Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– Перенесите в журнал охоты, – сказал я. – Той средой. Вашей рукой.
Одинцов не сказал ни «есть», ни «я говорил». Взял оба журнала и сел переписывать.
Пятого раза не будет. Я записал это в журнал охоты – одной строкой, рукой, которая держала перо хуже, чем у Одинцова.
Глава 26
Последняя миля
Торг в Портсмуте шёл быстро – так быстро, что газеты не поспевали за собственными прогнозами.
В той моей жизни там торговались почти месяц: спорили о контрибуции, делили Сахалин по параллели, вставали из-за стола и садились обратно. Здесь всё уложилось в девять дней, и каждый день телеграф приносил по уступке – чужой. Торговаться японским уполномоченным было нечем. Наши, сколько можно было судить по депешам, вели себя просто: не требовали лишнего и не отдавали взятого.
Условия проступали одно за другим, как проступает фарватер в расходящемся тумане. Я подкалывал телеграммы в журнал охоты, к минным делам.
Биржи отвечали на каждую статью договора ростом русских бумаг, и о нашей блокаде, месяц назад «стеснявшей свободу мореплавания», теперь писали как о «примере сдержанной силы».
У конторы газеты на Пушкинской с утра стояла очередь – за листками, которые печатали дважды в день; мальчишки выкрикивали заголовки на трёх языках; в госпитале Веры, писала она, раненые заставляли сиделок перечитывать депеши по два раза – «не веря не новостям, а себе». Эскадра читала газеты вслух, по кубрикам и кают-компаниям. Каждая телеграмма о новой статье договора встречалась, как попадание: сдержанным «ну вот» по-офицерски и коротким гулом по-матросски. Петербургские газеты, дошедшие с опозданием на две недели, уже чеканили фразы для истории; лучшую приписывали кому-то из свиты уполномоченного: «Он вёз в кармане войну – привёз мир». Про того же человека когда-то писали иначе.
* * *
А у нас была своя последняя миля.
Привычки, которые мы взяли с кунгасом, легли на карту, как ложатся пеленги: грузу последнюю милю он не сопровождает – значит, груз передают; передают там, где лодке можно стоять, не отвечая на вопросы, – значит, рыбачья пристань; из пристаней на этом берегу жила одна – при деревушке за мысом, где скупщик «ночной рыбы» держал вторую лавку. Мины со взятого кунгаса были последними из его запаса или нет – мы не знали.
Засаду ставили с берега и с воды разом, и не на него – на груз. Неделю пара пластунов из охотничьей сотни, одолженных у коменданта, жила в камнях над пристанью, считая лодки: комары, роса, сухари без дыма и полная невозможность шевелиться от заката до рассвета, потому что деревенские собаки слышали больше часового. Неделю дозорная пара лежала ночами в дрейфе за мысом, без огней, по-садковому, и несла на воде то же самое, с поправкой на зыбь.
Восьмую ночь я отстоял сам. От меня там ничего не зависело, но семь ночей подряд я посылал ждать других, и к восьмой уже плохо понимал, чего именно жду.
Дрейфовали за мысом без огней, развернувшись к берегу бортом, чтобы силуэт лежал на воде плоско и не резал слабого зарева над деревней. Роса садилась на леера с полуночи и к трём часам стояла на них каплями в палец длиной; сукно на плечах набирало её и отдавало холодом до самого рассвета. Зыбь шла с юга – старая, пологая, оставшаяся от чужого шторма, – и на ней миноносец кланялся так медленно, что качку слышала не голова, а желудок. За семь ночей мимо мыса прошло семнадцать лодок, и семнадцать раз сигнальщик докладывал шёпотом одно и то же: рыбак, сети, идёт под берег.
Джонка пришла в начале третьего, с юга, и бинокля мне не понадобилось: она садилась в зыбь всем корпусом, а не носом.
– Ваше высокоблагородие, – сказал командир дозорной пары, не отнимая бинокля от глаз. – Уйдёт же.
Уходила. Считал я не её, а то, что за нею: возьму джонку – возьму перевозчика; возьму перевозчика – деревня узнает к утру; узнает деревня – не придёт мастер, а придёт вместо него кто-нибудь другой, через месяц или через год, и не сюда, и не при мне.
– Пусть уходит, – сказал я.
