Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
Канун
Перед съёмкой с якоря я сходил на «Громкий» – посмотреть, чем «Камчатка» залатала ему полубак за сутки. Заплаты держались: шов положен внахлёст, прочеканен и закрашен суриком, и на свежей краске ещё оставались отпечатки чьих-то пальцев.
Списанных свозили последним катером. Семь фамилий я подписал накануне вечером и думал, что этим дело кончилось.
Крапивин дождался меня у трапа – стал с той стороны, где я не мог его миновать, и дороги не заступал. Левая кисть у него была забинтована по запястье и лежала в косынке; правую он поднял к бескозырке чисто: локоть на месте, пальцы вместе.
– Ваше высокоблагородие. Прошусь обратно.
– Списан, – сказал я. – Фельдшер написал: пальцы.
– Пальцы левой. – Он повернул забинтованную руку ко мне ладонью вверх, будто подавал бумагу. – Штурвал я держал правой всю ночь. И довёл.
Он вообще ничего больше не сказал – стоял и ждал, пока я найду, чем ответить. За его спиной, тремя саженями выше, начальник миноносцев переносил вес на здоровую ногу и осматривал в бинокль пустой ещё горизонт. Крапивин туда не оглянулся ни разу.
– Начальника миноносцев с осколком в бедре везут в бой, – сказал он наконец. – А меня с пальцами – на берег.
– Списан.
Я сошёл по трапу в катер и приказал отваливать.
* * *
Последняя почта догнала нас уже на ходу – у самого прохода, где катера дочищали десятую, недобранную вчера долю створа. Почтовый катер шёл наперерез, отчаянно дымя, и с него махали мешком, как флагом; принимать пришлось на малом, с рыска, и старший офицер ворчал, что почта выберет время утонуть красиво. Мешок оказался тощим – эскадра своё отписала ещё с транспортами, – но в нём, среди казённых пакетов, нашёлся серый конверт с артурским штемпелем, надписанный рукой, которую я узнал раньше, чем прочёл.
Внутри был один лист, и на листе – три строки карандашом, торопливых, без обращения, будто она дописывала на почтовой стойке, когда окно уже закрывали:
«Говорят, у вас скоро большое дело. Не отвечайте, только вернитесь. Оба кольца ждут – моё на шнурке, ваше в комоде, и им скучно врозь».
Я перечитал трижды, сложил лист вчетверо и убрал под обложку дивизионной тетради – между таблицей циркуляций и расчётом ночного залпа.
Катер ещё держался у борта, и минута на ответ у меня была. Я достал записную книжку, отвернул чистый лист и надписал его сверху её именем – дальше карандаш встал. «Вернусь» было тем словом, которого я не знал; «здоров, все живы» годилось для казённой графы и никуда больше. Я простоял над листом ровно столько, сколько мне дали, – пока с борта не крикнули, что катер отваливает.
Лист остался в книжке: надписанный, пустой.
Почтовый катер, приняв нашу исходящую, торопился к «Камчатке», а за ним закрывался и рейд. Флот выходил.
Он выходил четыре часа; ещё в апреле такой выход занял бы день. Броненосцы вытягивались двумя колоннами, между ними – транспорты и «Камчатка», крейсера раздвигались завесой, и поверх всего этого, по флангам, сновали мы – дивизион держал ближнюю дугу, и я с мостика «Сторожевого» видел весь ордер разом. Крутиков со своими катерами кланялся тралами у прохода до последнего вымпела; когда «Сторожевой» проходил мимо, он выпрямился и снял фуражку перед своей водой: она была чиста.
Эллиоты уходили за корму весь день и никак не могли уйти. Здесь дивизион учился ходить в темноте, здесь его латали, здесь он потерял шестерых и получил имя. На сигнальной горе, у вышки, толпились остающиеся – береговая команда, мастеровые с «Камчатки», ходячие из лазарета в серых халатах, – и махали нам, кто чем: бескозырками, костылями, просто руками. Крапивина я разглядел с мостика по белой косынке: он стоял с краю, у самой вышки, и махал правой. Салютовать им было не по чину и не по средствам; дьякон нашёлся первым – «Блестящий», проходя под горой, выстроил команду во фронт лицом к берегу, и весь дивизион, смена за сменой, повторил. С горы, говорят, замахали вдвое.
