Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 10
Флаги расцвечивания
Сигнал разобрали в сумерках, и он был из самых будничных: «На броненосце сломалась шлюпбалка».
Я стоял в этот час на юте «Суворова» с вечерним докладом по завесе и видел, как флаг-капитан прочёл эти четыре слова дважды. Как аккуратно, слишком аккуратно сложил бланк. Как пошёл к командующему не своим шагом.
Шлюпбалки не ломаются на ровной воде при девяти узлах – а если и ломаются, о них не доносят флагману особым сигналом, посреди телеграфного молчания, семафором через всю линию. Об этой поломке условились заранее – я понял это по лицам тех троих, что вышли потом из адмиральской каюты.
Дмитрий Густавович фон Фелькерзам, младший флагман, умер на «Ослябе» в восьмом часу вечера, не приходя в сознание.
Рожественский вышел к нам в кают-компанию сам. Постоял. Сказал негромко и очень отчётливо:
– Флаг младшего флагмана – не спускать. Эскадре – не знать. Никому: ни кают-компаниям, ни командирам отрядов. За три дня до соединения я не подниму над этой эскадрой покойника: ей идти в бой, а не служить панихиды. Кто проговорится – тому я этого не прощу и мёртвым.
Он вышел. Мы остались – семь человек: флаг-капитан, флагманский штурман, начальник миноносцев, два флаг-офицера, врач и я, случайный вечерний докладчик. Семь человек, посвящённых в то, что на «Ослябе» под адмиральским флагом идёт теперь гроб.
Никто из семерых не проронил ни слова. Флагманский штурман снял пенсне и стал протирать его платком – долго, тщательно. Начальник миноносцев смотрел в переборку. Врач стоял у двери со своим саквояжем, который больше не был нужен.
За переборкой, в адмиральской каюте, почти сразу заговорил голос Рожественского – ровный, рабочий: он диктовал вечерние приказания по эскадре. Уголь, курсы, смены завесы.
Знать не полагалось даже Небогатову – второму человеку на эскадре. Семеро на «Суворове» да экипаж «Осляби», взятый под то же слово, – вот и весь круг.
Флаг-капитан за командующим не пошёл. Он остался под лампой, которую в кают-компании не гасили с вечера, дождался, пока голос за переборкой дойдёт до расхода угля на переход, и только тогда обернулся к нам – не ко всем сразу, а поочерёдно, отыскивая глазами каждого, как отыскивают по списку, не имея списка.
– Мне велено обнести поимённо, – сказал он. – Бумаги на это не будет и быть не может, господа, а потому извольте отвечать вслух, каждый за себя.
Врач ответил первым и так спокойно, будто с него спрашивали расписку в получении спирта: сказал «слушаюсь», переложил саквояж из правой руки в левую и опустил глаза в палубу.
Дальше пошло скоро: штурман ответил, надевая пенсне; начальник миноносцев – не оборачиваясь от переборки; флаг-офицеры – один за другим, в затылок.
Флаг-капитан дошёл до меня последним и стал ждать.
Ждал он ровно столько, сколько за переборкой понадобилось, чтобы продиктовать курс, время смены завесы и распоряжение о пресной воде, – и всё это время в кают-компании было слышно, как внизу под палубой работает машина и как в графине на столе тонко позванивает пробка.
– Слушаюсь, – сказал я.
Флаг-капитан погасил лампу.
Расходились мы поодиночке, с интервалом, как с тайной сходки. Штурману предстояло чертить прокладку мимо смерти. Мне – идти на катер.
* * *
Три дня эскадра жила, не зная, – и жила хорошо, зло, с охотничьим азартом: гонка продолжалась, девять узлов держались, старики не ломались, и с каждой вахтой до точки рандеву оставалось на полсотни миль меньше.
«Ослябя» держал место в строю, высокий, трёхтрубный, и адмиральский флаг над ним никто не тронул. Утренние рапорты второго отряда подписывал теперь «за флагмана» командир броненосца – формула настолько обыденная, что никто не поднял бровь: мало ли, нездоровится его превосходительству, в его-то годы, после апрельского удара в Камрани. По утрам с него, как со всех, семафорили рапорты; сигнальщики выкликали его позывной; в кильватерных колоннах травили анекдоты про сломанную шлюпбалку – сигнал-то прочла вся эскадра.