Она села у пристани глубоко и ушла к рассвету высоко. Между тем и другим от пристани в деревушку снесли четыре ящика – длинных, знакомого размера. Я считал их с воды по одному и на четвёртом додумал то, чего в моих раскладах не было: эти четыре я только что, своей рукой, под расписку собственной догадки впустил в море, и, если мастер не придёт, у меня не останется ни описи, ни объяснения – останется счёт, который выставят рыбаки, паромы и наши же тралящие катера, когда война уже кончится.
Спать я не ложился. В четыре на мостик пришла смена, я отдал ей бинокль, спустился к себе и раскрыл журнал охоты на чистой странице. К подъёму флага страница была та же.
* * *
Брали на девятую ночь, при передаче.
В кунгасе лежали четыре ящика. Те самые. Я пересчитал их с воды, пока подходили.
Стрелять было нельзя. Ни нам, ни им. Одна пуля в раму – и нет ни шлюпок, ни пластунов, ни мастера. И деревни нет.
Две шлюпки вышли из-за мыса. Вёсла обернули парусиной с вечера. Уключины набили ветошью. Гребли вполлопасти. Всплеска не было – было шипение.
Пристань стояла на глубокой воде. За то её и выбрали: гружёный кунгас подходил к сваям и не садился на грунт. Под сваями было черно.
Пластуны сняли часового на тропе. Не убив: увязав. Окликнуть он не успел.
Кунгас отвалил. Осел на корму. Пошёл вдоль свай.
Мы подошли с двух бортов сразу.
Кто-то в кунгасе двинулся к рамам. Загребной оставил весло и поднял винтовку.
Я взял ствол рукой. Придавил вниз. Он посмотрел на меня. Опустил.
Борта сошлись. Дерево о дерево, глухо, в парусину. Кунгас качнуло. Ящики не сдвинулись – принайтованы.
Тот, кто шёл к рамам, дошёл. Стал на колено. Руки ушли под ящик, к найтовке.
Матрос с носовой банки прыгнул поперёк борта – всем весом, без команды. Взял его в обхват вместе с руками и повалил на ящики.
Возились молча. Оба знали, на чём лежат.
Растащили втроём. У матроса на скуле наливался след каблука. У того из носа шла кровь, и он вытирал её плечом: руки ему уже держали.
С камней зажглись два фонаря.
Бежать было некуда.
Он не побежал. Стоял в кунгасе между рамами – немолодой, сухой, в тех самых тяжёлых сапогах, – посмотрел на фонари, на борта, на воду и сел на банку, как садятся в конце длинного рабочего дня. Когда его поднимали к нам, он оступился на трапе, и Одинцов – Одинцов, у которого этот человек убил лодочников, минировал фарватеры и полтора года стоял костью в горле, – машинально поддержал его под локоть. И сам посмотрел на свою руку.
* * *
Имени он не назвал. Бумаги при нём были на троих разных людей, все три – настоящие на вид и поддельные по сути, и он не настаивал ни на одной. По-русски понимал, по-английски говорил свободно, с той же тщательностью, что и его коллега с «Микасы»; на вопросы о себе отвечал молчанием и ждал следующего вопроса.
Допрашивали его той же ночью и всё следующее утро – на «Сторожевом», в кают-компании, при мне, Одинцове и переводчике; конвойным он был не нужен.
Начал Одинцов, с груза.
– Спросите его: война кончается. Может, уже кончилась. Кому предназначались эти четыре ящика?
Переводчик перевёл. Пленный выслушал, глядя на переводчика, а ответил мне – без заминки:
– Он говорит: подряд был оплачен вперёд. Ещё в июле. Он отрабатывал оплаченное.
– Кем оплачен, – сказал Одинцов. Не спросил.
Переводчик передал. Пленный дослушал и не ответил.
Одинцов записал в тетрадь одно слово и подчеркнул его дважды.
Потом положил перед ним на стол лист – опись: «Расторопный», двое обожжённых, перелом ключицы; лодочники Чифу, по фамилиям, сколько их знали; Ван – отдельной строкой. Пленный прочёл весь лист, не пропуская. Потом попросил карту.
Карту принесли нашу, рабочую – в пятнах, с наколами циркуля. Он развернул её сам, обеими руками, повернул к себе Пудуном и попросил карандаш. Одинцов подал свой.