К полудню завеса встала по местам, и работа съела прощание: пары ровно, дистанции по своду, сигнальные вахты удвоены.
* * *
Дугу я гонял с полудня.
Ночью семафора не будет. Будут пеленги, счёт и вера в соседа.
Первый сбор – девять минут. Второй – семь.
На третьем дуга не сошлась. «Расторопный» взял семафор с опозданием на два счёта и вылез на полкабельтова. Концевые смяли интервал.
– Ещё раз.
Четвёртый – восемь минут. «Расторопный» опять поздно.
– Ещё раз.
Пятый. Сигнальщик на крыле махал флажками уже без голоса: счёт он сипел себе под нос. Я слышал этот сип. Я его не остановил.
Со «Смелого» замахали. Сигнальщик прочёл и доложил чужие слова ровно:
– «Смелый»: «Смены те же, что ночью».
Огарёв никогда не пускал семафора без шутки. Шутки не было.
– Ответ: «Понял». – Я подождал счёт. – Ещё раз.
Шестой сбор дуга взяла за три минуты сорок. Ни запроса, ни переспрошенной цифры. «Расторопный» пришёл вовремя и лёг в линию с точностью до сажени.
Он лёг на чужое место. Соседний вымпел подвинулся молча.
Я стоял на крыле и смотрел на ровную дугу минуты полторы.
– Довольно, – сказал я. – Отбой.
Сигнальщик опустил руки. Голоса у него не было до вечера.
* * *
Смотр Макаров назначил в море, на переходе: ни лишнего часа на рейде, ни парадного построения. Флот шёл боевым ордером, и флагман просто прошёл вдоль него.
«Петропавловск» вышел из головы колонны и покатился под ветер, вдоль линии, в двух кабельтовых. Команды выстроились вдоль бортов – во фронт, по-парадному, но в рабочем: Макаров запретил чистое бельё беречь на смотр, бельё берегли на бой. Сам он стоял на крыле мостика, в походном сюртуке, простоволосый – фуражку держал в руке, – и подолгу смотрел на каждый корабль, как смотрят в лица.
«Ура» началось с головных броненосцев – с артурцев, с тех, кто год назад отбивал у этой воды право на себя. Оно покатилось по линии на зюйд, корабль за кораблём, и где-то на середине линии – на «Ослябе», кажется, или уже на броненосце «Орёл» – я перестал слышать разницу. Год эти люди шли друг к другу с двух концов земли, ругались из-за угля, мерились выучкой, дразнились «дачниками» и «каторжанами», и вот теперь одно сплошное «ура» стояло над водой от головы до хвоста линии. Разницы не стало. Стал флот.
Дивизиону флагман достался последним – мы держали дугу мористее, и «Петропавловск» дотянулся до нас, когда линия уже отгремела. Двенадцать миноносцев – малый народ, нас и с борта-то видно вполглаза; но Макаров прошёл вдоль дуги так же неспешно, как вдоль броненосцев, и дивизион орал ему в двенадцать глоток – я орал со всеми, забыв, что начальникам положено беречь голос. У «Громкого», где на мостике стоял, опираясь на принайтовленный к поручню костыль, начальник миноносцев, Макаров поклонился с крыла мостика – коротко, на один счёт, как кланяются равному.
Потом на «Петропавловске» взлетел сигнал – короткий, без церемоний, макаровский: «Флоту. Хорошо. Завтра – работа». Он упал в тишину сорванных глоток.
«Суворов» отрепетовал раньше, чем сигнал дополз до хвоста линии.
* * *
После полудня меня вызвали на «Петропавловск» – сдать в штаб боевое расписание ночи.
Дело было готово ещё в Артуре: два экземпляра, подписи командиров смен, отдельным листом – опознавательные. Подписи флаг-офицер сверил за две минуты. На номере он стал.
– Вы у нас по какому разряду?
– Сводный дивизион миноносцев.
– Сводный. – Он вёл пальцем по графам прошнурованной книги, от конца к началу. – Отдельный есть. Приданный есть. Сводного нет.
