Текст книги "Подменная невеста графа Мелихова (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Нет, есть! – Мавка гневно топнула ногой, и речная гладь заходила ходуном. – Я чувствую её! Не все, не все ответили!

Даринка.

Мне захотелось прикрыть рукой сухие, как от долгого недосыпа, глаза.

Дурёха-прислужница, не умеющая держать язык за зубами. И что теперь? Отдать мавке её вместо Мелихова?

– Я догадываюсь, кого ты чувствуешь. – Я говорила медленно, подбирая слова. – Старая барыня не просто так узнала о твоих отношениях с заезжим барином. Но там не было умысла, это просто роковая случайность. И тот, кто по глупости совершил её, до сих пор раскаивается…

– Кто это? – Мавка белой молнией метнулась ко мне, и я невольно отшатнулась, оказавшись с ней нос к носу. – Говори!

Я упёрлась лопатками в откос: отступать было некуда. И всё же нашла в себе смелость смотреть прямо в сверкавшие зеленью глаза нежити.

– Не скажу. Больше ты никого из живых не получишь: ни этого человека, ни Мелихова. Назови другую цену или скажи, как тому человеку загладить совершённое – не расставшись с жизнью, разумеется.

Мавка замахнулась, целясь острыми ногтями мне в лицо, однако я тоже кое-что успела. Схватила ладанку, рядом с которой незаметно держала руку, и вскинула перед собой, словно щит.

Сработало. Мавка шарахнулась назад, замерла в трёх шагах от меня – сгорбленная, с хищно скрюченными пальцами и звериным оскалом треугольных зубов.

– Назови другую цену, – повторила я. – Может, есть способ, как помочь твоей душе обрести покой? Неужели это столь большая радость – веками играть камышинками, топить людей и вплетать в волосы лунный свет?

Несколько мучительно долгих секунд мы с мавкой смотрели друг на друга. Потом с её лица исчезла злобная гримаса, и мавка неторопливо выпрямилась, расслабила руки.

– У меня другое предложение, – с пугающим хладнокровием произнесла она. – Давай сыграем: кто выиграет, тот и получит что хочет. Я – оставшегося в живых предателя. Ты – покой для усадьбы. Согласна?

Глава 74

– И во что же ты хочешь сыграть?

Мне некстати вспомнились байки, в которых азарт вынуждал нечистую силу играть до самого утра, и с первыми петухами та отправлялась обратно в преисподнюю. Только бы от меня такого не потребовалось! Степень хреночувствия уже достигла такой отметки, что если бы не бодрящий адреналин, я бы пластом лежала на песке, безразличная ко всему на свете.

Мавка смерила меня оценивающим взглядом, выдержала паузу (наверняка желая помариновать) и ответила:

– А в загадки! Кто загадку отгадать не сможет, тот и проиграл!

Ну, хотя бы не наперегонки бегать и не сказки Шахерезады рассказывать. Хотя, блин, загадки? Много ли я вообще загадок знаю?

«Вот сейчас и проверим», – сумрачно подумала я.

С силой потёрла лицо и сформулировала:

– Значит, загадки. Играем до первой не отгаданной. На каждую – одна попытка. Думать можно неограниченное время. Если выигрываю я, ты немедленно и навсегда покидаешь Катеринино. Если ты…

Я замолчала, давая мавке возможность сформулировать самой.

– Если я, – отчеканила она, – ты отдаёшь мне предателя.

Ох-хо-хо. Играть на жизнь Даринки было почти так же страшно, как на жизнь Мелихова. Но вряд ли мавка согласилась бы снизить ставку, и потому мне ничего не оставалось, кроме как рискнуть.

– Отдаю тебе предателя, – повторила я и невольно содрогнулась.

Всё серьёзно. Всё просто жуть как серьёзно.

– Уговор. – Мавка вновь стремительно шагнула ко мне и протянула бледную руку.

И хотя Аристарх предупреждал, что не стоит так делать, я ответила тем же.

– Уговор.

Её ладонь была ледяной и мокрой, и я поспешила разжать пальцы, не желая держаться за неё дольше необходимого. Будь у меня возможность, вытерла бы руку, однако пришлось совладать с брезгливостью.

– Кинем жребий, кому начинать, – сказала мавка.

Сняла с головы ленту и ногтем разрезала её так, что одна часть оказалась длиннее. Затем смяла обрывки в кулак, оставив торчать только концы, и протянула мне:

– Выбирай.

