вместе попробовать обмануть судьбу, что уже однажды посмеялась над ними.

А Ворон кружит над землёй, мучимый жаждой мести, выискивая сбежавших от него, и след кровавый тянется за ним.

Жестокая и мрачная история о надежде, боли и любви; о разрушенных жизнях и искалеченных судьбах; об уничтоженных городах и сожженных лесах; об украденных детских душах и крупицах добра.

Лина Манило

Пролог

Часть первая. Кровь и Пепел

I. Айс

II. Девушка на берегу

III. Марта

IV. Ингрид

V. Роланд

VI. Джонни

VII. Интермедия первая

VIII. Изабель

IX. Город и Лес

Х. Ингрид. Находка

XI. Изабель и человек в красном

XII. Интермедия вторая

XIII. Чёрная птица

XIV. Айс. Встреча

XV. Джонни. На дереве

XVI. Город. Руины

XVII. История Изабель

XVIII. Окраина. Промзона

XIX. Когда пять дорог сходятся в одну

XX. Интермедия третья

XXI. Пятеро. Тёмный дом

XXII. Душа, преподнесённая в дар

XXIII. Изабель. Путешествие

XXIV. Джонни. Первая сказка

XXV. Джонни. Вторая сказка

XXVI. Джонни. Третья сказка

Часть вторая. Боль и пламя

XXVII. Изабель. Прибытие

XXVIII. Ланс. Знакомство

XXIX. Катакомбы

ХХХ. Катакомбы. Страхи

XXXI. Изабель. Тьма за порогом

XXXII. Роланд. Возвращение из бездны

XXXIII. Ингрид. Подвал

XXXIV. Айс. Бдения

XXXV. Кровавый рассвет

XXXVI. Утро новой жизни

Лина Манило

Горечь рассвета

Пролог

В тот самый миг, когда прокатилась первая волна Взрыва – неотвратимого как рок; страшного, ибо был он самой Смертью – Айс захлопнул крышку люка. Пыль и ржавчина хлопьями осыпались сверху, забиваясь в ноздри, засоряя лёгкие – ему даже пришлось закрыть грязным рукавом нос, пачкая лицо. Он чертыхнулся и несколько раз громко чихнул. Айс знал, что промедление неуместно – нужно успеть вернуться на крышу до того момента, как катакомбы, сотрясаемые мощными толчками, обрушатся на его, Айса, голову.

Он шагнул было вперед, уверенный в себе и своей правоте до последнего предела, но та, что мёртвой хваткой вцепилась ему в предплечье, не собиралась делать и шага. Айс нахмурил тонкие брови. За последний год он так привык, что все подчиняются его приказам, но Марта… Она одна из немногих, кто иногда ещё пытался спорить. Айс понимал, что сам ей дал власть над собой, подарив однажды своё сердце на залитой солнечным светом поляне. Но ей оно оказалось не нужно: в конце концов, разорванное предательством в клочья сердце снова вернулось к нему.

Но Айс не собирался отступать. Во всяком случае, не сейчас, когда до осуществления заветной мечты оставался лишь шаг.

– Куда ты меня ведёшь? – Марта сильнее сжала руку своего провожатого, намереваясь, во что бы то ни стало, прямо здесь и сейчас получить ответы на все свои вопросы. – Почему мы здесь, вдвоём? Почему не наверху? Там что-то происходит, я же чувствую! Ощущаешь, всё трясётся? Так же не должно было быть, да? Мы же не этого хотели?

Айсу незачем видеть её лицо, которое он и так знает до мельчайших деталей, чтобы понимать – Марта рассержена и сбита с толку. И пусть полумрак скрывал их друг от друга, но общего прошлого из памяти не вырвешь – они слишком сильно некогда сблизились, и этого не изменить ни при каких условиях.

Айс крепко сжал её хрупкие плечи и, наклонив голову, незаметно вдохнул до боли знакомый аромат волос – запах солнца, тепла, свободы и несбывшихся желаний.