За переборкой пробили склянки. Он дошёл до первой страницы, вернулся к середине, нашёл под приданными пустую строку и вписал нас туда от руки. Проставил номер. Назвал его вслух, чтобы я записал себе, и вернул мне второй экземпляр.
Десять минут, из них восемь – на номер.
У карты стоял Рощин.
– Сожгатель. – Он не обернулся. – Подойди.
Карта была его: линия, дистанции, сектора главного калибра – ни одного миноносца на ней не значилось. Он ткнул карандашом мористее, туда, где к ночи должна была лечь моя дуга.
– К темноте колонны будут не там, где нарисованы. Днём линия расстраивается всегда.
– Знаю.
– А если тебя ночью погонит на нас? – Он поднял голову. – Чем мой правый борт отличит твой вымпел от японского? Три кабельтова, темно, комендоры двенадцать часов под огнём.
– Опознавательные. Лист третий.
– Лист третий я читал. Опознавательные хороши, пока строй стоит.
Флаг-офицер поднял голову, посмотрел на нас обоих и снова опустил её к своим листам.
Ответа у меня не было. В тетради его тоже не было. Построение и час дивизиона командующий оставил «до соприкосновения».
– Это решат завтра, – сказал я.
– Завтра, – согласился Рощин и положил карандаш.
Мы постояли над картой, и никто ничего к ней не добавил; за нашими спинами ровно, без остановок скрипело перо флаг-офицера.
Второй экземпляр я убрал в тетрадь и пошёл на ют.
* * *
Выписку раздавали всем командирам отрядов: четыре листа о неприятеле, собранные штабом, гриф и номер. Я прочёл её тут же, у поручня. Ветер с борта заворачивал листы, и держать их приходилось обеими руками, прижав большими пальцами к железу, отчего читалось медленно, по строке, – как читают смету.
Цифры были биржевые, печатные: они лежали в лондонских и нью-йоркских листках. Три займа за войну – на пятьдесят два миллиона фунтов. Из каждого рубля, который эта война стоила Токио, восемь гривенников были занятыми – и добрая половина этого долга лежала в чужих банках, под проценты, которые росли с каждой нашей уцелевшей трубой. После Мукдена – армия, которой не хватило людей догнать разбитого: обученный запас вышел, в полки пошли переростки и зелень. Рис дорожал второй год; налоги подняты дважды за войну, и деревня, отдавшая сыновей, доплачивала за них же деньгами. Строку про рис кто-то из штабных переписчиков подчеркнул карандашом – дважды, с нажимом. Была в выписке и морская страница: Сасебо вторую неделю работает в три смены, доки пусты – всё, что могло держаться на воде, уже на воде; Соединённый флот принял уголь и припасы на полный радиус. Последней строкой – донесение агента из Чифу, единственное на все четыре листа не печатное: в Токио ждут одного – генерального сражения. Не потому, что верят в него. Потому что четвёртый раз занимать под флот, который прячется, не даст уже никто.
Я дочитал и некоторое время смотрел на воду. Завтрашний день был нужен им сильнее, чем нам.
* * *
– Поучительное чтение, – сказал Ставров.
Он стоял у поручня в трёх шагах, и я не слышал, как он подошёл. Под мышкой у него была одна папка – тонкая, почти пустая. Всю войну он носил бумаги охапками.
– Аркадий Петрович. Вы к штабу?
– Я от штаба. – Он посмотрел на воду, туда же, куда смотрел я. – Просился в дело. В пятый раз, Андрей Николаевич, если вам интересен счёт. Четыре раза мне отвечали, что моё дело – тыл и отчётность. Сегодня – что моё дело решит командующий.
– И чего вы хотите от боя?
Он ответил не сразу и не мне – воде:
– Места. Я вам говорил однажды: история любит стройность. Кто сам не напишет своей – тому напишут чужую. – Он повернулся, и я впервые увидел его лицо небритым: серая щетина, за сутки состарившая его на десять лет. – Завтра здесь будет писаться история, которой хватит на всех, кто до неё доживёт. Я не хочу узнать её из чужих докладов. Чужие доклады, изволите видеть, я умею читать лучше всех на этой эскадре – поэтому и знаю им цену.