Я без лишних колебаний потянула за край – честно сказать, мне было абсолютно безразлично, кто начнёт игру.

А вот мавке нет, и когда обнаружилось, что короткая лента у меня, она скрежетнула зубами. Однако спорить не стала, лишь сердито бросила:

– Загадывай!

«Честно играет», – оценила я и, не придумав в моменте ничего лучше, задала вопрос, который, если верить мифу, обеспечивал сфинксу регулярное пропитание.

– Кто утром ходит на четырёх ногах, днём на двух, вечером на трёх?

Загадка казалась мне элементарной, тем не менее мавку она заставила задуматься. И когда я робко начала надеяться, что попала в яблочко с первого выстрела, противница отрывисто ответила:

– Человек!

– Верно, – нехотя согласилась я. – Твоя очередь.

Мавка довольно оскалилась и загадала:

– Что зимой греет, весной тлеет, летом умирает, осенью оживает?

Тут я даже задумываться не стала.

– Снег. Теперь я загадываю. – Только что? – Висит груша, нельзя скушать.

Совершенно детская загадка, однако мавка вдруг вся ощетинилась.

– Жульничаешь! – выкрикнула она, меча глазами зелёные искры. – Нет такого!

Нет? То есть… А-а, блин! До лампочки Ильича хоть и рукой подать, но пока она ещё не изобретена.

Но как мавка об этом узнала?

– С чего ты взяла? – без наезда полюбопытствовала я, и противница заносчиво вскинула подбородок:

– Пустые это слова. Ничего нет за ними.

Интересненько. А если я назову ей… ну, хотя бы компьютер? Смартфон? Нейросеть? Тоже прозвучит, как абракадабра?

Впрочем, ситуация к экспериментам не располагала. И только я собралась перезагадать, как мавка рубанула ладонью воздух и заявила:

– Всё, использовала ты свою попытку, теперь мой черёд! Есть три брата родные: один ест – не наестся, другой пьёт – не напьётся, третий гуляет – не нагуляется.

И вот тут я зависла. Что за братья, кто ест, кто пьёт? Так и этак крутила фразу в голове, зябко переминаясь на песке босыми ногами. Мавка ждала, в свою очередь нетерпеливо притопывая.

«А вот не впитывал бы песок, в грязи бы уже утонули», – промелькнула мысль, и меня вдруг озарило.

Впитывает и впитывает воду – пьёт и не напьётся. Песок? Вряд ли, скорее что-то глобальное – например, земля. Но тогда «ест и не наестся» – это про огонь. А вот что гуляет? Ветер?

В реке что-то шлёпнуло – должно быть, рыба хвостом, – и я ответила:

– Это огонь, земля и вода.

Затаила дыхание и почти сразу с облегчением выдохнула, потому что мавка зло выплюнула:

– Угадала!

Итак, снова была моя очередь. И снова непонятно, о чём спрашивать. Два кольца, два конца? Что Один сказал своему сыну Бальдру, на костре лежащему? Что у меня в кармане?

– Как меня зовут?

– Что? – вытаращилась мавка. – Опять жульничаешь?

– Это вопрос, и у него есть ответ, – спокойно ответила я. – Чем не загадка?

Мавка сжала кулаки.

– Это нечестно! Откуда мне знать?

– Можешь попробовать догадаться. – Да, это было читерство, но ведь у Бильбо же прокатило. – Или сдаёшься?

В горле у мавки что-то заклокотало, и я покрепче сжала в кулаке ладанку.

– К-кар-р… Ар-р… Ир-р…

Мавка перебирала слог за слогом, и я тихо холодела: неужели сможет угадать? Каким-то одной ей ведомым образом увидит имя, отзывающееся во мне?

– Карина! – наконец выкрикнула мавка и вдруг буквально почернела, почувствовав, что ошиблась.

– Не угадала, – тихо произнесла я. – В одной букве ошиблась.

Мавка взвыла в прямом смысле нечеловеческим голосом. Бросилась ко мне – и отлетела назад, отброшенная неведомой силой. Откуда-то налетел яростный шквал, ожёг лицо ударом капель.

– Скажи, как тебе помочь! – закричала я. – Как дать покой!