На «Сторожевом» анекдот про шлюпбалку дошёл до кубрика к завтраку. Боцман начал было пересказывать его мне – со вкусом, с расстановкой, – поймал мой взгляд на середине и закончил скороговоркой, без соли. Весь день потом он поглядывал на меня искоса.
Наутро боцман завёл тот же анекдот снова.
Завёл при других – при Сизове, при двух комендорах, при вестовом – и рассказывал на этот раз со всей солью, с расстановкой, с показом, как та шлюпбалка ломается. А смотрел не на них. Смотрел на меня.
Я засмеялся.
Засмеялся вовремя, в том самом месте, где смеются, не слишком громко, и первым перестал, – и все засмеялись со мной, и у всех получилось настоящее.
Больше боцман этого анекдота не заводил.
Третья смена вставала на крыло уже без моего участия: Огарёв гонял новичков по теневым позывным тем же порядком, каким месяц назад учили его собственных учеников, – и по ночам за кормой стоял уже третий забор.
Врач с «Орла» вернулся к себе на второй день. Катер его проходил под нашим бортом, и мы встретились глазами. Мы не поклонились друг другу.
С дуги завесы «Ослябя» был виден мне каждую ночь – тёмная гора с одной-единственной казённой правдой наверху: флагом. Я ловил себя на том, что проверяю его чаще других кораблей, как трогают языком больной зуб. Всё стояло на месте.
Вере я в эти дни не написал ни строки – писать было некуда, почта кончилась вместе с нейтральными портами. Я разговаривал с ней без бумаги, на вахтах: докладывал ход, погоду, третью смену.
Про «Ослябю» ей я тоже не сказал. Она была в Артуре, в госпитале, за всем этим морем, и не услышала бы. Я всё равно не сказал.
Мне было чем занять молчание. Я носил свою большую тайну вторую зиму – тайну про то, откуда я знаю эту войну; рядом с ней адмиральская помещалась свободно, как складной нож в сундуке. Флаг стоит над пустотой, и все ему верят. Вся моя жизнь здесь стояла таким флагом. Разница была одна: мой пока держался.
* * *
Огарёв перебрался ко мне вечером, к чаю, – как перебирался всю дорогу от Артура.
– С «Осляби» четвёртый день никто не съезжает, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Ни катера в гости, ни офицера с оказией. Гордые стали.
Я подвинул ему стакан и сел напротив. Вестовой принёс кипяток и ушёл, притворив дверь.
– Рапорты идут «за флагмана», – сказал Огарёв. – Четвёртый день.
– Идут.
– Врачебный катер с «Орла» ходил. Я видел.
– Ходил.
Огарёв отставил стакан на середину стола. Подождал, пока пар между нами разойдётся.
– Андрей Николаевич. Я не слухи собираю.
Я налил себе чаю, которого не хотел.
– Нездоровится его превосходительству, – сказал я. – В его-то годы. После апрельского удара.
Пауза вышла короткая.
– Понятно, – сказал Огарёв.
Он взял стакан обратно.
– Уголь завтра берём? – спросил он.
– С «Камчатки». С утра.
– Плохой у них уголь. С породой.
– Другого нет.
Огарёв обхватил стакан ладонями и пить не стал.
– С породой – это шлак. Кочегары с ломом всю вахту, колосники горят. Придём к рандеву с полными ямами и сожжёнными топками.
– Придём.
И он заговорил про уголь. Про то, как в Артуре породу отбивали от угля руками. Про то, во что становится каждый узел сверх девяти. Про механиков, у которых к концу перехода делается одинаковое лицо.
Я подавал то, что полагается подавать. «Ну да». «Бывает». «Другого нет».
Так мы дошли до трапа.
– Уголь в шесть. – Огарёв уже стоял одной ногой на трапе. – Я своим скажу, что его превосходительству нездоровится. В его-то годы. После апрельского удара.
– Скажи.
Он сошёл в катер. Стакан он так и не допил.
* * *
Четырнадцатое мая началось, как начинались все дни этого похода: подвахтенные драили палубу, кок ругался с баталером из-за солонины, с «Камчатки» через воду доносился весёлый перестук клепальных молотков – мастеровые с рассвета латали «Блестящего». Я вышел на мостик до подъёма флага и долго смотрел на этот мирный распорядок.