– Марта, послушай меня. – Его тихий голос окутал её тонким покрывалом, под которым можно спрятать всю боль и тоску, стыд и вину. – Я не знаю, что будет дальше, но обещаю, что отведу тебя в безопасное место. Там, в Лесу, ты будешь в порядке. Тебе нельзя оставаться в городе – наверху опасно, не хочу, чтобы ты пострадала.

– В Лесу? – Вскинула на него взгляд, полный сомнений. – Я не хочу туда! Ты толком вообще можешь объяснить, что происходит?! Это вы только и делали, что жались по углам и шептались как две школьницы – ты и твой обожаемый Генерал. Почему нас не посчитали нужным ввести в курс дела? Отчего решили, что мы – кучка безмозглых солдат, которые только и могут, что убивать по приказу? – С каждой минутой Марта говорила всё громче, сама себя распаливая искрами сомнений и страха, так долго копившихся внутри.

Айс слушал молча, и лишь сердце билось о ребра, напоминая, что златоглавый мальчик с синими, как вечные льды глазами ещё жив. А Марта, не замечая, не чувствуя его боль, продолжала, ибо говорили в ней обида и боль – обжигающие и бескомпромиссные.

– Ты – чёртов предатель, милый мой Айс. Наверное, уже слишком поздно, но я рада, что всё-таки сказала это.

– Марта! – Отступивший было во тьму Айс снова протянул длинную руку и схватил её тонкими пальцами за плечо. Почувствовав сквозь ткань камуфляжа тепло кожи, непроизвольно стиснул зубы и зажмурился – слишком много воспоминаний разом нахлынуло, затрудняя дыхание и путая мысли. – Добровольно не пойдешь, на руках отнесу. У меня нет времени тут возиться, рассказывая долгие истории. Неужели сама не чувствуешь, как трясётся земля? Неужели не понимаешь, что это конец? Ты же никогда не была идиоткой, в самом деле.

Марта молчала, и только лишь неровное дыхание, со свистом вырывающееся сквозь стиснутые зубы, выдавало её волнение.

– Конец? – только и смогла спросить. – Я не понимаю. Генерал же обещал, что нам ничего не угрожает, и ты это подтвердил, помнишь? И теперь мы здесь только вдвоём, а остальные?!

– А кого тебе больше всего не хватает? – Голос с каждой секундой леденел, обжигая подобно арктическому ветру. Марта непроизвольно съежилась, пытаясь укрыться, раствориться, исчезнуть. – Роланда?

Сказал, как выстрелил, усилив хватку на плечах Марты.

Она отпрянула так резко, будто её ударили – внезапно, наотмашь. Марта действительно не была идиоткой и слишком хорошо понимала, чем всё в итоге может кончиться. Знала, что при одном упоминании ненавистного имени обычно ледяное спокойствие Айса даёт трещину и на свободу в любой момент могут вырваться его внутренние демоны. Слишком сильна была ненависть, слишком глубока обида. И Марта знала, кто в этом виноват.

– Ладно. – Айс сделал шаг, сокращая расстояние между ними, и Марте на миг показалось, что златоглавый все-таки ударит, но наваждение прошло. – Пошли, на месте объясню всё.

И Марта подчинилась, как делала сотни раз до этого, потому что слишком привыкла во всём слушаться Айса.

Но у неё ещё была надежда, что всё обойдётся. Надежду Генерал не сможет у неё отнять, как отнял её волю, разум и способность сопротивляться.

Часть первая. Кровь и Пепел

I. Айс

Знаю-знаю. Я предатель.

Марта сказала как выплюнула, и эти слова болью пульсируют в голове несколько часов, прошедшие с момента, как мы расстались на опушке Леса. Я предложил разделиться, потому что только так у нас может получиться спастись от гнева того, чьи планы рухнули по нашей вине. Забавно, как одно неверное решение, слабость могут изменить ход истории и пустить под откос всё, о чем так долго мечтал. Сейчас-то понимаю, что нельзя было нарушать его приказ, делать по-своему, но я не мог не спасти Марту, хоть ничего уже давно ей не должен. Благороден ли я? Вряд ли. Просто мне хотелось лишний раз доказать, – ей доказать, – что я лучше, чем этот Роланд. Видит Провидение, я смешон и сам себе противен, потому что, не будучи добродетельным, захотел таковым казаться хотя бы в чужих глазах, но Судьба не любит, когда с ней играют в прятки. Но я, во всяком случае, попытался.

