Текст книги "Сдавайся снова, Александрова! (СИ)"
Автор книги: Лина Коваль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 21. Ольга
«Я считаю это нечестно, Чума. Ты меня развела…» – приходит сообщение, как только я оказываюсь на субботней выставке.
Призна́юсь, желающих лицезреть Шагала в свой законный выходной у нас в городе немного. Я тоже не планировала быть в их числе, но… уж лучше здесь, чем дома.
Постоянно переживать, как там Александров управляется с нашими внуками, и при каждом неровном стуке женского сердца испытывать непреодолимое желание ехать к ним – банально надоело.
И в чем это, интересно, я его развела?
«Здравствуй, Илья. Ты про что?» – спрашиваю в ответ и снимаю шубу, озираясь в поисках зеркала в полный рост.
Сдав вещи в гардероб, поправляю узкое черное платье-футляр, взбиваю волнистые волосы пальцами и подкрашиваю губы красной помадой.
Телефон в сумочке дребезжит.
Улыбнувшись рядом стоящей девушке с активным, иссиня-черным татуажем бровей, откуда-то смутно мне знакомым, читаю очередную беспочвенную претензию от бывшего мужа:
«Мои смены выпали на субботу и воскресенье. Это нечестно!»
Закатываю глаза.
Мужики, блин!
Они ведь реально считают, что у мам с детками случаются выходные. Сразу вспоминаю, как искренне радовалась понедельнику, когда Настя с Артемом были маленькими. На работе казалось гораздо легче, чем дома.
Посчитав до десяти и обратно во имя своего спокойствия и сохранения отношений между временными опекунами детей, печатаю ответ:
«В графике два через два такое иногда случается, Илья. Потом ты будешь отдыхать, а я дежурить. Поэтому все честно. Как там мои мальчики?»
«Они связали меня веревкой, оглушили пультом от телевизора, вставили в рот теннисный мяч и вопят, чтобы ты срочно приехала!»
«Будь добр, передай им, что я занята»
С интересом озираюсь по сторонам.
«Хотя бы вызови мне скорую, женщина».
«Илья, прекрати паясничать!»
«Кстати, я снова забыл, кто из них самый косноязычный, поэтому прозвал их как свои любимые фильмы Балабанова: «Брат-1» и «Брат-2».
«Очень остроумно, Александров. Не пиши мне больше. Я занята» – убираю телефон в дальний карман и забрасываю тонкий ремешок на плечо.
Ты все делаешь правильно, Оля.
В конце концов, свои смены ты отработала без разговоров и недовольств. Господи, как же это сложно – близнецы. Пока одному намыливаешь голову, второй ест пену для ванны и кормит ей собак.
Как они все у Полины выживают? Вот что интересно…
– Оленька! – громко, на все фойе зовет Валерий. – Добрый день.
– Привет!
Я оборачиваюсь и мягко ему улыбаюсь, отмечая, что выглядит мой ухажер всегда с иголочки. Сегодня он надел классические брюки, темно-вишневую рубашку и повязал белый галстук-платок. С цветотипом я бы еще поработала, а вот фасоны – вполне-вполне. Очень приличные.
Валерий интеллигентно касается губами моей холодной ладони и греет ее руками. Вот. Воспитанного человека, а не неандертальца, ведь сразу видно.
Никаких лишних прикосновений. Сказка!
– «Добрый день» начинается не с Шагала, а… с бокала, – шучу я в собственном стиле, складывая руки на груди.
В темных глазах непонимание.
– Хочешь чего-нибудь выпить? – удивляется он. – Здесь есть буфет, но не уверен, что у них есть алкоголь.
– Нет, что ты, – скучно вздыхаю. – Я ведь… почти не пью…
Схватив за руку, Валера тащит меня в зал, в центре которого расставлены одинокие, пустые стулья.
– Пойдем. Я здесь уже все изучил. Начнем с картин по «Мертвым душам» Гоголя… А вообще, ты знаешь, что Шагал один из первых перешел от тусклых, безжизненных к ярким, насыщенным краскам?
– Нет, этого я не знала, – смотрю по сторонам в поисках аварийного выхода.
– Это течение называлось фовизмом. Очень жизнеутверждающе! – подводит меня к первой картине.
Следующие два часа мы окультуриваемся до поросячьего визга. Именно такой, похожий звук я издаю, когда, наконец, оказываюсь на улице родного города.