В восемь утра эскадра подняла стеньговые флаги расцвечивания.
Годовщина Священного коронования – девятая. Молебен служили по большим кораблям разом; над сорока палубами в пустом сером море встало разноцветное полотняное цветение, неуместное и упрямое, и «Камчатка» рядом с побитым «Блестящим» тоже расцвела, как мастеровой, нацепивший праздничный картуз поверх фартука.
С «Николая» по тихой воде доносило пение – у стариков были лучшие певчие эскадры, и тропарь шёл над серым морем от корабля к кораблю, как передают огонь.
У нас читать было некому – читал тот, кого назовёт командир.
Я вышел к строю, чтобы назвать Одинцова, и назвал себя.
Одинцов стоял вполоборота ко мне, готовый, уже с тем лицом, с каким выходят читать, – и я видел, как он понял, что читать будет не он, и как ничего не спросил.
Строй стоял вдоль правого борта, от аппаратов до кормового флага, в чистых форменках, на палубе, ещё тёмной после утренней приборки; над ним висели поднятые в восемь утра флаги, а с «Николая» через две мили уже шло пение, и вступать надо было под него – не раньше и не позже.
– Шапки долой, – сказал я.
Читать надо было обыкновенное – то самое, что на этом флоте читают каждый день:
– «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы…»
На этом слове голос у меня сел.
Не пропал – ушёл вниз, в горло, как уходит на морозе. Слова эти я знал лучше расписания вахт – и не мог достать из себя ни звука.
Строй ждал. С «Николая» через воду шло чужое пение, и по нему было отлично слышно, насколько я отстал.
– «…благоверному Императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», – сказал Сизов.
Сказал негромко, в палубу, не поднимая головы, – так подсказывают на экзамене, когда подсказывают не другу, а старшему. Я подхватил с его голоса, договорил вслух и дочитал всё остальное сам, ровно, до конца, и дальше первой шеренги ничего не ушло.
Потом я надел фуражку.
– По местам, – сказал я. – Первой вахте заступать.
Строй рассыпался. Сизов ушёл к аппаратам и сразу нашёл себе дело: снял чехол с левого и стал вязать его заново.
Я подошёл и стал рядом.
– Сизов.
– Ваше благородие. – Руки его продолжали вязать.
Чехол был увязан правильно и в первый раз.
– Крепи.
– Есть крепить.
Я отошёл к борту и попробовал про себя, одними губами: «победы».
Вышло. На пустой палубе, без строя, вышло.
Одинцов заступил на вахту сам, без напоминания, и до восьми склянок докладывал ровно положенное: пеленги, ход, дистанцию до мателота. Цифры без запинки. Про молебен он не спросил ни тогда, ни после.
* * *
В полдень в кают-компаниях поднимали бокалы. У нас шампанского не водилось с Артура – подняли чай. И тут Огарёв извлёк из бумажника сложенную вчетверо газетную вырезку – ту самую, английскую, из Чифу, месячной давности; он, оказывается, возил её с собой от самого выхода.
– «Адмирал Того с главными силами занял позицию, надёжно прикрывающую Корейский пролив, – прочёл он с наслаждением, по-актёрски. – Компетентные лица в Токио выражают уверенность, что русская эскадра будет встречена и разбита на подходах к Владивостоку, как то диктует военная необходимость и география». – Он сложил вырезку и поднял стакан. – За государя – стоя. И отдельно, господа, – за географию.
Пролив, где нас ждали, лежал в шестистах милях под ветром – пустой, со всеми своими минами и пристрелянными плесами.
Одно лишь портило праздник, и об этом не говорили вслух: рандеву было назначено на тринадцатое. Шли вторые сутки сверх срока – море впереди молчало.
На «Блестящем», стоявшем у борта «Камчатки», расцвечивание поднимали на временной стеньге, наскоро поставленной мастеровыми вместо сбитой, – и подняли первыми на эскадре, раньше флагмана. Никто не делал этому замечания.
Этот день я знал наизусть задолго до того, как он наступил. Знал по числам, по часам, по чужим страницам, читанным в другой жизни: что должно было начаться в этих числах мая в том проливе, чем кончиться, сколько флагов расцвечивания к вечеру стало бы боевыми и сколько боевых – пошло бы на дно вместе со стеньгами. Весь день я сверял пустой горизонт с той памятью, как сверяют вылеченную руку со старым рентгеновским снимком, – и горизонт был чист.