Сейчас, в этом догорающем Лесу, в котором уничтожено всё, и даже надежда, мне не остаётся ничего, кроме моей памяти и мыслей.

Генерал встретил каждого из нас по отдельности и, собрав всех вместе, подарил ощущение тепла, покоя и радости. Чувство дома. И пусть до этого всем нам зачастую было нечего есть и некуда идти. Да, в конце концов, если уж совсем честно, то и жить нам всем было незачем – о нас некому плакать. Но то, чем мы расплатились в итоге, оказалось слишком высокой ценой. Мы расплатились своей свободой и своими душами. Не правда ли многовато за место у костра? Даже если там тепло, сухо и о пропитании можно не заботиться.

Но сейчас костёр давно потух, нас осталось всего пятеро и во имя спасения пришлось разойтись в разные стороны – вместе нам было не выжить.

Сейчас чувствую себя героем третьесортного фильма-катастрофы, где сюжет предсказуем до последней точки, но даже если моя жизнь – всего лишь плохой сценарий, написанный чьей-то неумелой рукой, у меня всё равно не осталось другого выхода, кроме спасения любой ценой своей никчемной шкуры. В конце концов, приспосабливаться – один из моих главных талантов, а иначе давно бы уже сдох в придорожной канаве.

В голове крутятся сладкие речи Генерала, сулящие перемены, что принесёт с собой северный ветер, сносящий на своём пути всё старое и открывающий передо мной новые горизонты. И пусть для этого придётся поставить на карту абсолютно всё – что ж, на это я был согласен. В итоге всё рухнуло, и северный ветер принёс запах гари и страх, который невозможно из себя вытравить – страх быть пойманным.

Я знаю, что Генерал следит за нами, за каждым из тех, кто выжил в той мясорубке. Нам не скрыться, не спрятаться, но мы попробуем. И пусть внутри меня все выжжено Взрывом, моё сердце окончательно порвалось в клочья, но последнее, что мне осталось – надежда, что когда Генерал найдет нас, мы сможем что-то ему противопоставить. Взрыв изменил каждого из нас, показав, насколько мы глупы и ничтожны, побороться-то ещё сможем, правда?

Вера – самая большая наша ошибка. Моя фатальная ошибка. Не доверься я однажды Генералу, не пойди за ним, ничего бы не было. Но я не только уверовал в него словно в Бога, но и помог других убедить, что слова этого странного человека есть новая истина – непреложная, безоговорочная. И как следствие слепой веры – тысячи погибших.

Не знаю, выжил ли кто-то, кроме нас пятерых? Я не ясновидящий, но мне хочется верить, что кому-то ещё удалось спастись. Ведь если удалось нам, может быть, получилось и у других?

Об одном жалею: Роланд выжил тоже, хотя мне казалось, всё сделал для того, чтобы этому помешать, но эта гнида, как всегда, живее всех живых. Но я не дурак и понимаю, что далеко не он моя самая большая проблема, а тот, от кого нам удалось убежать. Вернее, я-то убегать сначала никуда не собирался, потому что был единственным, кого Генерал посвятил в свои планы, но, признаться честно, когда мир полыхнул, а, выйдя на поверхность, я увидел догорающий, испещренный сотнями пожарищ Лес, понял, что назад дороги нет – всё рухнуло и обратно мне не вернуться. И теперь в этой новой реальность, похожей на полуночный кошмар, придётся выживать.

Я никогда никому не верил, но стоило появиться Генералу в моей жизни – человеку, который слишком многое у меня отнял, почти ничего, кроме призрачной веры не дав взамен, и я поплыл. Превратился в преданного щенка с вечно влажным носом. По сути, к этому причастен не только он, но, в самом деле, не в моих правилах чувствовать себя хоть в чём-то виноватым. Пусть самоедством занимается кто-то другой.