Мамочки!
Серое небо, грязный снег у дороги и одинокие вороны на проводах – ей-богу, ничего более жизнеутверждающего я отроду не видела.
К черту Шагала!
Валера везет меня домой. Первую половину дороги я думаю, разрешу ли ему подняться, если он предложит проводить, а во вторую – не выдерживаю и проверяю сообщения в мобильном.
«Приезжай, Лель» – там заманчиво нудит Александров.
«Пожалуйста».
«Дети хотят пиццу по твоему фирменному рецепту… С ветчиной, луком и белыми грибами».
Дети хотят….
С грибами и луком, значит?
«Отвяжись!» – пишу ему коротко и доходчиво. Чтобы понял: Оля-понимающая и Оля-бегущая к нему по первому зову давным-давно умерла навсегда.
«Будь хорошей девочкой!» – почему-то читаю я интимным Александровским полухриплым голосом.
«Илья!!!» – злюсь тут же. На себя и на него.
«Ладно-ладно… Будь хорошей бабушкой!»
«У тебя не получится сыграть ни на жалости, ни на моем повышенном чувстве ответственности. Я не приеду. Я сегодня занята» – украдкой поглядываю на Валеру.
– С утра поставила тесто для пиццы, – говорю как бы между прочим и поправляю челку. – Планирую сделать с ветчиной, луком и белыми грибами… – окончательно убиваю в себе внутреннего Александрова.
Хватит!
– Я бы с удовольствием попробовал, – Валерий тут же охотно соглашается.
«Чем это ты занята, а?»
«Не твое дело. Будь хорошим дедушкой!» – печатаю Илье вместо ответа и вновь убираю телефон.
Поднявшись в лифте, мы заходим в квартиру. Я приглашаю гостя на кухню, надеваю фартук и, пока управляюсь с нарезкой начинки для пиццы, мы мило беседуем о преимуществах нового жилищного фонда и коммунальных тарифах.
Когда раздается звонок, повсюду уже разносится теплый сырный аромат.
Оставив фартук на стуле, несусь открывать.
На пороге – о, Боже – Александров.
И внуки на том же месте – в подмышках.
– Привет, – говорит он, бесцеремонно врываясь в мою одинокую обитель.
– Оля! – радостно кричит Левик.
– Хоя! – вторит ему Лешик, болтающийся вниз головой.
– Что вы здесь делаете? – яростно шиплю на бывшего мужа, озираясь в сторону кухни.
– Просто мимо проезжали. В библиотеку, – Илья, словно охотник, пялится туда же и уже снимает ботинки. – Пацаны, поиграйте тут пока, – осторожно ставит детей на пол.
Они сразу бросаются ко мне. Обниматься.
Сердце не выдерживает. Выгонять за порог родных внуков – это уж слишком.
– Ох, дорогие мои! Сейчас я вам помогу, – устало вздыхаю и принимаюсь расстегивать теплые курточки.
К тому моменту, когда дети – уже раздетые и умытые – спокойно смотрят мультфильм в гостиной, Илья успевает расположить к себе Валеру.
– Твоя «Октавия» под окнами? – кивает в сторону двора и смотрит на меня слишком оценивающе.
Ладно.
Фартук остается висеть на стуле.
– Моя, – Валера смачно откусывает пиццу.
– Хорошая машина, – сглатывает слюну Александров.
– Вообще, это не моя, а сына. Я ему пока свой «Аутлендер» отдал… На время.
– Ясно, – кисло отзывается Илья.
– А у тебя какая?
– «Туарег» пока.
– Пока?
– Вот… продаю.
– Продаешь? – удивляюсь. – Ты не говорил.
– Так ты и не спрашивала, – Илья потирает затылок ладонью и бросает многозначительный взгляд на пиццу.
Ладно, Оля.
Подумаешь, угостишь его немного? Не убудет…
Накрываю стол перед Александровым и желаю ему приятного аппетита.
Вот кто-кто, а бывший муж умеет правильно реагировать на мои кулинарные шедевры:
– Безумно вкусно, Чума! Просто пальчики оближешь!
– Вроде как обычно, – скромно отвечаю, споласкивая противень.
– Эмм… Почему Чума? – вежливо спрашивает Валерий.
Александров намеренно молчит, чтобы ответила я, и вообще ведет себя так, будто он ревнивый муж, а не бывший десятилетней давности. Бросает гневные взгляды, нервничает.