А без четверти два пополудни руки мои сами собой легли на планширь. Стоял на мирном мостике, под флагами расцвечивания, и ждал залпа, которого не будет, по расписанию, которого здесь не существовало.
К вечеру флаги расцвечивания спустили. Обычным порядком, со спуском солнца, под горн.
Никто, кроме меня, не слышал в этом горне ничего особенного. И слава богу.
* * *
Дымы на норде открылись пятнадцатого, после полудня, – я как раз стоял на «Суворове» с докладом по третьей смене.
Много дымов. Сигнальщики докладывали наперебой. Одинцов на «Сторожевом», как потом выяснилось, считал вслух. Пять. Восемь. За восемь – стена, не разберёшь. Ходовые, густые, широким фронтом – так дымит не отряд. Так дымит флот.
Эскадра сыграла боевую тревогу – спокойно, без горячки: три ночи учений давали себя знать. По стеньгам пошли боевые флаги. На «Ослябе» они поднялись со всеми вровень, до места. Завеса вытянулась навстречу дымам. Телеграфная рубка ловила воздух.
И воздух заговорил. Сильная станция, близко, работала открыто, размеренно, безо всякой оглядки. Телеграфист «Суворова», принимавший её, вдруг заторопился, начал писать, порвал ленту, стал писать снова.
Первое слово вопроса было наше. Кодовое, из артурского свода, из зимних добавлений – из тех, что мы с Макаровым увезли в двух пакетах на юг.
Свои? Или Того, взявший наши своды с какого-нибудь пленного журнала, спрашивал нашим голосом – как спрашивал когда-то я его огнями?
– Ответа не давать, – сказал Рожественский, когда я взлетел к нему на мостик. – Пока не увидим глазами.
– Глазами – это моя работа, ваше превосходительство. Дозвольте: моё звено. Подойду на видимость, опознаю по силуэтам. Наши своды могли взять с бумагой. Наши обводы с бумагой не возьмёшь.
Рожественский смотрел на норд. Потом на меня.
– Идите. Опознаете своих – дадите две белые ракеты. Опознаете чужих… – он не стал договаривать. – Ход, лейтенант. Не жалейте машин: сегодня можно.
Катер домчал меня до «Сторожевого» за семь минут – рекорд похода. У трапа уже ждали. Одинцов с картой. Боцман с рапортом о парах. Сизов просто так – стоял и смотрел на норд, как в очередь за своим. Огарёву с Вельским я отсемафорил уже с борта: «Идём смотреть первыми». «Сторожевой» разворачивался на норд, когда я скомандовал в машину «самый полный» – впервые за весь поход этими словами.
Машина пела на пределе. Корпус дрожал крупно, по-живому. Сизов без приказа стоял у аппаратов. Одинцов прирос к дальномеру. Сорок минут такого хода – и дымы на норде начнут распадаться на мачты и трубы.
Навстречу нам из-за горизонта поднималась стена дыма.
Гаврилов положил руль, выровнял – и вдруг сказал, не оборачиваясь, тихо:
– Либо дошли, ваше благородие. Либо всё.
– Держи на дымы, Гаврилов.
Глава 11
Рандеву
Сорок минут «Сторожевой» бежал на норд так, что заклёпки пели.
Позади, за кормой, лежала в готовности вся эскадра, и ей предстояло узнать от меня одно из двух слов. Впереди росла стена дыма, и с каждой милей наша тройка всё глубже входила в чужую – или свою – дистанцию огня.
Труба у моего плеча свистнула на двенадцатой минуте.
– Мостик.
– Правый упорный греется, ваше благородие. – Механик кричал снизу, из своего грома, но выговаривал ровно, по одному слову. – Лью масло. Прошу полный вместо самого полного.
Я прикинул. Полный – это на два узла меньше. Два узла на сорока минутах – это две мили. Две мили – это силуэт, который я разберу не сейчас. Потом.
А «потом» – если там Того – начнётся с его залпа.
– Держать самый полный.
Труба подышала.
– Есть держать самый полный.
Я вернул крышку на место. Внизу подшипник грелся дальше. Наверху никто не спросил, о чём труба.