И сквозь завывания ветра и шум стеной упавшего дождя, расслышала далёкое:

– Семик… В Семик помяни…

И всё исчезло. Я почти физически ощутила, как из этого место ушло… что-то. Не благое, конечно, но и не совсем тёмное. Озлобленное, глубоко несчастное, жаждущее не только мести, но и свободы от неё.

– Семик, – пробормотала я. – Хорошо, надо запомнить.

А пока надо было возвращаться, лезть на склон под проливным дождём, молиться, чтобы не сорваться…

Я медленно осела на песок, сгорбилась под молотящими по спине дождевыми струями.

Сейчас. Только чуть-чуть отдохну.

Чуть-чу…

Глава 75

Георгий не был уверен, что действительно слышал далёкий вой, тем более почти сразу на усадьбу обрушился настоящий ливень. Впрочем, и последнего хватило для острого приступа тревоги: Екатерина! В одной сорочке, босая, под таким дождём! Он сделал несколько стремительных шагов к выходу из кабинета и замер у самой двери.

Домовой сказал не вмешиваться, иначе можно всё испортить. Но ждать дальше? Терзать сердце, представляя её, больную, беззащитную, посреди тьмы и ливня?

– Проклятие!

Георгий с силой ударил кулаком по дверному косяку, и тотчас же рядом раздался радостный голос Аристарха:

– Вода отступает! Справилась Катерина!

Конечно, если смотреть на бушевавшую за окном непогоду, весть об отступлении воды звучала странно. Тем не менее Георгий поверил, сразу и безоговорочно, и не сдерживая себя более, вылетел из кабинета.

– Фонарь! – Кто невидимый буквально впихнул ему в руку «летучую мышь». – Верёвку, а то сверзитесь оба! Да плащ, плащ не забудь!

Выскочивший в холл Георгий сорвал с вешалки плащ, подхватил на плечо бухту прочной верёвки (кто её сюда положил, было очевидно) и вмиг оказался на крыльце. Не задерживаясь ни на мгновение, сбежал по ступенькам и, поскальзываясь на мокрой траве, помчался через лужайку к парку.

На обрыве никого не было.

– Катя!

Георгий опасно перегнулся через ограду, светя фонарём и пытаясь рассмотреть, что там внизу. Кажется, или он впрямь заметил на отмели что-то белое?

«Надо спускаться».

Не теряя времени, он поставил фонарь на землю, быстро прикинул, как лучше зацепить верёвку, и морским узлом привязал её к старой рябине, росшей почти на самом краю обрыва. Подёргал – надёжно, перемахнул через ограду и обвязал себя другим концом. Затем подхватил фонарь и полез вниз.

Тропку размыло так, что по ней можно было лишь скользить, как по льду. Чтобы не упасть, приходилось становиться на пучки травы и стараться держаться за всё, что только возможно. Душа Георгия рвалась вперёд, однако разум заставлял сдерживаться и спускаться аккуратно.

Если он сломает или подвернёт ногу, Кате это никак не поможет.

Но когда он наконец смог рассмотреть внизу сжавшуюся в жалкий комочек фигурку, всё хладнокровие, как дождём смыло. Позабыв об осторожности, Георгий практически съехал по глине на отмель и бросился к девушке.

– Катя!

Он коснулся её – Господи, какая же холодная! – подрагивающими пальцами нашёл на шее жилку… Бьётся! Жива! Только без сознания, но это ничего, надо поднять её отсюда, скорее принести в дом, в тепло…

– Сейчас, Катенька, потерпите немного!

Георгий сам не до конца сознавал, что бормочет, заворачивая бесчувственную девушку в плащ. Поднял её – ах, какая же лёгкая! – бросил взгляд на фонарь. Нет, не унести, ведь одной рукой придётся держаться за верёвку.

«Справлюсь», – решил Георгий. Перекинул Катю через плечо (да, грубо, но как иначе он смог бы её нести?) и начал медленный и опасный подъём.

Судьба была на их стороне. Георгий не сказал бы, сколько ушло времени, однако он сумел подняться на обрыв, не сорвавшись и не упустив свою ношу. Перебрался через ограду, торопливо отвязал от пояса верёвку и почти бегом устремился через парк и дождь, прижимая к груди самую главную драгоценность.

Ворвавшись в холл, он первым делом хотел кликнуть прислужников, однако его остановил скрипучий голос домового:

– Сдурел, что ли? Ты вообрази, что болтать станут, ежели Катерину такой увидят! Да ещё в ночь, когда вы любиться должны, а не под дождём шастать. Так что быстро тащи её в комнату – сами управимся.

