Текст книги "Сдавайся снова, Александрова! (СИ)"
Автор книги: Лина Коваль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава 33. Ольга
Новогодняя ночь получилась чудесной.
Такой, о которой я давно мечтала.
С веселыми поздравлениями, детским смехом и долгими посиделками на кухне.
Мама Полины сразу после боя курантов отправилась домой на такси, внуки всей гурьбой уснули, а мы вчетвером болтали на кухне. Настя с Кириллом пробыли почти до утра.
Если в отношения Полины и Артема я из-за их небольшой разницы в возрасте старалась не заглядывать, чтобы лишний раз не расстраиваться, то новоиспеченной семьей дочери, если уж говорить откровенно, любовалась.
Она так сильно напомнили мне нас в молодости, что я бесконечно ностальгировала. Александров снял пиджак, закатал рукава рубашки и, расслабленно откинувшись на спинку стула, разговаривал с Кириллом о чем-то серьезном.
Все было идеально до тех пор, пока мы не вспомнили чертов «Блэкджек».
Надо сказать, эта тема и раньше была камнем преткновения, но в этот раз, когда Илья снова начал вспоминать игру и доказывать, что я в своей жизни больше проигрывала, чем выигрывала, я еще долго держалась.
Настя закатывала глаза и умоляла Кирилла ни о чем нас не расспрашивать, но мальчик просто не понимал масштаба катастрофы.
– Хочешь сказать, я тебя никогда не выигрывала? – зло прищуривалась я.
Александров, глядя на меня с доброй улыбкой, отвечал:
– Выигрывала, конечно.
– Ну вот…
– Потому что мухлевала.
– Папа…
– Ты за кого меня принимаешь?
– Мам…
– Ладно, хватит, Оль. – Илья пожал плечами и улыбнулся мне так. Вроде тепло, но будто против шерсти погладил. – Хочешь, скажу, что выигрывала?
– Что значит «скажешь»?
– Ну хорошо, не скажу.
– Ты мне одолжение хотел сделать?
– Да ладно тебе, Лель….
– Соврать хотел.
– Я? Соврать? – нахмурившись, недоуменно переспросил. – А ты меня за кого принимаешь?
– Боже, родители! Вам под пятьдесят…
– Сорок три, – хором проорали мы, обрушив весь гнев на дочь.
– Да какая разница?
Я мечтательно вздохнула.
В мои восемнадцать я разницы тоже не видела.
А сейчас между сорока двумя и сорока тремя одно МРТ и две протрузии.
В общем, закончилось все тем, что дети уехали спать домой, а мы с Александровым разошлись по комнатам, даже не прощаясь.
И Любочка Успенская в моей голове обиделась и молчала…
***
А первого января все настроение соплями сдуло…
В прямом смысле.
Левик засопливил, Лешка добавил. Ветрянка одолела. Пришлось мириться с Александровым, ведь у нас теперь один соплеотсос на двоих. А детей трое. Слава богу, за Соломона сердце мое спокойно. Он спокойно весь день играет в своей комнате и, кстати говоря, отец о нем так и не вспомнил.
Илья, оставив нас ненадолго одних, едет к Дворцу культуры и героически освобождает мою шубу и «Тигуана» из заложников. Затем, заехав в аптеку, возвращается, помогает разукрасить внуков зеленкой и выгуливает собак.
О том, чтобы снова разделиться и назначить дежурства не вспоминает.
Питается наваристыми щами, видимо, думая, что сварены они Аленой.
Я помалкиваю и вида не подаю.
Основное веселье начинается вечером. Близнецы просто сходят с ума. Илья уводит их наверх, чтобы попытаться уложить. Проходит десять минут, двадцать, тридцать, а дети все не успокаиваются и требуют маму.
Я чисто по-женски злюсь на Полину и Артема. Ну как можно оставить таких малюток с бабушкой, которую они видели от силы раз в две недели, и дедом. Не думаю, что с ним тоже часто встречались.
Сердце мое не выдерживает: заглядываю к сыну в спальню, набрасываю на ночную рубашку Полин халат и направляюсь в гостевую.
Здесь темно и немного душно.