Гаврилов держал на дым. Руки его лежали на спицах мёртво. Сизов сидел на корточках у аппарата, спиной к железу, и щурился на норд. Одинцов не отходил от дальномера. Он даже не менял ноги.
Соль на обвесе слежалась коркой. Я потрогал её. Отдёрнул руку и потрогал снова.
Ветер шёл в лицо тёплый, свой, ходовой.
На флангах уступами держались «Смелый» и «Расторопный». Они шли на моём ходу. Про упорный подшипник на «Сторожевом» они не знали.
Двадцатая минута. Стена стояла.
Двадцать восьмая. Стена росла.
Механик больше не свистел.
Дымы росли. Распадались. Из серой стены выступили мачты – много, лесом; потом трубы; потом корпуса начали отделяться от воды, и Одинцов у дальномера заговорил – скороговоркой, глотая уставные формы:
– Труб – две у головного… мачты – две… – Одинцов вёл счёт вслух, как ведут лот на малых глубинах. – Башни в оконечностях… идут строем фронта… нет – кильватер, разворачиваются… ваше благородие! У головного завал бортов! Французский завал, внутрь!
Завал бортов не подделаешь ни сводом, ни флагом. Так во всём Жёлтом море строен один корабль – «Цесаревич». А за ним, уступом, уже вылезала из дыма знакомая до последней заклёпки тень с башнями по-крейсерски – «Баян», наш «Баян».
– Свои! – Одинцов сорвался на мальчишеский альт и не устыдился. – Свои, ваше благородие! Первая эскадра!
– Обе белые. Пошёл!
Ракеты ушли в серое небо парой – раз, два. Я считал секунды. На пятой с головного корабля чужой… нет, своей колонны – взлетели две белые в ответ.
А потом третья. Зелёная. Не по своду – по нашим зимним добавлениям, где одиночная зелёная значила одно: «учение окончено».
Макаров узнал нас раньше, чем мы дали ракеты.
Следом, уже по-штатному, замигал прожектор: позывные, отзыв, позывные.
На мостике «Сторожевого» никто не закричал «ура». Гаврилов на руле шумно выдохнул и перекрестился, не снимая рук со спиц. Сизов у аппаратов сел, где стоял, на банкет. Одинцов смотрел в дальномер, хотя смотреть в него больше было незачем.
С флангов уже семафорили «Смелый» и «Расторопный» – вперебой, ломая очерёдность. Огарёв слал что-то длинное; Вельский – одно слово, повторённое трижды. Я не стал одёргивать никого.
Я поднял рупор – голос завёлся не с первого раза:
– Сигнальщику. Эскадре, открытым текстом: «Дошли».
Что творилось в эти минуты на сорока кораблях за нашей кормой, мне потом рассказывали десять человек десятью разными словами. У нас на мостике было тихо.
* * *
Эскадры сходились три часа. Погода стояла на редкость смирная; даже зыбь улеглась.
Первая шла с норда долгой кильватерной цепью: семь броненосцев – «Цесаревич» головным, «Петропавловск» под флагом командующего флотом, «Ретвизан», «Победа», «Пересвет», «Полтава», «Севастополь», – и «Баян» мористее, сторожем даже сейчас: год блокады не выбил из него дозорной привычки. Их борта носили артурскую зиму: заплаты по железу, свежий сурик поверх старых ожогов, несмываемую тень пожаров у казематов. Побитые. Домашние. Свои.
Вторая встречала их с зюйда чёрной океанской колонной: новые башни «бородинцев», высокие борта, обросшие ватерлинии, океанский поход в каждом шве. Я видел, как на балтийских мостиках офицеры передавали друг другу бинокли, разглядывая заплаты первой эскадры.
Между колоннами легла полоса тихой воды шириной мили в полторы, и через эту полосу с обеих сторон покатилось «ура» – не парадное и не по команде, вразнобой; оркестр на «Суворове» заиграл встречный марш, сбился, начал снова.
«Петропавловск» вышел из строя и прошёл контркурсом вдоль всей второй эскадры – медленно, вплотную, так, что с его мостика можно было разглядеть лица на наших. На крыле мостика, у самого обвеса, стояла невысокая плотная фигура в белом – и по тому, как разом взревели головные «бородинцы», было ясно: узнали. У среза борта, там, где год назад чинили пробоину от той самой мины, весенняя краска лежала чуть светлее старой – как шрам, который загорел меньше щеки.