Не знаю, сколько времени прошло с момента нашего побега. Хотя странно надеяться, что участь можно изменить, а расправы избежать. Он всё равно нас найдёт, но пока могу бежать, меня ничто не остановит. Неважно, как много пробегу и как долго смогу это делать. Мы были его лучшими игрушками, и так просто нас никто не отпустит, но постараюсь, чтобы у него это получилось не так просто, как ему бы хотелось.

Ночной Лес мрачен, а воздух в нём удушливый и прогорклый. Под ногами хрустят кости мелких животных – после Взрыва ими усыпан не только Лес, но и земля на многие километры вокруг. Хотя, что могу знать об этом? Я, жаждущий крови Генерала и спасающий свою шкуру одновременно.

Мои ботинки, вернее то, что от них осталось, промокли насквозь. Стараюсь идти, не останавливаясь ни на миг. Впереди моя цель – Город, где можно попытаться скрыться надёжнее, надеясь, что там найдется несколько уцелевших домов, где будет хотя бы крыша над головой. Главное – добраться. В тот миг, когда я найду Город, я остановлюсь. Тогда можно будет перевести дыхание и подумать, как мне найти Генерала. Это второй пункт моего гениального плана.

У меня не осталось больше целей. И планов не осталось тоже. Единственное, что нужно мне – попасть в Город, и я попаду туда. Если не погибну, конечно, в этом, брошенном даже червяками, Лесу. А если и погибну, чёрт со мной – туда мне, значит и дорога. Как показала практика моей короткой, но насыщенной жизни – плакать за мной точно никто не станет.

II. Девушка на берегу

В разорванном мире, где вместо некогда цветущих городов теперь лишь пустота, где морские волны лениво лижут берег, сидела девушка. В её ногах, догрызая кость, лежал пёс. Чья это была кость, лучше не задумываться, поэтому девушка старалась просто, выбросив все мысли из головы, наслаждаться открывающимся перед глазами видом, впитывая тепло, которым так щедро делился с ней пёс.

За спиной высился заброшенный маяк, врезаясь в хмурое небо, но его уже некому зажечь: старый смотритель погиб во время Взрыва, и море поглотило его, как впрочем, и всех других. В этой части разрушенного по чужой прихоти мира последним пристанищем сотен ни в чем не повинных стало море. А маяк, словно немой укор, насмешка – уцелел, ослепший и оглохший от чужого горя.

Девушка старалась забыть, но разве это возможно? Память о том, как жутко кричали гибнущие, и крик их вонзался в небо тысячами смертоносных клинков, разрывая лазурную твердь. Возможно там, скрытый облаками, сидит Бог, взирающий на всё это безумие безразличным взором, но девушка не могла поверить, что небесной канцелярии может быть до такой степени безразлична судьба тысяч невинных душ.

А, может быть, они все сами виноваты? И осерчал Бог на деяния людские, но верный своему обещанию, мысли о втором Великом потопе оставил в сторону, выбрав как альтернативу волны огня и пепла? Судя по тому, какими неоправданно жестокими, закопченными своими пороками изнутри были люди, в этом нет ничего удивительного. Но девушка далека была от теологии и богословия – просто сирота, никогда не знавшая любви и тепла, не ведавшая, что такое семья. Разве такие как она могут в чем-то разбираться, кроме того, где найти кусок хлеба?

Девушка смотрела на морскую гладь, такую безмятежную в предрассветной дымке. Она не могла знать точно, но, казалось, вокруг на тысячи километров не осталось никого, кроме неё и этого странного пса, что приблудился практически сразу после Взрыва. Девушка не смогла его прогнать, хотя совсем не умела ни о ком заботиться. А сейчас, когда никого не осталось, некому было научить. Придётся справляться самой, благо о пропитании пёс заботился самостоятельно. И то хорошо.

А если задуматься, разве был кто раньше? Не вообще в мире, а в её судьбе? Девушка не помнила своих родителей, не знала других родственников, а в приюте по-настоящему близким для неё никто так и не стал. Поэтому стоит ли горевать о тех, кто прошёл через её жизнь лишь сумрачными тенями, не оставив никакого, даже самого слабого следа в душе?