И Георгий не стал спорить.

В Катиной спальне было тепло – кто-то озаботился подкинуть дров в печку.

– Сюда клади. – На полу прямо перед вошедшим Георгием расстелился небелёный холст. – Прежде надо грязь с неё смыть да обрядить в сухое.

И в дополнение к словам возле холста встали серебряный тазик с губкой на дне и кувшин.

Георгий осторожно уложил Катю на холстину, раскутал, и сердце невольно дрогнуло: какой же хрупкой и беззащитной была девушка!

– Сорочицу срезай. – Об пол негромко звякнули ножницы. – Да не робей, чай муж и жена нынче.

«Верно».

Георгий подавил некстати возникшее чувство неловкости и принялся чёткими, экономными движениями срезать с Кати грязную тряпку, в которую превратилась её нижняя сорочка.

Домовой позаботился, чтобы вода в кувшине была тёплая, а после подсунул Георгию под руку пушистое полотенце, чтобы насухо вытереть (а заодно и растереть) девушку. Во время процедуры Катя как будто очнулась, пробормотала что-то невнятное, однако глаз не открыла. Кисти и стопы у неё были ледяные, зато лоб буквально пылал жаром.

– Счас знобить начнёт, – произнёс по-прежнему невидимый Аристарх. – Обряжай в чистое, да шерстяные носки ей одень непременно! И одеял, одеял побольше.

– Надо ехать за доктором. – Георгий впервые подал ответную реплику.

– Обойдётся, – уверенно отозвался домовой. – До утра с ней побудь – лоб обтирай, отваром пои, а там и легче станет. День поспит, ночь поспит и на поправку пойдёт, вот увидишь.

Георгий не ответил. Одел Катю в поданные домовым сорочку и толстые вязаные носки, повесил ей на грудь ладанку, которую обнаружил у девушки в крепко сжатом кулаке, и уложил в кровать сразу под три одеяла.

– Следи, чтоб не перегревалась, – сказал Аристарх наставительно. – Чем поить да обтирать, счас принесу. Да и тебе сухое тоже.

«Мне?»

Георгий только сейчас понял, что тоже порядком промок, но это казалось сущей мелочью. Важнее было, что Катю, как и предупреждал домовой, начал колотить сильнейший озноб.

– Ничего, ничего, – успокаивающе произнёс вернувшийся Аристарх и наконец стал видимым. – Вот, меняй одёжу, а я за Катериной присмотрю.

Георгий по-солдатски быстро переоделся, мимоходом отметив, что всё лишнее – холстина, тазик, грязные вещи – благополучно исчезли.

«Один домовой расторопнее штата прислуги», – бледно усмехнулся он про себя и, без сожаления отбросив посторонние мысли, вернулся к Катиной постели.

Аристарх уже придвинул к кровати стул и поставил на столик большой фарфоровый чайник и чашечку.

– Так, значится, – начал он. – Как хошь, но Катерине за ночь весь отвар выпои. Утром я свежий принесу, и тоже надоть, чтоб она до вечера выпила.

– Что за отвар? – Нельзя сказать, будто Георгий не доверял домовому, однако хотел уточнить.

– Травки особые да слова заветные, – уклончиво ответил тот. – Не боись, ты сразу от него пользу увидишь. От жара капустный лист на лоб клади да тряпочку мокрую – вон, я оставил всё. Как знобить станет, укрывай, как сильно запарится – раскутывай. Я приглядывать буду, ежели не так чего, сразу скажу.

Георгий серьёзно кивнул, и тут больная вдруг завозилась и что-то забормотала.

– Катя?

Он бросился к ней, склонился и уловил прерывистый шёпот:

– Се… мик.

Семик? Георгий выпрямился, хмуря брови. Причём тут церковный… Ах да! Если ему не изменяла память, в этот день разрешалось поминать умерших не своей смертью.

– Эвона как, – протянул Аристарх, тоже разгадавший подоплёку короткого слова. – Ну, Семик так Семик. Помянет – глядишь, одной душой неприкаянной меньше станет.

– Это о мавке? – Георгий не столько спрашивал, сколько утверждал.

– О ней, – кивнул домовой. – Но до того дня ещё далече, а пока есть дела поважнее. Ими и занимайся.