С «Баяна», когда он проходил траверзом, по вантам и надстройкам густо махали бескозырками: там служили те, с кем мы год делили один рейд, одни ночи и один сухарь. Шлюпок не спускал никто – война.
«Сокол» вышел из артурской колонны и пошёл вдоль нашего борта, и когда полоса тихой воды между нами сжалась до полутора кабельтовых, я взялся за рупор.
Лобов взял рупор у меня из рук, упёрся животом в обвес, набрал воздуху так, что спина у него стала шире на ладонь, и прокричал через воду, поверх «ура», которое шло уже по всему горизонту и никого в отдельности не касалось, поверх обоих оркестров и поверх собственного нашего хода, вот что:
– Шлюпбалку левую починили⁈
С «Сокола» ответили немедля:
– Новую ставили в феврале! Твоя гнилая была!
– Моя, – согласился Лобов.
– Уголь как⁈
– Кардиф! – Лобов подумал и добавил: – Второй сорт!
С «Сокола» засмеялись – двое или трое, не команда, и оттого слышно было каждого в отдельности. «Сокол» уже отставал, и последнее, что успело дойти оттуда, было не «ура», не «здравствуйте» и не имя государя, а фамилия – одна, кинутая вопросом. О человеке, о котором там не знали ничего с прошлой осени. Лобов поднял рупор и ответил в него одно слово. Я его не расслышал и переспрашивать не стал.
И только «Ослябя» шёл в этом празднике особняком – высокий, трёхтрубный, с адмиральским флагом на мачте, – и те немногие, что знали правду, старались на него не смотреть.
Когда колонны выровнялись, на «Петропавловске» подняли сигнал по обоим флотам разом – короткий, из трёх флагов, и его разобрали без сводов: «БЛАГОДАРЮ».
Лобов стоял рядом со мной без фуражки.
– Год, ваше благородие, – сказал он. – Год мы к ним… они к нам… – Он махнул рукой и надел фуражку не сразу.
* * *
На «Суворов» меня вызвали к четырём – и я впервые увидел их рядом.
Каюту для встречи отдали адмиральскую, на «Суворове» – Макаров прибыл катером, без свиты, с одним флаг-офицером, и по трапу поднялся так, что фалрепные не успели подать рук. От построения он отмахнулся на ходу – потребовал сразу карту. В каюте пахло остывшим чаем и сургучом; чай, поданный к его приходу, так и простоял нетронутым по обе стороны стола.
Макаров постарел за эти два месяца: борода стала белее, тяжелее легли веки. Но по адмиральской каюте он ходил, как по своему мостику, и Рожественский, неподвижный у стола, следил за ним и не садился первым. В собственной каюте.
– Письмо ваше, Степан Осипович, я прочёл дважды, – сказал Рожественский вместо приветствий. – Отвечать не стану. Вы были правы в обоих пунктах, а на такое не отвечают – с таким живут.
– На то и рассчитывал, – сказал Макаров.
О чём было письмо, не узнал ни я, ни, полагаю, кто-либо ещё.
Потом Рожественский сказал о Фелькерзаме – коротко, вполголоса, как докладывают о потере из вахтенного журнала. В каюте стало тихо; за переборкой, далеко, оркестр доигрывал встречный марш.
Макаров снял фуражку. Постоял – секунд десять, глядя куда-то за переборку. Надел.
– Флаг оставить, – сказал он. – Довоюет флагом.
Теперь тайну несли восемь человек и один мёртвый.
Меня они заметили одновременно – я стоял у двери, держа папку с дозорными кальками, отдав положенное и ожидая отпуска. Взгляд Рожественского прошёл по мне и остановился на поясе.
– Лейтенант. – Он смотрел на саблю. – Знакомый клинок. Я видел его на поясе хозяина – в семьдесят восьмом, сразу после батумских дел. Мы были тогда моложе вашего.
– Сабля по руке? – спросил Макаров, не оборачиваясь, будто речь шла о шлюпочном хозяйстве.
– По руке, ваше превосходительство.
– Носи.
Рожественский перевёл взгляд с сабли на Макарова и обратно. Больше он о клинке не спрашивал.