Ставил он не подряд и не по берегу – по порядку своей работы: крест, потом отступал глазом и ставил следующий. У Пудуна, у створов, у кромок. Между третьим и четвёртым остановился, подержал карандаш на весу и сдвинул четвёртый на полкабельтова мористее. Против каждого писал число мин, глубину и дату. Почерк был писарский, ровный.
Крестов вышло двенадцать.
Я знал девять.
Три лежали не у створов и не у кромок, а на чистой воде, где нам искать было незачем: там пока не ходил никто – там пошли бы после войны. Я раскрыл журнал охоты на числах, которые он написал против этих трёх. Против первого у меня стояло «без результата, туман». Против второго – «без результата». В третью ночь дозорная пара стояла у Пудуна. Я поставил её туда сам.
Вопрос у меня был один, и я задал его через переводчика: как.
Он выслушал и ответил коротко; переводчик передал, подбирая слова:
– Вы читали то, что он показывал. Он тоже вёл журнал. Вы в нём есть.
Одинцов принимал карту молча и с описью; он год ходил этими фарватерами. На банке у Пудуна – той, зимней, первой – он задержал карандаш и посмотрел на пленного долгим взглядом; пленный выдержал его и наклонил голову на четверть.
– Почему? – спросил я его через переводчика.
Он ответил. Негромко, глядя на свои руки, и переводчик перевёл, подбирая слова:
– Он говорит: мины – как долги. Пусть по ним заплатит опись, а не дети.
Я смотрел на его руки – в трещинах и несмываемом сурике, том самом, из банки в описи.
– Спросите его, – сказал я переводчику, – тот человек в Чифу, зимой. Лодочник Ван. Его лодка.
Перевод был короткий, ответ – ещё короче. Переводчик помолчал, прежде чем передать:
– Он говорит: да. Он говорит: это был приказ, а приказы тогда ещё были. И он говорит, что помнит лодку. Он помнит все лодки.
Я записал в журнал охоты время взятия, число ящиков и три строки допроса. Моя работа кончилась этой ночью, у этой пристани, и кончилась чисто: без единого выстрела, живым – все, включая часового на тропе.
Его сдали в Артур под конвоем, с описью, картой и всеми тремя бумагами. Что с ним будет, не знал никто: война кончалась, а он проваливался между законами – не военнопленный, не пират, не уголовный. Комиссия, ещё не разъехавшаяся, приняла его с видимым интересом. Карту трёх неизвестных банок в тот же день передали тралящим катерам – работы им хватало до зимы.
Пятой встречи не случилось – случилась первая: полтора года мы знали друг друга по почеркам.
* * *
Мир подписали двадцать третьего августа, под вечер по портсмутскому времени, – у нас было утро двадцать четвёртого, и телеграмма пришла к подъёму флага. Сигнальщик, приняв её с поста, донёс до мостика бегом и вручил, задохнувшись, без слов.
Макаров собрал командиров на «Петропавловске» – не совет уже, а чтение. Флаг-капитан читал условия по пунктам, стоя, по телеграфному бланку, и никто не садился, хотя стульев хватало. Аренда Квантуна с Артуром и дорога – за Россией. Корея – вне чьих-либо сфер, под собственным правительством, с выводом всех иностранных войск. Сахалин – целиком русский: высаживаться на него было некому и не на чем. Контрибуции – нет. После каждого пункта он делал паузу, как делают на молебне, и в паузах слышно было только вентилятор. На «пленные – домой, обеим сторонам» бланк кончился; флаг-капитан сложил его вчетверо и разгладил сгиб ногтем.
Больше читать было нечего. Флаг-капитан посмотрел на Макарова, и Макаров встал.
– Господа. Война кончена. – Он обвёл нас взглядом, задержавшись, мне показалось, на каждом. – Год назад нам было нечем её кончать. Всё, что легло сегодня на бумагу, вы возили на палубах – углём, торпедами, вахтами и людьми, которых мы отдали. Помните цену. Не позволяйте никому – газетам, Петербургу, самим себе – рассказывать, что это было легко.
Он помолчал и добавил другим голосом, будничным:
– Приказ по флоту будет к полудню. До полудня – свободны.
Приказ по флоту, вышедший к полудню, был по-макаровски короток: благодарность экипажам; блокадные линии снять по ратификации; дивизиону – передать западный пролив крейсерам и следовать в Артур.