Вестовой нашёл нас через четверть часа. Командующий решил: капитану второго ранга Ставрову состоять при штабе – вести журнал боя.
Я ждал, что он усмехнётся: просился в историю – посадили письмоводителем. Он не усмехнулся. Он принял бумагу, как принимают назначение на батарею, коротко поблагодарил вестового и убрал лист в тощую папку – уголок к уголку.
Журнал боя. Все наши завтрашние приказы, ошибки, потери и минуты – записанные его почерком, с его выбором слов. Я пожелал ему твёрдой руки и пошёл к трапу. У трапа он окликнул:
– Маринин. – Голос был другой, без канцелярии. – Вернитесь с вашей ночи. Незаписанных историй я тоже не люблю.
* * *
Вечером флот лёг на свою воду – ту самую, мористее Эллиотов, где банки наши и глубины наши. Ордер сжался к ночи: броненосцы двумя колоннами, крейсера в завесу, госпитальные – за горизонт, к островам, со всеми их белыми огнями. Дивизион вытягивался в дозорную дугу на вест: Того, по прокладке штурманов, обходил мористее, становясь между нами и Артуром. Нам выпадала первая боевая ночь, и ночь обещала быть пустой: Того шёл без миноносцев – его ночная рука была истрачена позавчера у наших створов.
Командиров смен я собрал в кают-компании. Второй экземпляр расписания лежал на столе номером кверху.
– Смены те же. Дуга на вест, интервалы вечерние. Опознавательные – лист третий.
– Есть.
Огарёв дождался, пока я кончу.
– А если нас к ночи вынесет на свою линию?
Под палубой ровно держали пар. Больше ничего слышно не было.
– На то опознавательные.
– Андрей Николаевич. Ночью линия будет стрелять в силуэт. А силуэт у нас с японцем один.
Он смотрел на расписание. Все смотрели на расписание.
– Построение и час дивизиона командующий оставил до соприкосновения, – сказал я. – Это решат завтра.
– Есть, – сказал Огарёв.
Застучали стулья, и кают-компания пошла к трапу.
Весь инструктаж занял три минуты. На номер у флаг-офицера ушло восемь.
Огарёв ушёл на «Смелый», насвистывая; дьякон, спускаясь в катер, пробасил себе под нос «благословясь». Начальник миноносцев с «Громкого» отсемафорил, что вторая смена готова и что костыль он приказал внести в опись корабельного имущества – «по окончании кампании сдам в целости». Флот засыпал вполглаза, не гася паров; изредка чья-нибудь кочегарка вздыхала клубом дыма в вечернее небо – и снова смолкала.
Пока солнце ещё стояло, я обошёл «Сторожевой» от тарана до кормового флага. У носового аппарата Сизов навесил на зарядные отделения замки – и, отойдя на шаг, вернулся подёргать каждый; у камбуза кок домывал котёл под завтрашнюю двойную кашу; на баке негромко спорили, чей берег красивее – вологодский или херсонский: вологодских на борту было двое, херсонский один, но херсонский был громче.
* * *
Одинцов сидел на пеленгах с вечера – сам, хотя его вахта была не первой. Чужая искра нынче не пряталась: станции Соединённого флота вели перекличку открыто, буднично, в срок. «Говорят много, – доложил он, не отнимая от уха слуховой трубки, и поправился: – Говорят спокойно. Так перед дракой разговаривают не задиры – артельные». Я записал время и силу слышимости – искра была ближе, чем вчера. Побудку второй смены я передвинул на час раньше.
Солнце садилось в чистую воду – штурманы обещали на завтра ясно, и запад стоял жёлтый, промытый, без единой помарки. Сигнальщик увидел их первым – на самом обрезе горизонта, в закатной желтизне, там, где вест.
– Дымы на весте! Много…
Он не доложил счёт. Дымы не считались. Они шли не столбами – грядой, сплошной низкой грядой, от зюйд-веста до норд-веста, словно за горизонтом медленно горела чужая страна. Того вёл всё, что у него оставалось: линию, крейсера, старьё, угольщики – весь Соединённый флот, всю Японию, сколько её держалось на воде. По чужим расчётам, читанным мною в другой жизни, этих дымов здесь быть не могло – как и наших колонн, стоявших им навстречу на выбранной нами воде.