Поворачиваю ручку, чтобы остановить поток.
Стряхиваю остатки воды в мойку и вытираю ладони о бедра, тем самым привлекая к ним внимание сразу двух пар мужских глаз.
– А это моя девичья фамилия, – легким движением отбрасываю волосы назад, тяну руку и уж слишком мило улыбаюсь Валере. – Оля Чума. Приятно познакомиться!
Глава 22. Илья
Ну, допустим… – ворчу сам с собой, провожая выплывающий из кухни, аккуратный Олин зад.
Кого-то из внуков пробило на попить.
У меня уши закладывает, будто на глубину погружаюсь.
Я ведь эти десять лет спокойно жил. Думал, что спокойно – во всяком случае как-то так. Новую семью создавать не стремился, но это не специально получилось.
Сначала, Настена была маленькой. Моя ласковая, ранимая девочка. Банально – не хотелось, чтобы она видела вторую семью. Сравнивала с нашей, обижалась на меня или, не приведи господь, ее кто-то обижал.
Потом дочь выросла, а я… уже привык. В одиночку.
Нет, если бы однажды башню снесло, как тогда, в семнадцать, когда Оля Чума – девчонка-гроза спального района с ногами от ушей – впорхнула своими длинными ресницами в мою жизнь…
Если бы также… то все может быть.
Но такого ведь и близко не было?
Десять лет прошло, как вдруг – свадьба Насти и Кирилла и какое-то вселенское ощущение несчастья, которое случилось со мной там, и платье это… Олино. Свадебное.
В голове что-то перемкнуло, случилась незабываемая ночь.
Секс… такой как раньше, когда со своей.
Это ведь ни с чем не сравнимо – своя женщина.
Как после долгой-долгой дороги домой вернуться…
В воздухе действительно приятно пахнет по-домашнему. Только один инородный элемент здесь лишний. Лишний и седой, как ночь у Шатунова. Угрюмо рассматриваю золотые очечи и бороду, прикидывая в голове, показывала ли им Оля свою сокровищницу с презервативами? Или дальше Шагала они еще не дошагали?
О том, что у Ольги Александровны сегодня рандеву я узнал два часа назад. Какая-то знакомая Алены оказалась на выставке и тут же ей сообщила. Потом Ленька позвонил, «Октавию» во дворе заприметил.
– А ты значит бывший муж? – спрашивает рохля, выпрямляя плечи.
– Почему бывший? – нагловато и недоуменно интересуюсь.
– Кхм-кхм-кмх, – он давится дарами богов.
Только продукты на него переводить, блядь.
– Шучу!
Если его здесь хватит инфаркт, Оля ведь будет из чувства вины этого киселя дохаживать.
А нам это надо? На хрен не надо.
Уминая третий кусок, словно бродячий пес, поглядываю на деревянный круг для пиццы. Там болтается последний. Как неприкаянный. Валерон мерно работает вилкой, ножом и зубной керамикой, и тоже поглядывает. На кусок-то.
Хочется сказать, чтобы варежку в этих стенах ни на что не разевал. Тут у нас полный порядок. Нам ни чужие виниры и ни причиндалы его седые никуда, слава богу, не уперлись.
У нас свои есть. Очень даже рабочие и пока еще не седые. Ни «тотал блэк», конечно, но… в общем, пусть валит отсюда.
Подобру-поздорову.
– Ну… «Кто понял жизнь, тот не жует», как говаривали у нас в морской пехоте, – поднимаюсь и внаглую забираю последний кусок с ровно-поджаренными грибами сверху, отдыхающими в ванне из сыра.
– Пицца уже закончилась? – возвращается Оля. – Валера, ты наелся? Может быть, еще? – старается быть сильно вежливой.
Я с облегчением выдыхаю.
Тех, кого Оля любит, она обычно хуесосит. Валерон – сто процентов чужой. Она с ним общается, как из своей администрации: с видимым сочувствием и снисхождением.
– Можно, Оленька. Очень вкусно, сил нет.
Давай не крякни нам тут, говорю.
– Я особо и не попробовал…
Поной еще.
Хмуро на него смотрю.
– Я тоже еще хочу, – сообщаю для проформы и отдаю тарелку. Справедливости ради – из восьми кусков шесть и так были мои, но надо так надо. Уж лучше к радикулиту панкреатит добавится, чем я Валерону уступлю. – Было бы неплохо!