– Ваш проводник, Степан Осипович, – сказал он, – довёл эскадру так, что счёт потерь похода я могу продиктовать по памяти. Шесть человек и один вымпел под заплатой – на восемь тысяч миль военного моря. Его завеса с завтрашнего дня прикрывает оба флота.
– Оттого и послал его, – сказал Макаров. Он уже разворачивал карту. – Садитесь оба.
Уже склоняясь над картой, он достал из кармана свой карандаш – красный, сточенный до половины, – и поставил жирную точку там, где сходились сейчас два флота. Рядом, в полудюйме, стояла другая красная отметка, штабная: кружок у Шантунга, который я видел неделю назад, – след пальца, проверявшего, не сотрётся ли. Теперь их было две, и между ними не оставалось моря.
* * *
Совет был короток.
– Флот один, – сказал Рожественский первым, до карты. – И командующий у него один. Я привёл эскадру, Степан Осипович. Принимайте.
– Принимаю.
К вопросу больше не возвращались. Из штабных к карте допустили пятерых; Ставров, я заметил, в это число не вошёл. Он стоял в приёмной у переборки, очень прямо, и что-то дописывал в свою папку, не заглядывая в неё.
Карта легла одна на двоих. Угля у объединённой армады оставалось на три недели маневрирования.
– Он придёт, – сказал Макаров, и палец его лёг на карту между Цусимой и Шантунгом. – Теперь ему некуда деваться: пока мы вместе и в море – Япония не провезёт на материк ни солдата, ни снаряда. Мы ему поперёк дыхания. Он придёт – или задохнётся.
– Придёт, – согласился Рожественский. – Вопрос – где.
– А вот это, Зиновий Петрович, впервые за войну выбираем мы.
Они склонились над картой, два тяжёлых старика, и заспорили сразу.
– Эллиоты. – Карандаш Макарова встал у островов. – Ближе к дому.
– К вашему дому, Степан Осипович.
– К нашему. Док в двенадцати часах хода. У него ближе Сасебо дока нет. Мой подбитый уйдёт чиниться. Его подбитый уйдёт домой.
– Подбитого сперва надо сделать.
– Ночью и сделаем.
– Ночью. – Рожественский смотрел на карту, не на него. – Там каждая банка считана. Вами. Год считали. Мои её не видели ни разу.
– Оттого и поведут их мои.
– Поведут. Куда?
Макаров не ответил сразу.
Рожественский положил ладонь мористее – широко, всей кистью, накрыв воду разом.
– Здесь. Чистая вода. Ни берега, ни отмели, ни ночи под островом. Пятнадцать вымпелов в одну линию. Он выходит на дистанцию – и он у меня весь, от головного до концевого.
– И вы у него весь.
– И я у него. У меня башен больше.
– У вас башен больше, а узлов меньше.
Рожественский не стал спорить: узлов было меньше.
Макаров наконец сел. Сел тяжело, боком, не отпуская карандаша.
– И этой разницы ему хватит, Зиновий Петрович. Он возьмёт вам голову. Будет бить головных по очереди. Ваш хвост пойдёт следом и будет смотреть.
– На чистой воде голову так не берут.
– На чистой воде берут только так. – Карандаш стукнул по Эллиотам. – Он идёт туда, где вода за него. Всегда шёл.
– Он идёт, куда прикажет уголь.
– Уголь у него дома.
– Уголь у него дома, а бой ему нужен здесь. – Рожественский снял руку с карты. – Остров ему не нужен, Степан Осипович. Ему нужны мы. Он придёт туда, где мы.
– Значит, выберем, где мы.
Они замолчали оба. Одновременно.
– Лейтенант.
Я не сразу понял, что это мне.
– Лейтенант. – Макаров не обернулся. – Ночная видимость у Эллиотов в июне – сколько?
Меня втянули в спор справочником, на полминуты. Я отвечал обоим сразу и смотрел в карту, чтобы не выбирать, на кого смотреть.
– В ясную лунную ночь миноносец берут глазом с восемнадцати кабельтовых. В пасмурную – с восьми. В дождь – с четырёх. Мгла от воды ложится под утро и держится до солнца.
– Откуда цифры? – спросил Рожественский.
– Считали, ваше превосходительство. Осенью, у Эллиотов.
Обе пары глаз на секунду сошлись на мне.