Я поднял дивизиону сигнал первой боевой ночи и, пока фалы выбирали до места, успел подумать, что Вера просила не отвечать – только вернуться. Луна поднималась за кормой, всё ещё почти полная, и дорожка от неё стелилась по нашим кильватерам. Впереди, на весте, было темно.
Дивизион вытянулся в ночь.
Глава 17
Расписание
Ночь дивизион отстоял впустую: дуга на весте, смены по четыре часа, ни одного чужого силуэта. Того не послал вперёд ничего – нечего было посылать. К четырём утра, когда небо над остом начало отделяться от воды, Одинцов снял с трубки последнюю перекличку чужих станций и доложил, что искра стала громкой, как соседский разговор через переборку. В половине шестого дозорный крейсер Энквиста поднял на фалах то, чего ждал весь флот: «Вижу неприятеля».
Никто не побежал. По кораблям отслужили молебны – короткие, походные. На «Сторожевом» служить было некому; на баке собрались свободные от вахты, и старший из комендоров, тот грамотей, что зимой читал вслух газеты, прочёл по памяти «Спаси, Господи, люди Твоя» – не пропев, проговорив, как читают присягу. Потом боцман сказал «будя» – и бак опустел в полминуты: пары держать надо. Команда дозавтракала; кок, надевший чистое ещё с вечера, разлил чай по второму разу, не жалея сахара. Лобов драил медь так, словно от неё зависела меткость.
Обход я начал с носа и вёл медленнее, чем следовало, потому что искал, к чему придраться, и не находил: шланги лежали разнесённые и присоединённые, койки убраны в сетки ещё до молебна, а у носового аппарата стоял Сизов и трогал то же, что трогал вчера, позавчера и всю прошлую неделю. Напоследок я зачем-то поправил чехол на компасе, постоял ещё минуту, глядя, как под ветром провисает и снова натягивается пустой сигнальный фал.
Дымы на весте больше не были грядой. За ночь они разложились на колонны, и штурманы с дальномерщиками разбирали их, как чужой почерк: главные силы – одной линией, броненосные крейсера – уступом к зюйду, лёгкая мелочь – веером впереди. Того шёл на встречу, которую сам не выбирал, и шёл красиво. Миноносных же дымов в чужом ордере не было вовсе: ни завесы, ни разведки. Ночью работать предстояло только нам.
* * *
В седьмом часу «Петропавловск» заговорил флагами.
Порядок боя, о котором спорили в каютах два месяца, Макаров уложил в семь подъёмов.
Сигнальщик выкликал, штурман листал свод, мостик молчал.
– Первый! – Сигнальщик выговаривал флаг за флагом по складам.
Штурман придержал страницу большим пальцем.
– Линия. Двумя колоннами до развёртывания.
– Записал, – сказал я.
Фалы на флагмане пошли вниз. По мателотам побежало репетование.
Второй ждали минуты три.
– Головной – «Петропавловск». Вторую колонну ведёт «Суворов».
Огарёв хмыкнул. Своей строки не было.
Третий.
– Дистанция в линии.
Штурман назвал её.
Дистанция стояла артурская. Короче балтийской привычки на целый кабельтов.
– Они так не ходили, – сказал я.
– Не ходили, – согласился Огарёв.
– Год не ходили.
Теперь им предстояло весь день дышать друг другу в затылок. К полудню кто-нибудь не удержит ход. Задний нажмёт. Линия начнёт гулять.
Это я видел в Артуре.
– Так доложите, Андрей Николаевич, – сказал Огарёв.
Я не доложил.
Причина нашлась сразу и была хороша: расписание подписано, флот уже репетует, и лезть к флагману с поправкой к строю линии – не моё дело и не мой час. Причина была хороша.
Настоящая была проще. Я артурец среди балтийцев. Год объяснял всем, как надо. Восьмой подъём от себя лично – и я тот самый умник из Артура.
– Не буду, – сказал я.
Огарёв опустил бинокль.
– И не надо. Вы про навал думаете. Адмирал, я полагаю, про дым.
– Что про дым?