На меня Чума никак не реагирует.
А нет….
Бросает строгий, даже уничижающий взгляд в стиле «чай дохлебывай и уебывай». Улыбаюсь широко. Вот это любовь! Это я понимаю! Ноль сочувствия, ни капли снисхождения к моей персоне.
Чума мягко смотрит на прединфарктника и прячет постройневшую талию за фартуком. Открывает холодильник.
– Сейчас приготовлю. Валера, может, хочешь немного вина?
Теперь я смотрю на нее сердито.
Вино? Он же за рулем.
Она его на ночь собралась оставить? Здесь?
Кровать еще после нас не остыла, как так можно?
– Откажусь, – Валерон спасает ситуацию.
– А что так? Закодирован? – интересуюсь как бы между прочим.
– Ну что вы… Проблем с алкоголем у меня никогда не было! Я ведь в вузе преподаю, человек уважаемый. Хочу составить Оле компанию. Она алкоголь не приветствует, я поддержу.
– Оля… не приветствует? – едва скрываю усмешку.
Упокой душу той настойке из облепихи, что эта непьющая прикончила за этим самым столом всего три недели назад вместе со мной.
– Александров, – шипит сквозь зубы. – Внуков проверь.
– Конечно-конечно, – удаляюсь. – Не буду вам мешать.
Покидаю парочку где-то на полчаса, чтобы остыть и привести свои мысли в порядок, а чуть позже возвращаюсь и на автомате запихиваю в себя пиццу. Оля пялится на меня так, будто насквозь видит отсутствие аппетита, но предусмотрительно молчит.
А потом прибегают внуки…
Брат-1 сразу же несется ко мне и забирается на колени.
– Пицца? – посматривает на тарелку.
Это Лев, значит. Говорливый.
Скидываю на тарелку грибы и даю попробовать. Детские ладошки крепко держат кусок, тут же мараются. Вооружаюсь салфеткой и пытаюсь пригладить непослушные, упругие кудри на макушке.
– Вкусно, Оля! – хвалит честно.
Она реагирует на это покрасневшим лицом. Похвала от внуков приятна ей гораздо больше, чем наши с седым дифирамбы вместе взятые.
– Ну, а ты… Иди ко мне, – зовет Валерий притаившегося в дверном проеме Лешика.
Испытываю что-то вроде ревности, когда косноязычный без зазрения совести несется к сопернику, и соглашается пойти на руки.
– Детям пора спать, – Оля недовольно на меня посматривает и ставит бутылочки с кефиром на стол. Снимает свой фартук и инстинктивно оглаживает бедра руками. – Пойду расправлю кровать. Вы… пока их здесь покормите.
– Без проблем, – сую бутылку Льву. – Ужин!
Лешик жадно присасывается к своей.
Мы с Валероном переглядываемся под дружное чмоканье близнецов.
Чувствую себя дебилом.
Сижу в нашей с Олей квартире, напротив седого хрена в вишневой рубашке и белом галстуке. Оба держим внуков – тоже наших с Олей. Как докатился до жизни такой?
Снова злость берет. С хрена ли он тут расселся и пиццу за уши складывает?
Лешик ставит бутылку на стол и тихо, глядя мне в глаза, произносит:
– Пи-ся!
Мы с Левиком переглядываемся.
Я… сижу.
– Пи-ся!
– Что? – Валерон не шарит за детский жаргон. – Что он хочет?
– Пи-ся!
– «Спасибо» тебе говорит, – сижу себе спокойно.
– Ах, воно оно что? Пожалуйста, Алексей, пожалуйста! – он поражается воспитанности наших внуков.
– Что там у вас происходит? – кричит из спальни Оля.
– Все в порядке, – не свожу прямого взгляда с Лешика.
– Пи-ся! – он требует еще громче.
– Пожалуйста-пожалуйста, – Валера приговаривает.
– Пи-ся? – вопросительно смотрят на меня детские глаза.
Давай, – прикрывая веки, киваю.
Тишина прерывается вскриком.
– Ой, кажется он… – Валерий резко приподнимает Алексея, но уже точно поздно.
На брюках красуется симпатичное, огромное пятно.
Теплое, наверное!
– Ц-ц-ц-ц… Как же так, Алексей! – говорю без капли сожаления.