Девушка никогда не плакала, давно уяснив ещё в той, прошлой безрадостной жизни, что слезами не поможешь даже самому крошечному горю. Зато Взрыв, опустошив мир, подарил долгожданный покой и нечаянного друга. Так зачем же плакать?

Сидя на берегу и глядя на воду уже целую ночь, она не знала, как быть дальше. Идти было некуда и незачем. Куда идти, если никто не ждёт? Она силилась вспомнить своё имя. Кажется, Оливия. Или Иоланта? Нет, вроде бы Изабель. Да, точно, Изабель! Лица своего не помнила вовсе, а использовать морскую гладь в качестве зеркала боялась – страшилась того, что могла там увидеть, ведь Взрыв, она знала это точно, неотвратимо изменил её душу, но, может быть, ещё и внешность затронул? Да и для чего ей волноваться о своей внешности? Псу точно наплевать на то, красавица она или распоследний урод, а больше-то и нет никого.

Девушка силилась вспомнить хоть что-то о том, что с ней происходило накануне Взрыва, где она была, чем занималась, но память будто кто-то подчистил мягким ластиком – нечёткие образы едва проступали, перемешивались перед глазами, играли с ней в прятки, издевались. И вскоре она оставила попытки вернуть мыслям ясность, зная, что однажды все воспоминания собьют с ног, лишая рассудка, но пока она наслаждалась покоем.

В этот момент Изабель в одном была уверена: ей нравится смотреть на море, и нравится этот до чёртиков необычный пёс. Больше ничего знать не хотелось.

Неожиданно пёс бросил с такой тщательностью обгрызаемую кость и навострил уши. Это была по-настоящему странная псина, невразумительного окраса, с пронзительными голубыми глазами. Глаза были ясные, чистые, не собачьи вовсе, но девушка ничему не удивлялась – цвет глаз приблуды не самая большая загадка в её жизни. Отчего-то при первом взгляде на пса у девушки всплыло в памяти имя Барнаби. Чьё это было имя, она не помнила, но в качестве клички для нового друга вполне годилось.

Сейчас пса явно что-то насторожило, только что?

– Что с тобой, дружок? Что-то услышал? Это, наверное, море шумит, не волнуйся. – Девушка присела на корточки и принялась гладить пса по холке, стремясь ощутить под рукой шелковистую шерсть друга, впитать его тепло. – Какой ты нервный, однако. Не беспокойся, сейчас всё пройдет.

Но пёс, казалось, напрочь забыл и о новой хозяйке, да и кость вмиг перестала его интересовать. Заметавшись вдоль берега, будто в истерике, пёс завыл. Девушка никогда не видела волков, а их вой слышала лишь однажды в научно-популярном фильме о дикой природе, который в их приют привёз престарелый лектор с подёрнутыми катарактой глазами. В этот момент Барнаби выл точно так же, как матерый волк из того фильма.

Изабель почувствовала, как по спине пробежал холодок – Барнаби обычно вёл себя тихо, но сейчас его что-то по-настоящему встревожило. Что-то страшное было в этом вое – он заполнял душу липким страхом, настоящим ужасом.

Поддавшись панике, девушка то вглядывалась в морскую даль, то опасливо озиралась по сторонам. Барнаби выл не переставая.

Вдруг что-то изменилось. Казалось, сам воздух в одно мгновение раскалился. В небе сверкнула молния, одним концом угодив в морскую гладь. Недавняя ещё полная безмятежность, за которой так приятно было наблюдать, ощетинилась сотней разнокалиберных волн.

Изабель, словно завороженная, смотрела на растревоженное море и не могла поверить своим глазам.

Сквозь внезапно разбушевавшийся шторм к берегу приближался корабль.

III. Марта

Я ненавижу этот мир.

Я ненавижу Лес, ненавижу Город, ненавижу Поле.

Ненавижу людей, которые в нём жили. Ненавижу. Себя я ненавижу не меньше.

Сколько раз нужно прокрутить в своём сознании это слово, чтобы окончательно убедить самоё себя? Как забыть? Как заставить что-то там внутри (душу, что ли?) перестать болеть?