– Сомкнутая линия короче. – Он показал подбородком на вест, где ещё ничего не дымило. – К полудню там будет по клотик своего. С хвоста флагмана не разберут. А в сомкнутой – разберут.
Крыть было нечем. Навал никуда не девался – но крыть было нечем.
Четвёртый.
– Крейсера Энквиста – на охват хвоста.
Пятый.
– Отряды миноносцев первой эскадры. При линии.
Первой эскадры. Не сводного дивизиона. Огарёв на меня не посмотрел.
Шестой.
– Транспорты и госпитальные – на ост. Конвой малый.
Фалы опустели.
Они стояли пустые дольше, чем стояли до сих пор. Штурман закрыл свод на пальце и палец не вынул. Внизу, на юте, стихла медь под тряпкой Лобова.
Потом пошёл седьмой. Он был короткий, как выдох.
«Дивизиону – за нестреляющим бортом. Беречь ход. Ваш час – по сигналу».
– Слово в слово, – сказал Огарёв, читая фалы в бинокль. – Ни раньше, ни позже.
Я перечитал свой подъём дважды, как перечитывал когда-то первый офицерский патент. «Беречь ход» значило: вы – деньги, которые тратят один раз. Год назад я выпрашивал у штаба каждый выход; теперь мой дивизион стоял в боевом расписании флота отдельной строкой, и строка была последней. Я передал по смене: ход экономический, машины беречь, аппараты закрыть чехлами от осколков, командам – отдыхать повахтенно. Слово «отдыхать» на палубах приняли как шутку.
Флот перестраивался из походного ордера в боевой час с четвертью. Я смотрел на перестроение, в которое положил год: колонны сжимались, транспорты с «Камчаткой» оттягивались на ост под малым конвоем. Единственная заминка вышла у «Осляби»: он принимал своё место в линии со второго захода. Заминку съели за три минуты, и линия закрылась.
Одинцов, стоявший рядом, проводил «Ослябю» взглядом и сказал негромко:
– Высокий борт. Такой днём виден дальше всех.
Я не ответил – записал в тетрадь время, когда «Ослябя» закрыл строй.
* * *
Линии легли на сходящиеся курсы к девяти.
По флоту, почти разом, пошли вверх боевые стеньговые флаги – Андреевские, на обе стеньги, а где и на гафель, чтобы было чему остаться, если собьют первый. От этой белизны с синими крестами над серыми башнями у меня свело горло. На юте кто-то из комендоров молодым голосом сказал «красота-то какая», и никто его не одёрнул.
А потом сигнальщик доложил про «Микасу».
– На головном ихнем… флаг какой-то не по своду. Один, под самым клотиком.
Я взял бинокль и увидел его сам: четыре клина, сходящиеся вершинами в середине полотнища, – жёлтый сверху, красный снизу, чёрный к мачте, синий по ветру. Буква «Z», поднятая одиночно. Пальцы сами прошлись по кольцу окуляра, хотя резкость стояла верная. Я знал этот флаг. Я читал о нём в другой жизни – о том, как он взлетел над этим же кораблём в проливе, где всё решилось за один день; в той истории его потом вышивали на юбилейных платках и печатали в учебниках. «Судьба империи зависит от исхода этого сражения. Пусть каждый исполнит свой долг».
Судьба его империи действительно зависела от этого дня: вся вчерашняя штабная выписка, с её колонками и подчёркнутой карандашом строкой про рис, шла сейчас на нас в кильватерной колонне со скоростью пятнадцать узлов. Я подумал, что в этом сражении у противника флаг честнее нашего оптимизма.
– Что за флаг, Андрей Николаевич? – Огарёв не отрывался от своего бинокля. – В своде такого нет.
– В их своде есть, – ответил я ровно. – Каждому исполнить свой долг. Что-нибудь в этом роде.
– Вон оно что. – Он помолчал. – Стало быть, и у них это говорят.
Полный перевод я оставил при себе.