Он исчез, оставив Георгия наедине с дрожащей несмотря на все одеяла Катей.

«Всё верно. Есть дела важнее».

Георгий налил в чашечку пару глотков пахнувшего травами отвара и опустился на край Катиной кровати.

– Катенька, надо выпить. Я вас за плечи поддержу, а вы пейте, хорошо?

Услышала ли она его? Может и нет, но когда её обмётанных лихорадкой губ коснулся фарфор, Катя, не открывая глаз, кое-как проглотила лекарство.

– Вот и славно. – Георгий уложил её обратно на подушку. – Чуть попозже ещё выпьете. Мы вас вылечим, Катенька, вот увидите. Мы вас обязательно вылечим.

Глава 76

Я плохо запомнила, что было после. В памяти остались жар, от которого хотелось вывернуться из кожи, и холод, от которого колотило, как от приступа эпилепсии. Чугунная голова, безумная слабость, чёрная патока забытья, куда я то проваливалась, то с трудом выплывала ближе к поверхности. Хорошо ещё, что повезло обойтись без кошмаров и галлюцинаций – наоборот, когда я начинала более или менее осознавать реальность, слышала спокойный и доброжелательный мужской голос: «Выпейте, Катенька» или «Давайте я сменю вам компресс». А ещё чувствовала прикосновения чьих-то рук – очень бережные, дарящие ощущение абсолютной безопасности.

Только одно меня смущало: почему Катенька? Я ведь не Екатерина, я… Тут обычно наступал ступор: никак не получалось вспомнить имя. Звучало в ушах утробное «Кар-р… Ар-р… Ир-р…», и сердце сжимала ледяная лапа: лишь бы не угадала!

Не угадывала, но и я сама не могла сказать, что именно было загадано. Пока однажды чёрная патока не превратилась в сон, очнувшись от которого, я не открыла глаза с осознанием: Дарина. Моё настоящее имя, спасшее глупую тёзку-прислужницу и имение Катеринино.

Тоже тёзку, если подумать.

«Забавно», – вяло подумала я. С трудом повернула тяжёлую, как пушечное ядро, голову и встретилась взглядом с сидевшим у кровати Мелиховым.

– Здравствуйте. – Придумать что-то более умное мой желеобразный мозг пока не мог.

– Здравствуйте, – серьёзно ответил Мелихов. – Как вы себя чувствуете?

Я задумалась и с толикой удивления ответила:

– Знаете, неплохо. Только сил совсем нет. А так ничего не болит… Пчхи!

Мелихов заботливо подал мне платок и с деликатностью отвернулся, пока я сморкалась.

– Спасибо. – Простое это действие едва не вогнало меня в пот. – Скажите, сейчас день?

Потому что, хотя в спальне царил полумрак, между неплотно задёрнутыми шторами была видна светлая полоса.

– Да, около часа пополудни, – подтвердил Мелихов. – Вы пролежали в горячке порядка двенадцати часов.

«Странно, что не больше», – булькнуло в голове, а язык без участия разума ляпнул:

– И всё это время вы были рядом?

Мелихов кивнул и с прежней серьёзностью напомнил:

– В болезни и в здравии, Екатерина.

– Катенька, – снова сболтнула я, чего не следовало, и на скулы Мелихова легла тень румянца.

– Вам надо выпить отвар. – Разумеется, он незамедлительно перевёл тему. – До вечера необходимо закончить весь чайник, а на ночь Аристарх принесёт ещё.

Аристарх. Что же, теперь понятно, почему я так быстро поправляюсь без капельниц и антибиотиков. Не будь у меня «домашнего врача», отхватила бы букет осложнений, начиная от цистита и заканчивая воспалением лёгких, и неизвестно, когда оклемалась бы.

Если бы оклемалась.

Между тем Мелихов налил примерно полчашки янтарного отвара и присел рядом со мной на кровать. Помог приподняться (я смутно припомнила, что такое уже было и не раз), подал чашку. Пальцы у меня пока работали так себе, и он догадливо придержал посуду поверх моей руки.

– Спасибо. – Меня вдруг повело, и я невольно положила голову Мелихову на грудь. Услышала, как бухнуло у него сердце, и утомлённо прикрыла глаза.

Катенька. И когда он успел? А ведь мы, кстати, женаты. Как это всё странно…

– Странно?