Но больше всех ненавижу нашего Генерала – того, кто разрушил нас, уничтожил наши души, подавил волю. Он заставил поверить, что мы – оборвыши и голодранцы – можем быть кому-то нужны.

Но каким бы странным это не выглядело, я рада этой сокрушающей ненависти, потому что только так могу чувствовать себя живой.

Бегу через поле, мышцы ноют, словно меня отжимали как половую тряпку, рюкзак наполненный консервами больно бьёт по спине, форма превратилась в кучу смердящих по́том и гарью лохмотьев, а в голове гудит церковный колокол, набатом отсчитывающий последние часы моей жизни.

Мне осталось совсем немного. Немного до того момента, как я сдохну. Совсем одна.

Всегда знала, что одиночество – мой удел. Впервые это осознала, когда отец отвел меня, маленькую, на вокзал и, отлучившись за мороженным, так никогда больше в мою жизнь не вернулся. В прошлом остался тёплый дом, сытные ужины.

В том доме было всё, кроме любви. Деньги, слава, почёт и уважение. У этих людей было всё, чего можно только пожелать. Души у них только не было. Бездушные люди не умеют любить даже своих собственных детей.

Потом часто задумывалась, чем могла провиниться перед родителями, что они выкинули меня на улицу, как провинившегося щенка или надоевшую вещь. Я прошла все пять стадий принятия неизбежного. И в итоге мне стало абсолютно неважно, почему они так поступили.

Наверное, я была никчемным ребёнком – ни тебе надежд, ни устремлений, но, чёрт возьми, что можно требовать от шестилетнего ребёнка? Моя мамаша, наверное, хотела слепить из меня чудо-детку, чтобы показывать на ярмарке, словно дрессированную обезьянку, да только мне лишь хотелось играть с куклой Сибиллой, поить игрушечных медвежат чаем и печь пироги. Но эта женщина, по ошибке Провидения называемая моей матерью, ничего понимать не собиралась. Поэтому ли или по другим причинам в моей жизни случился вокзал, где меня оставили. И годы одинокого отчаяния.

Повезло лишь однажды: на вокзале меня нашёл не старый извращенец-педофил, а сердобольная одинокая старушка. Она не узнала во мне дочь известного певца современности – девчушку, что снимали во всех ток-шоу круглосуточно, начиная с момента слияния яйцеклетки со сперматозоидом в утробе моей прибабахнутой мамаши. Бабуля поняла лишь одно: маленькая девочка с куклой подмышкой просто хочет спать и кушать. А я не пыталась рассказать о себе хоть что-то, не плакала и никого не звала. Именно в тот момент, когда мой отец не вернулся за мной, я стала взрослой, раз и навсегда для себя уяснив, что никому больше не нужна. Поэтому вниманию старушки была очень рада и старалась вести себя как можно лучше, чтобы и она не вздумала меня оставить. И ещё. Ведь у меня никогда раньше не было бабушки – только няньки, гувернантки и репетиторы. Как оказалось, матери у меня тоже не было.

Но чудес не бывает, правда? Поэтому в итоге сиротке-найдёнышу всё-таки подобрали приличный приют, где я, собственно говоря, и выросла. Но те несколько недель, что я провела у миссис Арчер, до сих пор вспоминаю, как лучшие дни жизни.

Помню, как однажды, ещё до приюта увидела на кухонном столе газету, где на целом развороте поместили статью о том, как тяжела утрата известного на всю страну и близлежащие территории певца и его супруги. Вся страна рыдала – и миссис Арчер не исключение – над горькой судьбой эстрадного кумира. Шутка ли, потерять единственную, так горячо любимую дочь? Журналистка, орошая слезами страницы газетёнки, писала, что умерла я, оказывается, в жутких муках от неизвестной науке хвори на руках у безутешных родителей. Какой у моей жизни оказался печальный финал – обрыдаешься. После по всем каналам транслировали церемонию моих похорон – помпезных, шикарных. Чувствовала ли я что-то в тот момент? Ни-че-го. Я смотрела на этот цирк, шестилетняя, и не могла поверить. Неужели кто-то способен верить этим людям? Но страна скорбела, а до меня и дела не было никому. Только однажды миссис Арчер в разговоре с приятельницей – такой же древней старушкой – заметила, мол, как сильно эта потеряшка похожа на покойницу. Но всерьёз даже она об этом не задумалась.