Сближение шло час. Дальномерщики пели дистанцию, как псалом: сорок пять. Сорок два. Сорок. Линии тянулись параллельно, никто не хотел первым ломать геометрию. Потом «Петропавловск» чуть довернул. Первый залп лёг в десятом часу – пристрелочный, с тридцати восьми кабельтовых. Столбы встали у «Микасы» перелётом; второй залп – недолёт; третий сомкнул вилку. «Микаса» ответила почти сразу, и через минуту обе линии работали всем, что доставало: гром шёл по воде толчками, как землетрясение, которому не хватает земли.
Звук дошёл до нас с опозданием и уже не уходил. Воздух над вестом уплотнился в сплошной низкий гул, и в этом гуле проступали отдельные тяжёлые удары – главный калибр держал собственный, редкий счёт. Палуба «Сторожевого» отзывалась дрожью через воду – за семь миль.
Огонь на дульных срезах, рыжие вспышки попаданий, белые стены недолётов – и всё это на семи милях фронта, в утреннем чистом воздухе, с журавлиным спокойствием манёвра. Первое попадание в наших я увидел на «Цесаревиче»: искра на кормовой башне, дым, снесённый ветром, – и башня, не переставая, продолжала свой медленный поворот.
Ответ Того пришёл не туда, куда я ждал. «Микаса» перенесла огонь со второго залпа – не по головному, по «Александру». Три залпа легли кучно. Столбы встали по обоим бортам. Четвёртый накрыл. Кормовая труба «Александра» осела в собственный дым – медленно, как подрубленная. Ход он удержал. Место в строю удержал. Я опустил бинокль. Под той трубой – котельный кожух, под кожухом – люди.
Один раз война дотянулась и до нас: чужой перелёт, шальной, на исходе, лёг в полутора кабельтовых от «Смелого» – столб встал, повисел и осыпался, и по палубам дуги простучал короткий железный дождь. Осколок величиной с ладонь ударил в чехол носового аппарата «Сторожевого», не пробив, и Сизов подобрал его, ещё тёплый, взвесил в руке и убрал в карман бушлата – без слова, как убирают задаток.
* * *
Около одиннадцати я спустился в машину, и объяснение было готово заранее, ещё на трапе: механик должен видеть начальника дивизиона, а команда – видеть, что начальник дивизиона спокоен.
Внизу войны не было слышно вовсе. Жар шёл от топок такой плотный, что глаза начинали слезиться раньше, чем ноги доходили до плит.
Отработавшие отдавали лопаты черенком вперёд, в подставленную ладонь, и ни одна топка не постояла лишней секунды. Уходящие шли к трапу по одному, держась за поручень, и лица у них были одинаковые, стёртые. Последний остановился в двух шагах: дорога к трапу лежала через то место, где я стоял. Я отступил. Он прошёл, не глянув, и полез наверх.
Заступившие стали к своим топкам без команды. Один – молодой, лица я не запомнил, запомнил лопату у него на плече – брал уголь, качался от бедра и вбрасывал в самое устье, куда положено, а не куда ближе, и на меня не оглянулся ни разу: оглянуться значило сбить счёт.
Счёт шёл на три: набрать, качнуть от бедра, бросить. Промежуток между третьим и первым был всегда один и тот же. Я простоял над ним с полминуты и поймал себя на том, что жду третьего такта, как ждут удара часов. Досчитал до двенадцати и перестал.
Старший механик подошёл сам, вытирая руки ветошью не чище рук, и, перекрикивая свои котлы, доложил, что о бое узнаёт по переговорной трубе да по звонкам машинного телеграфа и что этого ему довольно.
– В кочегарке всегда бой! – прибавил он.
Я уже поворачивался к трапу, когда он, не глядя на меня и вытирая всё ту же руку, спросил:
– Наверху-то шумно?
Наверху с десятого часа на семи милях шла по нашим чужая работа, а я стоял за нестреляющим бортом и смотрел на неё в бинокль, не имея права ни довернуть, ни выстрелить. Оттого и спустился, а вовсе не затем, чтобы меня тут увидели спокойным.
– Шумно, – сказал я.
Механик повёл ветошью в сторону трапа. Я поднялся, придерживаясь за поручень, горячий даже сквозь ладонь, и взял бинокль обратно.
* * *
К полудню я сделал самое трудное из всего, что делал за год: приказал дивизиону спать.