Меня спросили. Меня спросили при Рожественском. И я добавил от себя половину фразы:
– Восемь кабельтовых, ваше превосходительство, – это значит, что ночью у Эллиотов мы найдём не его, а друг друга.
– Цифры, лейтенант.
Макаров не поднял головы от карты и не повысил голоса.
Я замолчал. Папка под локтем стала тяжелее, чем была минуту назад.
– Восемь кабельтовых, Зиновий Петрович. Слышали? В пасмурную – восемь. – Карандаш вернулся на Эллиоты. – На восьми ваша линия слепа. На восьми зряч я.
– На восьми, Степан Осипович, ваши миноносцы его сами не найдут. Их надо навести. Значит, всё равно линия.
– Значит, всё равно линия. Только моя вода.
Потом обо мне забыли.
Я услышал начало – «у Эллиотов…», «нет, мористее, где ему не помогут берега…» – и не услышал конца: меня отпустили к отряду, и место будущего боя осталось там, в каюте, между двумя парами старых рук на одной карте.
* * *
Я сошёл с «Суворова», когда закат уже лёг на воду. Сигнальные фалы флагмана работали не переставая: флоту – ордер, курс, места; завесе – три смены, дуги на весь горизонт. Катер шёл к отряду долго, четверть часа между двух флотов, и всё это время я сидел на кормовой банке, положив папку на колени, и смотрел, как закат идёт по бортам с норда на зюйд: сперва он лёг на артурские заплаты, потом на чёрные океанские борта «бородинцев», а когда солнце ушло под воду, все сорок с лишним кораблей на этой воде сделались одинаково серыми.
На «Сторожевом» механик ждал меня у трапа. В руках он держал дивизионную ведомость поломок – ту, что раз в неделю уходила наверх.
– Правый упорный, ваше благородие. Прихватило. Переборка с заливкой.
– Ход?
– Полный дам. Самого полного не дам до утра.
– К утру?
– К утру дам.
– Чем?
– Своим. Шабрить всю ночь. Четверо.
Он ждал, держа ведомость у бедра. Просить он больше ничего не стал.
– В дивизионную вписывать? – спросил он наконец. – Или своими средствами?
Счёт похода – шесть человек на восемь тысяч миль – Рожественский помнил наизусть. Считали его по таким вот ведомостям.
– Своими средствами.
– Есть своими средствами.
Он сунул ведомость под мышку и полез в люк, к своим четверым. Правый упорный в неё не попал.
В третью смену этой ночи я свёл сборные звенья – артурский «Сокол» ведущим, балтийские «бэшки» и артурские дозорные вперемешку, – и развести их по дугам надо было до темноты, а книги у них были разные: артурцы держали зимние добавления школы, балтийцы – балтийскую привычку.
Первый же сигнал «Сокола» на разводку встал у крайней «бэшки» колом: она отрепетовала половину, замолчала и подняла запрос – то есть честно доложила на весь горизонт, что не поняла. До темноты оставалось сорок минут.
Повторять по букве с «Сокола» не стали. Их сигнальщик – фамилии его я так и не узнал – вылез на крыло мостика, поднял руки над головой и показал ими то, чего нет ни в одном своде: сперва на левую дугу, потом за собой. Двумя движениями, крупно, как показывают в шлюпке гребцу, который не слышит из-за ветра.
«Бэшка» переложила руль раньше, чем отрепетовала.
Первая эскадра втягивалась в общий ордер поотрядно, старики Небогатова уступали ей место с торжественностью, которой от них не требовал никто; «Баян» встал к завесе – сторожить сторожей.
У себя в каюте я снял с переборки отрядную карту – ту, с одной-единственной точкой в Жёлтом море, к которой мы шли от самого Артура: через Чифу и лавку без вывески, через шаньдунскую завесу, через уголь мёртвого «Манджура», через камраньские сутки и минную банку Ван-Фонга. Я сложил её по старым сгибам и убрал в стол.
«Сторожевой» занял своё место на левой скуле строя. С мостика было видно, как в сумерках по всей воде, до горизонта и за него, встают тени русских кораблей – без единого огня, одним курсом. Пятнадцать броненосцев. Крейсера. Завеса в три смены.




