Прошло несколько недель, и я всё-таки оказалась в приюте. Прекрасный снаружи, но стылый внутри, интернат встретил меня страшным оскалом, пугающим ночами и не дающим расслабиться даже под лучами самого яркого солнца в знойный летний полдень. Я была маленькая, меня некому было защитить и даже моя кукла, моя любимая Сибилла делала меня слабее в глазах новой стаи. Ведь только самая распоследняя малышня тискается всё время с куклой. Я была умной – жизнь выбила из меня всю дурь, которая обычно теснится в умах маленьких детей. И я очень быстро приспособилась к новым правилам игры.

Да, вначале было страшно, было горько и одиноко. Ныли душевные раны и не успевали заживать следы ночной охоты на новичков, когда нас – ещё неопытных и зелёных – гоняли, раздев до трусов и маек, по коридорам. В этой травле принимали участие, так или иначе, все обитатели приюта. Такое себе посвящение.

Я понимала, что дальше будет только хуже, если не научусь отстаивать себя. И я совершила первое предательство – выбросила куклу. И ведь полегчало же! Как будто последняя ниточка, связывающая с прошлым, с оглушительным треском разорвалась.

Я научилась драться, стала сильнее многих – тех, кто не справился. После того, как мне исполнилось десять, и я перешла в корпус, где жили старшие, желающих намять этой коротышке бока заметно поубавилось, ибо эта большеглазая коротышка дралась, как безумная. Смеялась над чужими слезами, ведь чаще всего именно я была причиной этих самых слёз. Меня стали бояться даже воспитатели, хоть никогда к этому особенно-то и не стремилась. Бесплатный бонус, открывающий неожиданные перспективы и заметно облегчающий жизнь – мне было позволено уходить из этого болота в любое время суток, пропадать на сколь угодно и никто не переживал. Будьте уверены, когда я однажды не вернулась, в приюте наверняка устроили праздничный парад с воздушными шарами и радостными улыбками. Даже первоклашки, сто процентов, наклюкались от радости и запели матерные частушки. Но справедливости ради, мне и в голову никогда не приходило трогать младших, потому как слишком хорошо помнила, как несладко было убегать по коридорам босиком в трусах и майке.

Не могу сказать, что меня так уж угнетала моя жизнь. Я была свободна в своих мыслях и поступках, у меня был авторитет, были приятели. А также еда, вода и тёплая кровать. И никакого контроля. Чего ещё желать подростку? Я не стремилась заводить друзей или к кому-то привязаться. Любить не хотела никого. Зачем? Чтобы опять оказаться одной на вокзале? Нет уж, лучше застрелиться. Но разве в этой жизни всегда бывает так, как нам хочется?

Однажды меня нашёл Генерал, и на один короткий миг показалось, что я нашла новую семью, где меня примут, поймут. Семью, которую заслужила. Ведь я ничуть не хуже всех тех, кого мамаши целуют на ночь и поют им песни. И пусть наша семья была далека от идеала, но мы были друг у друга, а на остальное наплевать.

Нам дали надежду, а также оружие и цель.

И за это многие из нас готовы были даже умереть.

Но потом всё начало рассыпаться как карточный домик в ветреную погоду.

Господи, сколько я уже бегу? А сколько ещё осталось? Такое чувство, что путь мой длится целую вечность, угрожая никогда не закончиться. Это чёртово поле на самом деле бесконечное. Когда-то на нём росла кукуруза, но сейчас земля, ещё вчера дарившая людям щедрый урожай и возможность в сытости пережить зиму, выжжена. Трещины пересекают её, сплетаясь в причудливые узоры, заманивая неосторожных путников в свои глубины. Если остановиться и хорошо присмотреться, там внизу, под слоем пепла, можно увидеть тех, кто поддался зову и нырнул. Но я не буду вглядываться: умирать мне пока что слишком рано, хоть временами и кажется, что уже отдала Богу душу, а все мои дальнейшие злоключения – лишь плод воспалённого воображения. Не удивлюсь, если уже умерла, только ещё не знаю об этом, но пока сознание не погасло, буду бежать, потому что не вижу другого выхода. Быть вечным беглецом? Перспектива, конечно, так себе, но ничего не поделаешь – придётся приспосабливаться.