Под внимательным, полусонным взглядом бывшего мужа устраиваюсь с краю и проверяю температуру. Оба лба теплые, чуть больше нормы. Это значит ночь будет веселой. Как бы скорую помощь вызывать не пришлось.
Кто-то из двоих, скорее всего, Лева, тут же меня обнимает. Прикладывается к вырезу на груди головой и, вдохнув, тихо хнычет:
– Ма-ма!
– Шшшш… – не собираюсь его поправлять. – Мама-мама, – а даже подтверждаю.
Вижу, как лицо Александрова в свете тусклого уличного фонаря, удивленно вытягивается.
– Па-па, – второй малыш обнимает Илью.
Оба затихают.
– Так просто? – ворчит Александров.
Я намеренно молчу. А ты думал, Ильюша? Это тебе ни девок к сыну в дом водить.
Снова страшно на него злюсь.
Удивительно, как бывает: человек по многим параметрам одновременно близкий и за десять лет очень-очень чужой.
– Ма-ма, поцелуй, – Лев задирает голову. Глаза у него закрыты, нос темный – видимо, в зеленке. Приглаживаю непослушные антенки-волосы и целую малыша.
Лешка тоже вскакивает.
– А ну, иди сюда, – Илья награждает внука поцелуем в лоб.
– Мама и папа! – просит Лев.
– Что?
– Мацать! – договаривает Лешка.
– Можно? – с мрачной надеждой спрашивает бывший муж.
– Только если скажешь, что я побеждала.
– Блядь. Да.
– Мацать…
Ко мне тянется мужская загребущая рука.
– Только попробуй, – прикрываюсь ребенком. – Это значит «целовать»! – перевожу алешкинский язык на русский.
Упершись локтем, Илья склоняется над детьми и царапает мою щеку короткой бородой. Целует чуть выше уголка губ.
Я упрямо задерживаю дыхание, чтобы не вовлекаться.
Ну, допустим…
Для дела ведь.
К примеру, у нас в Администрации еще не то придумают. Как только над нами не изгаляются.
– Всех помацали, – командует Александров и опускает голову на подушку. – Давайте спать!
– Я пойду, – собираюсь встать, но Лева крепко меня держит. – Я ведь не могу здесь… С тобой…
Мое плечо снова накрывает тяжелая ладонь.
Ласково поглаживает.
– Пожалуйста, останься… Ты нам нужна…
Глава 34. Ольга
Засыпаем вместе. Как раньше, но с внуками.
Я прикрываю глаза и делаю вид, что не чувствую тяжести от мужской руки.
Да и дети спят беспокойно – не до фантазий.
И все бы ничего, вот только ночью у Лешеньки случается страшный приступ на фоне аллергической реакции, усиленной проклятой ветрянкой. Горло отекает, отек спускается в бронхи, мальчику становится нечем дышать, поэтому Илья с личного мобильного звонит кому-то из своих и уже через семь минут нас спасает лучший экипаж скорой помощи в Нижнем.
От предложения ехать в больницу, конечно, не отказываемся.
Правда, и здесь с бывшим мужем выступаем одной командой.
– Я поеду, Оля. – говорит Илья, натягивая куртку на футболку. – Ты оставайся с мальчишками. Здесь Лева, Соломон. Если Зайцев объявится – звони, буду решать. Ребят своих отправлю. Разберутся.
– Я и сама могу…. – отвечаю взволнованно.
– «Сама» не надо. У него вместо мозгов шарики для тенниса, с него станется.
– Хорошо… – грустно мнусь на месте.
Александров вместе с Лешей на руках в смешной шапке зачем-то сгребает меня в охапку у порога и смачно целует в губы, царапая лицо короткой бородой. Бригада скорой смущенно переглядывается, а я в смятении мну воротник его куртки, а затем всплескиваю руками и тараторю:
– Погоди, Илюш.
Снова чувствую себя его женой.
Это приятно, но спустя десять лет очень странно. Щемяще странно.
Бегу по дому с квадратным пакетом с названием розово-голубого маркетплейса.
Тапки Артема, у них с отцом один размер.
Детские тапки.