Рядом молниеносно оказывается Чума. Она начинает причитать, как ей неудобно, носиться вокруг седого с салфетками, снимает с косноязычного мокрые штаны и сквозь все это разъяренно смотрит на меня.
А я что?
Я тут ни при чем.
Оттаскиваю сразу двоих отпрысков в ванную. Долго их купаю, но буря не проходит мимо: на выходе Оля указывается мне на дверь.
– Александров! – рявкает, сверкая глазами. – Немедленно пошел вон!
Глава 23. Илья
«За окошком снегири греют куст рябиновый, наливные ягоды рдеют на снегу» – доносится из динамиков.
Утро нового дня почти не отличается от прошлого.
Разве что сегодня гораздо холоднее.
Включаю обдув лобового стекла теплым воздухом и, постукивая костяшками пальцев по рулю, смотрю исподлобья, как по заснеженной парковке Администрации города в мою сторону направляются Оля с веселящимися внуками в смешных шапках-драконах и зимних комбинезонах в цвет.
По тому, с какой силой острые каблуки впиваются в рыхлый снег, уже могу определить: хорошего не жди. Все-таки пятнадцать лет с ней бок о бок прожили. Понять, есть ли у жены ПМС по тому, как она дышит в затылок – первое правило выживания в браке.
Вряд ли глобально что-то поменялось. Хотя… расставание совершенно точно пошло Оле на пользу. Она выглядит успешной, элегантной, ухаживающей за собой женщиной. Больше тридцати восьми бы не дал. И куда только мужики смотрят?
«Я сегодня ночевал с женщиной любимою, без которой дальше жить просто не могу» – задушевно, но уж очень выебисто поет Трофим, чем сильно раздражает.
Придерживая полы длинной шубки, Оля осматривается по сторонам и задирает острый подбородок, едва я моргаю ей дальним светом.
В прямом взгляде снова негодование и презрение. Пенсионер-то ее, который хрен обоссанный. Сбежал в субботу еще до того, как из квартиры выперли меня, и по сей день (по словам соседа Генки) не появлялся.
Хорошо мы его с Лешиком приложили.
Видимо, все еще весла сушит.
Вместе с брюками.
Выпрыгиваю из «Туарега», закрываю шею воротником и застегиваю кнопки на пуховике.
Холодно, пиздец.
– Доброе утро…
– Здравствуй, Илья.
– Ты как Снегурочка. Такая же прекрасная и ледяная…
На темных, уложенных в высокую прическу волосах красиво искрятся снежинки.
На мое активно-позитивное приветствие реагирует, как и все последние пять дней – пассивно-агрессивно.
– Как это банально! – говорит равнодушно.
Чувствую себя побитым псом.
Ее глаза блестят так, что становится еще морознее.
Даже яйца лютым холодом обдает.
Как у нее так всегда получается?
– Ну что, бандиты, едем? – спрашиваю у пацанов, крепко обнимающих мои колени.
– Едем, дед! – кричит зеленый дракон.
Значит, косноязычный в синем. Ясненько.
– Хоя! – Леша на прощание тепло обнимает свою симпатичную бабушку.
Я, как идиот, завидую трехлетнему внуку, который двух слов связать не может.
Приплыли.
Открываю заднюю дверь и, словно строительным краном, гружу по одному. Братья остаются радостно верещать в теплом салоне, а я поворачиваюсь к Оле и испытываю огромное желание с ней помириться.
Ее румянец на щеках, притягательный образ начальницы и охота разделить с ней двухдневные тяготы – манят.
Да и… твою мать.
Меньше, чем через неделю Новый год.
Артем с Полиной к тому времени точно не вернутся. Мне впервые за долгие годы хочется всей этой мишуры и хлопушек, потому что последние десять лет я особо не запаривался. Просто ставил себе ночное дежурство. Вот и весь праздник.
Моя прошлая смена с детьми прошла в гордом одиночестве.
Как и ее смена, которая заканчивается через минуту.
Пора прекратить этот идиотизм и поговорить.
Или просто потрахаться.
Я за второе.
– Это рюкзаки со сменной одеждой для детского сада, – Оля вытягивает руку.
– Хорошо, – я обхватываю холодные пальцы и… больше не выпускаю.
Она вскидывает на меня удивленный взгляд, но не пытается отнять.
– Отпусти! – говорит слишком слабо.
– Да хрен тебе, Чума!
Взглянув на горящие светом окна Администрации, резко прижимаю к себе хрупкую фигурку и, бросив детские рюкзаки на землю, крепко обнимаю.