Я поняла, что последнюю фразу пробормотала вслух, и невнятно пояснила:

– То, что мы начали с того, чем обычно заканчивается.

Мелихов замер. Буквально перестал дышать, и я, чувствуя, как вновь проваливаюсь в забытьё, попыталась добавить:

– Неужели вы думали, что я устою…

И соскользнула в сон.

***

Проснувшись в следующий раз, я обнаружила возле себя не Мелихова, а Даринку, и немедленно брякнула:

– А где барин?

– Дом осматривать пошли, – без запинки доложила прислужница. – С чего-то решили, будто стену, что к реке ближе, дождями подмыло.

– Понятно. – В том числе по чьей подсказке Мелихов так решил.

Но неужели это настолько срочное дело? Или просто повод, а причина – в нашем разговоре, от продолжения (или расшифровки) которого он попросту сбежал?

Неужели я ошиблась и своим разжиженным болезнью мозгом приняла желаемое за действительное?

– Барыня, вам это, лукарство выпить.

Лекарство. Отвар Аристарха, от которого я поправляюсь со скоростью, какая не снилась и больнице двадцать первого века. И всё равно недостаточно быстро, чтобы следить за словами и не болтать лишнего.

– Да. – Мой голос прозвучал совершенно безжизненно. – Давай.

Надо скорее выздоравливать и уже на нормально соображающую голову решать, как исправлять некстати ляпнутое недопризнание.

Глава 77

Даринка просидела со мной до позднего вечера. Поила отваром, развлекала болтовнёй, когда я была склонна слушать, помалкивала, когда я задрёмывала. Принесла суп – куриный бульон с гренками, который я похлебала без аппетита. Уже на закате мне втемяшилось, что в комнате чересчур спёртый воздух, и прислужница послушно открыла окно, впустив в спальню осенние запахи, свежесть и зябкость.

– Хорошо-то как! – вздохнула Даринка, выглянув из окна. – Слава Богу, дождь перестал, а то лил и лил – никакого терпения уже не осталось.

Дождь…

– Даринка, ты ведь знаешь, что за праздник Семик?

Прислужница кивнула, немного растерявшись от моего вопроса.

– Ну да, четверг перед Троицыным днём.

– Так вот, – я смотрела на Даринку со всей настойчивостью, на какую сейчас хватало сил, – в будущий Семик пойдёшь в церковь и по всем правилам помянешь Дуню. И прощения у неё попросишь.

Прислужница захлопала блёклыми ресницами, а я, подавшись вперёд, тем же приказным тоном продолжила:

– Каждый год так делать будешь, поняла? За то, что сболтнула лишнее не в то время и не в том месте.

Даринка опустила голову.

– Поняла, барыня.

– Вот и замечательно. – Я практически упала обратно на подушки. – Пусть окно ещё побудет открытым, а я попробую подремать.

– Как скажете, барыня, – отозвалась прислужница, и я сомкнула веки.

Думала, просто полежу, однако и впрямь задремала. А выплыв из бездумной дрёмы, увидела, что Даринки в комнате нет, зато есть Аристарх, с бурчанием закрывавший окно.

– От дура-девка, от дура! – ворчал он. – Взяла и убёгла сразу. А окошко кто затворять должон, чтоб хозяйку не просквозило? Я, что ли?

– Можно было и оставить, – сонным голосом отозвалась я. – У меня одеяло тёплое.

– Три одеяла, – педантично поправил домовой. – Хотя тебе уже и одного хватит, чай не знобит.

Оконная щеколда сама собой встала на место, и Аристарх спрыгнул с подоконника. Простучал каблуками сапог по полу, ловко взобрался на стул у кровати и сообщил:

– Отвар я тебе свежий принёс, пить не забывай, чтоб завтра уже могла с постели подниматься. И душу ничем не тревожь: мавка ушла, а остальное выправится помаленьку.

Ну да, особенно наши с Мелиховым отношения.

И вдруг меня как разрядом тока прошило: он же собирался уезжать после того, как с нежитью разберёмся! А что, если пока я тут валяюсь…

– Куды ломанулась? – Аристарх стремительно перескочил на кровать, чтобы помешать мне встать. – Сказано: не тревожься! Покуда не поправишься, никто не уедет: ни муж твой, ни прислужники!

– Точно? – недоверчиво уточнила я, и домовой закатил глаза.