Зубную щетку с пастой – тоже детской, жидкое мыло, влажные салфетки, одежду и машинку для Лешеньки и какую-то первую попавшуюся книжку с полки Полины, на случай скуки.
На кухне закидываю уже нарезанные колбасу, сыр и хлеб. Кружку с ложкой. Воду! Надо много воды. В инфекционке она обычно кипяченная и невкусная. От нее изжога. Добиваю пакет яблоками и любимыми конфетами Ильи. Увидела «Кара-кум» в магазине, почему-то вспомнила. И взяла. Тоже почему-то.
– Вот, – выбегаю на крыльцо в одном халате.
– Простынешь, Оль… Это что?
– Вещи собрала вам.
– Вещи? Нам? – смотрит на меня удивленно. – И мне? – спрашивает так, будто отвык что кто-то может что-то там ему собрать.
– Подожди… Илья! Еще зарядник для телефона, удлинитель и тройник.
– Зарядник я взял. А остальное зачем?
– Потом спасибо скажешь, – успеваю забросить в пакет. – Ну все… Пока. – смотрю им вслед и едва сдерживаю слезы. В груди что-то обрывается, сердце неспокойно.
Провожаю карету скорой помощи и звоню Полине с Артемом. Они готовятся к последнему турниру, но не сообщить о Леше не могу. Ответственность большая.
Следующие дни проносятся в заботах о доме, детях и о собаках. Та, что светлая, скоро родит. Будет нам еще одна забота. Но ничего. Справимся.
Периодически связываемся с Ильей. Лешенька держится молодцом. Вытерпел и сбор анализов, и пять уколов, и ворчание деда. Это опять же – со слов Александрова.
Когда я в очередной вечер, вымотанная заботами и уставшая, валюсь в темноте на диван в гостиной и жму на пульт, переключая режимы огоньков на елке, звонит Александров.
– Привет, Лель…
– Привет.
– Ну вы как там?
– Живы.
– Хрен этот ушастый за Соломоном не объявлялся?
– Наташа сказала, к ней приходил. Узнал, что исчезновение сына – дело твоих рук, и ушел. Наверное, обиду затаил, Илья. Я теперь переживаю.
– Нормально все будет. Второй-то пострел как?
– Лев? У него все получше. Температуры нет, новых высыпаний не вижу. Хорошо, что Соломон уже переболел этой гадостью…
Я замолкаю и смотрю на мигающую елку.
Вроде как все обсудили. Наверное, пора прощаться.
– Поговори со мной, Оля! – просит Илья, будто услышав мои мысли. – Я скоро на стену полезу в этой одиночке.
Я улыбаюсь, потому что представляю Александрова не «в одиночке», как он говорит, а с шестью мамочками в общей палате. Это бывает очень «весело».
– У тебя хотя бы телефон есть. Двадцать лет назад, когда я лежала в больнице с Артемом, мобильной связи еще не было.
– Вообще, не представляю, чем здесь можно заниматься.
– Я положила тебе книгу…
– Спасибо… «Розалинда – королева мафии»…
– О, Боже…
– И ладно бы там про мафию было…
– Молчи, Александров.
– Это порнуха, Лель. Я здесь такому научился…
– Илья! – я хихикаю в подушку, а потом замолкаю.
– Надо будет тебе продемонстрировать.
– Боже…
В груди странное ощущение от разговора.
Вспоминаю молодость.
Тот короткий промежуток, когда детей еще не было, а мы уже были.
Илья тогда учился в академии МЧС, часто уезжал в Москву, а вечерами напролет мы вот так болтали по стационарному телефону. Обо всем на свете болтали. И хихикала я также, и краснела оттого, что Александров пошляк страшный, и какое-то чувство восторга внутри было – потому как кроме меня ему никто не нужен был.
– Я тут вспоминал разное… – голос Ильи становится серьезным. – Как Артем руку сломал. Помнишь?
– Помню, конечно… В саду у моей мамы в яму для хранения овощей грохнулся. Ему тогда сколько? Лет шесть-семь было?