Айс мне часто рассказывал, как убегал по этому полю от преследователей, гнавшихся за ним из-за украденного куска хлеба. Он вообще многое мне о себе рассказывал, но, странное дело, я так мало о нём знаю. Златоглавый не умел полностью доверять, и все его рассказы больше походили на мифы и легенды, чем на правду. Но я верила всему, что он рассказывал, потому что не могла по-другому – моя одержимость Айсом началась в тот самый момент, когда он, робко улыбаясь, впервые посмотрел на меня. В тот момент показалось, что без него уже не смогу дышать. Знаю, что это ненормально, но любовь к Айсу была сильнее меня – не любовь даже, а болезнь какая-то. Но от любой болезни есть лекарство, и моим исцеляющим эликсиром стало его предательство, хотя он уверен, что первой-то его предала именно я, променяв на Роланда, а мне совсем не хочется его переубеждать, ибо надоело. Айсу ведь всё равно ничего не докажешь, хотя в подвале я попыталась.

Когда Айс попал в лагерь, где Генерал собирал под тенью вековых дубов всех сирых и убогих детей, мы сразу поняли, что он далеко не так прост, как кажется на первый взгляд. В его синих глазах – ярких и холодных – скрывалась, казалось, мудрость прожитых столетий. Откуда в изможденном заморыше в рваной рубашке столько внутренней силы понять было невозможно. Не прикладывая особенных усилий, он очень быстро превратился в нашего единственного и неповторимого лидера, которого были согласны слушать абсолютно все. И странным образом склоки, недовольства и мелкие неприятности мигом закончились, как будто и не было никогда. Соратники словно обезумели от любви и восторга – восхищение Айсом стало едва ли не сильнее, чем самим Генералом, который, кажется, именно этого и добивался. Зачем-то ему нужно было, чтобы мы доверились Айсу без остатка. А что мы? Мы были и рады сделать то, что требовал от нас Генерал, потому что он заменял нам целую Вселенную.

Недовольным был только Роланд – его не устраивало, что кто-то занял место лидера, потому что, как бы он ни отрицал, стремился стать главным. И у него бы вышло, потому что Роланд был смелый и отчаянный сверх меры, но появился Айс и с размаху, надменно улыбаясь, запрыгнул на невидимый трон.

Но чем бы в итоге наша история с Айсом не закончилась, я рада, что такой человек был в моей жизни – златоглавый, синеглазый мальчик.

Кстати, Айс единственный, кто так точно мог сказать, как встретил Генерала. Все остальные, как правило, могли вспомнить лишь огромную чёрную тень (кто-то утверждал, что это медведь; кто-то, что огромный человек, но никакого единства во мнениях), обрывки фраз, вспышку и вот они уже сидят возле костра, одетые в нашу форму. Одно было общим: перед встречей с Генералом мы все убегали.

На поверку вышло, что убегать нужно было в обратном направлении.

Убегаем мы и сейчас.

Наконец пейзаж перед глазами начинает приобретать иные очертания – впереди граница, проходящая между Лесом и Полем. Впереди, сто́ит только немного пройти, будет узкая тропинка, ведущая путника в Город. Здесь тоже всё выгоревшее, уничтоженное, высушенное огненной стихией и чужой болью. Уже никогда не запоют птицы, не пробегут белки по ветвям. Даже насекомые покинули свои дома. Пожарище – не место для новой жизни.

Но ведь я ещё жива! Слышишь, Генерал – ублюдок чёртов, я жива ещё! И если я стою на краю этого проклятого, сгоревшего дотла леса, вдыхая мерзкий прогорклый воздух, что впитал в себя крики погибших и стоны раненых, то, и другие ещё не сдались, не погибли. Роланд, Ингрид, Джонни…