– Точно, точно. Им всем работы немерено – до холодов стену укрепить, чтоб по весне не обрушилась. Я ж не зря тебя с такой срочностью к мавке послал. Ещё немного, и совсем она фундамент подмыла бы.

Я медленно опустилась обратно на подушки. С одной стороны, новость о том, что со стеной всё серьёзно, – так себе. А с другой, можно не переживать, что Мелихов или Демьян с Лукой уедут по-английски.

Впрочем, прислужники бы точно зашли попрощаться, а вот граф…

– На-ка, выпей. – Домовой протянул мне чашку. – Да спи дальше, пока спится.

Я послушно пригубила отвар и спросила:

– Аристарх, а насчёт Семика правда? Если мавку в тот день помянуть, её душа освободится?

– Может, да, а может, и нет, – ответил домовой. – Смотря кто помянет, да с какими помыслами, да захочет ли она сама.

Я вздохнула.

– Надеюсь, захочет, – и допила отвар.

Отдала домовому чашку, зевнула:

– Там какое-то снотворное, что ли?

– Наговор небольшой, – не стал отпираться Аристарх. – Как не подействует на тебя – считай, здорова.

– Понятно. – Я завернулась в одеяло. – Открой снова окно, пожалуйста. Хотя бы щёлочку.

– Ладно, – пошёл навстречу домовой, – открою. Спи.

И я уснула.

Глава 78

В следующее моё пробуждение уже была ночь. Окно закрыли и шторы задёрнули; весь свет в комнате давала единственная восковая свеча на столе. Огонёк её горел высоко и ровно, освещая дремавшего на стуле Мелихова.

«Всё-таки сам пришёл. – Почти не дыша, я рассматривала его из-под ресниц. – Не прислуге поручил. Понадеялся, что просыпаться ночью не буду? Или проветрил за день голову и решил, что готов к любому разговору? А, кстати, я сама-то готова?»

Веки Мелихова дрогнули. Неужели почувствовал мой взгляд? Я поспешила сделать вид будто сплю, однако услышала хрипловатое:

– Екатерина? Не спите?

«Эх, а Катенька звучало лучше», – вздохнула я про себя. Открыла глаза и созналась:

– Не сплю. Что там со стеной? Аристарх сказал: в последний момент воду отвели.

– Отвели же, – успокоил Мелихов. – И укрепить успеем, пусть только земля немного подсохнет.

– А источник в парке? – Мне весь день хотелось спросить о нём у Даринки, однако я опасалась, что вопрос покажется странным. И потом, раз прислужница не разболтала всё сразу, значит…

– Не забил пока. Но, возможно, нужно время. Или то, что он иссяк, никак не связано с мавкой.

Возможно. А может быть, причина в том, что я лишь вынудила мавку уйти, но не освободила от существования нежитью. И надо просто подождать Семика.

– Выпейте отвар, – мягко сказал Мелихов.

Не без деревянности поднялся со стула (наверняка от неудобной позы мышцы затекли просто зверски), и я попыталась его остановить:

– Нет, пока не надо! Иначе снова усну, и мы опять недоговорим.

– Прежде чем вести какие-либо разговоры, вам надо поправиться. – Мелихов произнёс это уверенным тоном, однако носик чайника в его руках предательски стукнул о чашку.

– Для разговоров я прекрасно себя чувствую, – заверила я. – Но вообще, просто хотела извиниться перед вами.

– Извиниться? – неподдельно удивлённый Мелихов поставил чайник на стол и воззрился на меня.

– Я… – Весь день формулировала, формулировала, а как дошло до дела, все слова разбежались. – Я неправильно вас поняла. Точнее, надумала себе, чего нет, и сказала не подумав. Простите. Это ни к чему вас не обязывает, и вообще, у нас же контракт…

Я замолчала, вовремя удержав себя от глупости вроде «у нас контракт, он не предусматривает взаимно влюбляться». Заставила себя поднять взгляд на Мелихова, чувствуя себя висящей на волоске от… Чего? Подтверждения, что действительно навоображала всякого, хотя по факту между нами ничего нет, кроме фиктивного брака?

Ответный взгляд Мелихова был нечитаем до замирания сердца.

– Знаете, Екатерина, я не устаю поражаться вашему характеру, – медленно начал он. – Смелость, какую не у всякого мужчины встретишь, невероятная прямота и честность даже в самых неудобных вопросах. Там, где другая сделала бы вид, будто ничего не случилось, вы идёте на откровенность, чтобы уничтожить все недомолвки. Это достойно безоговорочного восхищения.