Смены – повахтенно, по четыре часа, всем свободным – вниз, по кубрикам, у бортов не толпиться. Ночь предстояла длинной.
Огарёв доложил честно: «Спят те, кто спит».
Я спустился в носовой кубрик посмотреть сам. Лежали по-уставному: обувь под койками, робы на крючках, руки поверх, – и не спал ни один. Головы у всех шли за звуком в одну сторону, к весту.
На верхней койке у переборки считали вслух.
– Сорок один, – сказал голос в подволок, ровно, как считают по службе. – Сорок два.
Я стоял у изголовья и уже набрал воздуху, чтобы прикрикнуть, – и не прикрикнул. Я приказал спать людям, над которыми в семи милях работал главный калибр двух флотов, и такого приказа исполнить нельзя. Отменить его я тоже не мог: отменять пришлось бы вслух, при всех, а вслух это значило бы, что я его отдал не подумав.
– Сорок три, – сказал голос.
Я дал ему досчитать до пятидесяти и вышел.
Сизов ушёл к своим аппаратам и лёг там, на решётке, подложив бушлат: не спал, но и не смотрел.
Единственным человеком на «Сторожевом», который уснул по-настоящему, оказался Гаврилов. Рулевой лёг по приказу, положил под щёку ладонь и через пять минут дышал ровно, глубоко, с лёгким свистом – под канонаду, под дрожь палубы, под чужие шаги. Вахтенные ходили мимо него на цыпочках, как мимо чуда. Проснувшись к своей вахте, он первым делом спросил не про бой – про ветер.
Одинцов принёс мне обеденную сводку сам, хотя мог прислать рассыльного. Листок был исписан его рукой с обеих сторон, и добрая половина строк перечёркнута: депеши приходили кусками, он сводил их, а потом правил поверх, когда с линии поправляли его самого.
– По порядку, ваше высокоблагородие. – Он держал листок в вытянутой руке. – Попадания с обеих сторон, счёта никто не ведёт. На чужом концевом – пожар; доложили трижды, стало быть, не примерещилось. У нас – «Александр», кормовая труба. «Цесаревич» – башня, стреляет.
– Ход?
– Держат все. И строй, и дистанцию. Адмирал дерётся на параллельных: не подпускает и не отпускает.
Я взял у него листок и прочёл сам, хотя всё уже слышал. Строки шли ровно. Ровно – это значило, что до вечера в этой сводке для дивизиона ничего не появится.
– Пожар большой?
– Не сказано.
– Чем горит?
Одинцов посмотрел на меня без укоризны, и это было хуже укоризны.
– Дальномерщик видит дым, ваше высокоблагородие. Чем горит – не видит.
Вопрос был артурский. Я вернул ему листок.
Он не ушёл. Постоял, переступил – он умел подавать главное последним:
– И вот ещё, ваше высокоблагородие. Камимуры нет. Ни одного его силуэта – ни в линии, ни на горизонте. Дальномерщики божатся.
Владивостокский отряд, стало быть, честно отрабатывал свой хлеб за тысячу миль отсюда: Камимуру держали за фалды в другом море. За нашей спиной стояли док и «Камчатка»; за его спиной не стояло ничего.
– Ваше высокоблагородие, – Одинцов помялся, что бывало с ним редко. – Команда спрашивает… наш-то час – будет?
Вопрос был законный. День грохотал без нас.
– Будет, Николай Саввич. – Я посмотрел на вест, где за дымом уже не различалось отдельных вспышек. – Наш час в этом расписании стоит последним. Так его читать и будем: не «про нас забыли», а «нами кончают».
Он ушёл к трубке повеселевшим, а я остался при своей арифметике: до заката было шесть часов, до темноты – семь, и где-то в этих семи часах лежало всё, ради чего дивизион год учился ходить в темноте. Вахтенному начальнику я оставил два приказания: будить при любом подъёме на флагмане – и в четыре пополудни без всякого подъёма. Потом спустился вниз, лёг, не раздеваясь, на койку и заставил себя сделать то, что приказал другим.
Гром сквозь борт был ровный, далёкий, как чужая гроза. Под него я и уснул.




