Обхватив голову, грею ее лицо в воротнике пуховика. Шею обдает частым дыханием. А еще пахнет – пиздец. Это не духи! Клянусь! Это секс, разлитый по флаконам с распылителем. Секс в чистом виде.
Отклонившись, опьяненный слишком слабой реакцией и тотальной Олиной уязвимостью, беру цель на приоткрытые губы и соединяю их со своим жаждущим поцелуя ртом. Наши языки сталкиваются и закручиваются на резьбу.
Целоваться на морозе перед глазами мэра и трех сотен людей – не совсем то, чем я планировал заниматься в сорок три, но с первого декабря все мои планы, в целом, пошли по одному месту. Так что имею право на компенсацию.
– Илья! Ты сдурел? – чувствую, как Оля упирается локтями в грудь и быстро озирается.
Большую начальницу включает.
– Я пойду, – еще раз пытается выбраться из захвата.
– Ну чего ты обиделась, Оль? – хриплю от волнения и, крепко удерживая ладонями, глажу ее щеки большими пальцами.
– Да что на тебя обижаться? – еле ворочает влажными после поцелуя губами.
– Из-за седого этого, что ли? – грею ее нос своим носом. – Было бы из-за кого…
– Это не смешно, Александров. Ты сделал это специально!
– Что я сделал-то? Так говоришь, будто я сам на него помочился…
– Илья! Ты прекрасно знаешь, что виноват. Валерий видел: Алеша сделал это с твоего одобрения… – негодующе вываливает на меня обвинение.
Наябедничал, значит! Мутотень!
– Да что он мог видеть-то? – злюсь, скрипя зубами, и отворачиваюсь. – Пусть фары свои протрет. Или к окулисту сходит… Все-таки возраст…
– Илья! – Оля задирает голову и, обняв мое лицо, заставляет посмотреть на себя. – Что за неуважение к человеку? При чем здесь возраст? И вообще… если хочешь нормального отношения, ты должен перед ним извиниться.
– Перед кем? – зло усмехаюсь. – Горячку не пори, Оль, ага? Заработалась там совсем. Я извиняться ни перед кем не собираюсь.
– Это очень взрослая позиция, Илья! – она тоже злится. – А главное, ты подаешь отличный пример для внуков. Хорошо, что детей ты особо не воспитывал… – отталкивает меня от себя.
– Даже так?
– И ты ничем не лучше Валерия, – продолжает меня отчитывать.
– Так уж и ничем? – вот тут и я закипаю. Она нас в том числе в сексе сравнивает? Меня? С ним?
– Ничем, – говорит уже не так уверенно.
– Ясно! – открываю дверь.
– Ясно! – она запахивает шубу.
– Тогда до послезавтра!
– До послезавтра, – разворачивается и снова втаптывает каблуки в снег.
Только теперь раз в пять сильнее.
Я запрыгиваю в машину, опускаю ручник и резко срываюсь с места.
– Хоя….
– Очень… неприятная женщина ваша Хоя, – проезжая мимо, провожаю бывшую жену взглядом.
Из динамиков доносится Трофим. Уже не такой радостный.
«А рябина на снегу плачет белым инеем, как продрогшая моя поздняя любовь»…
* * *
Правду говорят, если день не задался – лучше прячься.
Следующее испытание приключается спустя десять минут. В детском саду. Мы втроем целуем закрытую дверь и читаем объявление, приклеенное на скотч: «Младшая группа закрыта на карантин по ветрянке. Утренник для здоровых детей состоится тридцатого декабря в 11.00», и несолоно хлебавши возвращаемся в машину.
Делать нечего – приходится тащить детей в Управление. Дела-то эмчеэсовские никто не отменял. У чрезвычайных происшествий ветрянки не бывает.
До середины дня более-менее удается поработать, а вот во второй у меня запланировано несколько совещаний.
Подумав, набираю в отдел кадров.
– Алена, привет! – хмурюсь, наблюдая, как Лешик рисует «Квадрат» Малевича, а Лева разукрашивает ручкой стол.
– Да, Илья Владимирович, – Ардова отвечает в добром расположении духа. У нее другого не бывает. – Как твои дела? – спрашивает чуть тише и интимнее.
– Спасибо. Все хорошо. Мне… в общем, мне нужна твоя помощь. Зайдешь?