– Семь. Ты как раз беременна была, поэтому в больницу с ним я поехал. Артем рентгена сильно боялся, врач его все успокаивала. Штуки разные показывала, чтобы хотя бы один снимок сделать. Я ему говорю: «Давай у меня на руках?». И мне такой фартук дали, свинцовый. А Темка спросил: «Это еще зачем, пап?».
– И ты ответил ему: «Чтоб кровью не забрызгало». И мы еще два дня не могли сделать этот чертов рентген ни в одной больниц города.
– Да. Я тогда облажался…
– Но было смешно, – улыбаюсь в темноту.
– И смех и грех – это точно.
И вновь неловкая тишина, после которой я собираюсь потихоньку прощаться, но Александров просит:
– Расскажи мне что-нибудь, Лель…
– Например?
– Что я о тебе теперь не знаю?
Я задумываюсь и упрямо качаю головой.
– Так сразу и не расскажешь. Десять лет, Илья.
– У нас еще семь уколов. Времени: вагон и маленькая тележка. Кстати, в чем ты сейчас?
– Я? – опускаю взгляд на футболку с уродливым пятном от зеленки и растянутые штаны Артема. – В полотенце. – вру безжалостно. – Недавно из душа вышла…
– Вау. А фото? Фото будет?
– Не наглей…
– Эх… нет в жизни счастья. Хорошо, что хотя бы конфеты есть. Мои любимые. И, кстати, спасибо, что щи сегодня передала. Вкусные очень…
– Это Алены твоей… – говорю небрежно.
– Вот я дурак. Видимо, на пятый день они еще вкуснее становятся.
– Умеют же люди.
– Не говори. Золотые руки они такие.…
– Александров! – злюсь.
Потому что ревную.
Надо хотя бы себе признаться.
– Думаешь, я идиот? И твои щи от чужих отличить не могу? Сложно признаться, что сделала что-то для меня?
– Спокойной ночи, Илья! – говорю убийственно спокойным тоном.
– Спокойной ночи, Оля! – он отвечает в голос.
Звонок обрывается с двух сторон.
Долго лежу в темноте.
С елкой, которая ничего не подозревает.
А потом, прихватив мобильный, тащусь в ванную комнату, снимаю одежду и завязываю на груди полотенце. Для достоверности ситуации, еще на голове тюрбан заматываю.
– Сумасшедшая! – щелкаю себя в зеркало.
«Охуенная» – односложно реагирует Александров на лучший из имеющихся снимок, но больше не перезванивает.
Я вздыхаю, выключаю в доме свет и со спокойной душой ложусь спать.
У нас еще семь уколов.
Успеем. Помиримся…
Глава 35. Илья
Холодно – пиздец.
Зацепив рабочую фуфайку, пропахшую гарью, со стула, расфокусировано осматриваю оперативный штаб, одним из замов начальника, которого вот уже три дня являюсь, и замечаю развалившегося на стуле Сан Саныча. Смешно, но работая под его началом больше двадцати лет, всегда поражаюсь, что лицо у него, как прожиточный минимум. Серьезное и унылое. Ровно такое, чтоб было понятно, что он не помер. Ни копейкой радостнее, ни на рубль симпатичнее.
– До вечера, – говорю, пряча телефон в карман.
– Иди-иди, Илья Владимирович, – отвечает нахмуренно и чешет затылок. – И отсыпайся. Три дня без сна, как тревогу объявили… Сегодня оформлю на дежурство кого-нибудь из наших.
– Спасибо, но я не жалуюсь.
Возгорание в доме престарелых началось сразу после завтрака, поэтому обошлось без человеческих жертв. Быстро всех эвакуировали, а потом почти сутки тушили. Дело имеет такой общественный резонанс, что на место вызвали все управление. Включая меня.
– Отсыпайся говорю, Илья. Основную работу по последствиям пожара сделали, стариков всех на время распределили по больницам, ребята наши теперь со зданием работают. Ты – отдыхай.
Отдыхай?
Лицо морщится само по себе.
Вспоминаю нашу с Олей «святую троицу» внуков и пару собак, одной из которых рожать на днях. На работе как-то поспокойнее было.