Подсластил пилюлю. Сейчас скажет «Но…», и мне останется всеми силами стараться не выдать своё разочарование. Пусть даже всё полностью предсказуемо.

– Единственное, что я не могу понять: почему вы решили, будто я смогу устоять перед столь завораживающим сочетанием хрупкости и силы?

Что? Он вернул мою фразу, но неужели…

А Мелихов, не иначе желая наверняка довести меня до сердечного приступа, опустился у кровати на одно колено и дрогнувшим голосом закончил:

– Вы верно сказали: мы начали с того, чем обычно заканчивается. Однако я безмерно благодарен Богу за то, что Он позволил нам пройти этот путь вспять. Я люблю вас, Катенька, и всей душой счастлив называть вас женой не по контракту, но по тому, что чувствую.

И тут меня накрыло. В носу защипало, глаза наполнились дурацкими слезами, и я самым идиотским образом всхлипнула. Немедленно спрятала лицо в ладонях, ругательски себя ругая: ну что ты за человек, Рина! Такое признание красивое, а ты ревёшь!

– Катенька! Что вы? Я сказал что-то не то?

Я немедленно замотала головой, отняла ладони от заплаканного лица.

– Нет-нет, это… Я… – Позорно шмыгнула носом и наконец-то выдала более или менее связное: – П-просто никогда не думала, что плакать от радости – это п-правда, а не красивая фраза. П-простите, так глупо…

– Вовсе нет, – твёрдо возразил Мелихов. Сел рядом со мной на кровать, бережно приобнял. – Плачь, сколько захочется, родная. А я постараюсь, чтобы это были последние слёзы в твоей жизни.

Тогда я с чистой совестью уткнулась носом ему в плечо и разрыдалась светлыми слезами счастья, буквально только что казавшегося абсолютно невозможным.

Эпилог

Сначала Георгий был против, чтобы на Семик я ехала в Кривоборье. Всё-таки на восьмом месяце трястись несколько вёрст в карете могло быть чревато. Однако я пусть мягко, но настояла на своём: это был мой долг перед Дуней и перед усадьбой – целебный источник ведь так и не забил.

– Возможно, он пересох в принципе, – напомнил мне муж. – Тот лозоходец, Данила, сказал ведь, что вода очень глубоко.

– Возможно, – хладнокровно кивнула я. – Но мы ничего не потеряем, если испробуем и такой способ вернуть воду.

И Георгий, прекрасно зная моё упрямство, всё же согласился на поездку.

Потому солнечным и тёплым днём в начале июня, я осторожно погрузилась в карету, и муж лично проконтролировал, что подушки обкладывают меня со всех сторон, как персиянскую царевну. В третий, наверное, по счёту раз осведомился, точно ли я хорошо себя чувствую и не передумала ли ехать. Я терпеливо повторила, что со мной всё прекрасно и ехать не передумала. На что Георгий подавил вздох, закрыл дверцу кареты и вскочил на коня. Раздалось его властное:

– Трогай! – и экипаж почти без рывка стронулся с места.

«Старается Тихон», – улыбнулась я. Откинулась на подушки и обратила ленивый взгляд на проплывавший за окном пейзаж.

Вот мы миновали ворота усадьбы, охраняемые неизменным Ермолаем, и двинулись дальше по знакомой дороге. Пока ещё не пыльной – лето только начиналось, и солнце не успело иссушить землю. По сторонам цвело и зеленело луговое разнотравье; в ярко-голубом небе важно плыли маленькие, плотно сбитые облачка. Георгий скакал рядом с каретой, периодически заглядывая ко мне: всё ли в порядке? Я благостно улыбалась в ответ, он ненадолго успокаивался, а после всё повторялось.

Когда карета проехала поворот на Катеринино, мои мысли переключились на деревенские дела. После того как «к власти» пришли мы с Георгием, жить крестьянам стало полегче – минимум потому, что мы не ставили целью выжимать из них последнюю копейку. Да, усадьба нуждалась в ремонте, местами капитальном (мавкино подтопление даром не прошло), однако послабления для обитателей Катеринино Георгий частично компенсировал доходами от родового Мелихово. Временная мера, которая позволяла волкам быть сытыми, овцам целыми, а нам с мужем носить почётное звание «добрых бар».