– После новогодних праздников уже выходи. В Управление. – совсем расщедрился на мою голову Сан Саныч.
– Ну спасибо, – говорю понуро и бреду на улицу.
Там уже сутки густыми хлопьями валит снег. Пока иду к сугробу, по очертаниям напоминающем мой «Туарег», замечаю знакомый красный «Тигуан».
Сердце екает.
За последнюю неделю мы мало общались с Олей.
Пока с Лешкой в больничке чалился – грешили переписками, как по молодости: со смехуечками, душевными откровениями и пошлостями. Потом объявили городскую ЧээС и на последний укол пришлось подмениться мамой Полины.
Было уже не до смехуечков и откровений.
А их очень хотелось.
И пошлостей тоже. Этих даже больше.
– Илья, – кричит Оля из машины и, высунувшись, машет.
Я меняю направление и иду к ней, стараясь не бежать.
– Садись, – командует она.
– Начальников развелось, – ворчу, а сам радостный, подняв воротник куртки, гребу по снегу в сторону пассажирского сидения.
В салоне пахнет сладко, воздух звонкий.
В нос бьет аромат женских цветочных духов, в глаза – то, как идут Оле аккуратный макияж, очки в строгой оправе и высокая прическа с одной темной качающейся завитушкой у красивого лица.
– Что-то случилось? – спрашиваю, зависая на стройных ножках в кожаных коричневых сапогах.
– Ничего не случилось. Дети с Натальей сегодня. Я тебя отвезу. Не стоит садиться за руль в таком состоянии. – говорит она ровным тоном и трогается с места.
Чувствую себя, как вареник, который забыли достать из кипятка. Растекаюсь и устало прикрываю глаза, замечая, что Оля незаметно морщится и опускает стекло со своей стороны.
– Воняет?
– Гарью немного.
– Надо было мне на своей ехать.
– Да ладно. Нам еще с престарелыми теперь работать, распределять их по другим домам или родственников уговаривать забрать. Я еще надышусь… – отвечает она легко.
Улыбается.
– А куда ты едешь-то? – спохватываюсь, глядя по сторонам.
Поздно. Потому что кроме нее – ничего и никого не замечаю.
Белым-бело вокруг и Оля.
– К тебе.
– Ко мне? – удивленно улыбаюсь.
Надеюсь, это то, о чем я думаю?
– Ты три дня без сна, Александров. Тебя к детям нельзя. Выспаться надо…
– Три дня без сна… – повторяю излишне грустно. – И больше месяца без секса… – сдвигаю шубу и сжимаю стройную коленку, упакованную в тонкий капрон.
– Александров, – злится Оля и с достоинством скидывает мою руку.
– Вот так всегда, – философски изрекаю и тянусь к автомагнитоле.
Включаю радио.
Там хрипит низкий, немного агрессивный голос Сергея Наговицына:
– «Городские встречи, старый мотив
Подмосковный вечер, спальный массив
Ледяные горки, крики ребят, встретил тебя
Снежные сугробы, с кедра орех
Мы стояли оба глядя наверх
Я в руке мял пачку от сигарет
"Здравствуй, привет!"
– Лешка как?
– Нормально Лешка. Ты мне скажи, зачем ему в больнице соски зеленкой измазали? Это что-то новенькое. Я при ветрянке такого еще не встречала, – ведет подбородком в мою сторону.
– Зеленкой это я его… – каюсь.
– Ты?
– Видимо, перепутал с высыпаниями.
Оля мягко смеется, а я, глядя на нее, широко улыбаюсь и чешу обросшее бородой лицо.
– А Левка как? Сол?
– Все хорошо, Илья. Я немного привыкаю быть многодетной матерью.
– Я смогу организовать… – снова домогаюсь до симпатичной коленки.
– Вот уж не надо, – мою руку второй раз скидывают.
Я, не чувствуя себя обделенным, смотрю в окно и стараюсь не заснуть под романтично настроенного Серегу:
– «Золоткой упала с неба звезда
"Что, не загадала?" "Нет". "Ну, как всегда"
Ты меня, конечно, не извинишь
А, может, все с начала, ну что ты молчишь?
Золоткой упала с неба звезда
"Что, не загадала?" "Нет". "Ну, как всегда"
Ты меня, конечно, не извинишь
Ну что ты молчишь?»
Оля умело паркуется возле подъезда.
– Зайдешь? – спрашиваю, надеясь на положительный ответ.
Она кивает. Забирает с заднего сидения бумажный пакет и сумочку, и идет за мной.
На пороге замирает и неуверенно поправляет очки.
– Что ты зависла? – спрашиваю, скидывая куртку на пол и помогая ей с шубой, под которой оказывается шелковая, белая блуза и такая тесная юбка, что у меня в штанах тоже становится тесно. В знак солидарности. – Добро пожаловать! Тут, конечно, не очень у меня чисто…
– Кухня где? – глубоко дышит и спрашивает строго.
– Там… – веду ее по коридору.
Оля озирается. Не знаю уж, что ищет, но зависает на шторах.
– Они у тебя специально «вверх ногами»?
– Не замечал, – крепко обнимаю ее со спины, прижимаясь.
Подрывается и ставит пакет на стол:
– Ты иди пока в душ, Илья. Я обед тебе накрою, а потом на работу поеду. Как с ума все сошли с этим пожаром. Вот тебе и праздники…
– Хорошо.
Уткнувшись лбом в холодный кафель, стою под потоком горячей воды и пара. Не знаю сколько. Минуту, десять или час.
Может быть, даже кимарю.
Вот так. Стоя.
Просыпаюсь от деликатного стука в дверь:
– Илюш?
Звиздец как нежно. Меня сейчас в сливное отверстие смоет.
– М-м-м?
– Ты что-то долго?
– Не могу, – смотрю в потолок и… лыблюсь.
– Что?
– До спины дотянуться не могу.
– Александров…
– Не потрешь мне спинку?
– Я? – оскорбляется.
– Она грязная… В саже… Черная вся… Лель…
– Боже! Какой ты дурак, Илья! – фыркает, но что хорошо – еще и немного флиртует – по крайней мере, чувствую так.
Уходит.
А у меня член колом. Еще одна ЧС и тут уже я сам себе начальник.
Оттого что «дурак» – ее сладким голосом.
И вообще, Оля здесь.
Здесь, бл*д*.
В этой квартире.
Ходит в своей малогабаритной юбке, стройными бедрами покачивает да шкафы открывает и шторы мои критикует.
Вот значит, для чего они нужны были?
Я ведь их лет десять даже не замечал.
Быстро домываюсь, бреюсь и обматываю бедра выданным полотенцем, игнорируя ящик с трусами. Мстя моя за то фото, отправленное в больничку, будет страшна и продолжительна.
Замираю в кухонном дверном проеме. На столе дымящиеся, злополучные щи. Видимо, все еще «Аленкины»? Я теперь их до конца жизни долбить буду?
В целом, окей.
Я готов.
Но внимание мое занимает аппетитный, аккуратненький зад. Оля, стоя на стуле, перевешивает шторы. Ладная спина напряжена, талия кажется еще стройнее.
Не жизнь, а шведский стол.
Подхожу к ней и обнимаю бедра, носом тыкаясь в ягодицу.
– Илья! – ругается моя Оленька. – Дай я доделаю. Смотреть на это не могу!
– Иди-ка сюда… – забрасываю ее на плечо и, укусив вторую ягодицу, тащу свою добычу в спальню.
Похрен на шторы. На Чээсы.
На все.
– Александров, – она шумно дышит и смотрит на меня возбужденно-осуждающе, уже лежа на моей кровати.
– Что, Александрова?
– Такое странное чувство…
– Какое?
– Что ты меня используешь для секса! – оскорбляется, но принимается расстегивать пуговицы на блузе.
– Для секса?
– Ага. – Оля нервно сглатывает. – Только как какое-то тело.
– Больно нужен мне твой секс с каким-то телом. Судом присудят, на пересуд подам…
– Илья, – она игриво смеется, а я рву узел на полотенце и выпускаю огнедышащего дракона.
– Я просто тебя хочу, Оля. Именно тебя. В спальне, на кухне… и везде.