Никто не двинулся. Потом дьякон – не командир «Блестящего», а корабельный, настоящий – начал вполголоса «Тебе Бога хвалим», и его подхватили, вразнобой и не в лад.
Артур узнал к полудню. С рейда салют не слушали, а считали: над батареей вставал дым, а толчок доходил по воде с опозданием, и каждый выстрел приходил дважды – сперва глазом, потом в грудь. Двадцать один раз.
* * *
К спуску флага с госпитального катера поднялся на борт Гаврилов – худой, стриженный, с бумагой о выписке и осколком на шнурке поверх тельняшки. Доложился по форме: «Рулевой Гаврилов из лазарета прибыл». Боцман принял у него сундучок молча, а штурвал – торжественно, двумя руками, как передают икону.
– Живой, – сказал кто-то на шкафуте.
Гаврилов взялся и первым делом переложил руль с борта на борт. Влево пошло сразу: он выбирал спицы через верх, широко, всей рукой, и перо в мёртвой воде шло тяжело, но шло.
Вправо он взялся иначе. Не через верх – снизу, коротко, по одной спице, подбирая правое плечо к боку и доворачивая корпусом. Осколок на шнурке качнулся и лёг обратно на тельняшку. До упора он дошёл, но дошёл дольше.
Боцман смотрел на штурвал и не смотрел на руку.
Считал я своё: дивизион в Артуре, ходу до утра не будет, перекладывать руль некуда и незачем – значит, пусть перекладывает сейчас, пока некуда. Я ничего не сказал и не снял его с руля. Гаврилов поставил руль прямо, доложил и остался стоять у штурвала.
Вечером в кают-компании «Сторожевого» Огарёв поднял единственный за войну тост, который я запомнил дословно: «За тех, кто дожил. И за тех, кем дожили». Выпили стоя. Потом сели, и старший офицер, помявшись, задал вопрос, который держал в зубах весь флот от Артура до Владивостока:
– Ну что, Андрей Николаевич. По домам?
Я посмотрел в иллюминатор – на рейд, где стояли одиннадцать вымпелов с «Расторопным» на подходе.
– По местам, – сказал я. – Дома у нас теперь здесь.
* * *
А через день, на Пушкинской, за чаем Вера вышла в соседнюю комнату, открыла комод – я слышал, как выдвинулся ящик и как она секунду стояла над ним, – вернулась с коробкой из-под перевязочного материала и поставила её на стол между нами. Молча.
Открывать сразу я не стал. Коробка стояла между чайником и хлебом.
Вера смотрела не на меня и не на неё, а в окно, на липы.
Решила она.
– Восемнадцатого, в воскресенье, – сказала Вера. – Назавтра после моих именин, чтобы уж всё в правильном порядке. В гарнизонной, при госпитале, где липы. С батюшкой я говорила.
Я спросил, когда она успела. Вера сказала, что успеет ещё и дошить, что хотела; я не стал спрашивать, что именно.
Коробку я открыл потом.
Кот Трал по случаю получил от меня целую воблу – без выкупа и без очереди – и унёс её под комод.
Осень, о которой год говорили «после войны», наступала по расписанию.
Глава 27
Исаие, ликуй
Восемнадцатого сентября Артур поднялся раньше склянок.
Я знал это точно, потому что сам не спал: стоял у открытого окна снятой комнаты, смотрел, как светлеет над Золотой горой, и держал в руке кольцо – то, второе, из коробки. Кольца нам сработал ещё зимой минный машинист со «Смелого», из гильзы сорокасемимиллиметровки: латунь, выглаженная до тёплого блеска.
* * *
Ночь перед тем я, по обычаю, ночевал не дома – у Огарёва на «Смелом». Кают-компания отнеслась к обычаю с флотской основательностью: жениха стерегли вахтами, «чтобы не сбежал к невесте раньше срока». Вахтенный мичман, сменяясь, докладывал честно: «Жених спокоен. Курит».
Курил я в ту ночь действительно много.
В третьем часу я вышел на палубу. Рейд был чёрный, и по бочкам стояли свои – без огней, кроме якорных. Вода шла мелкой зыбью, тянуло углём и остывшим железом.
Я взялся за поручень и захотел одного: чтобы эта ночь кончилась.
Перед делом у меня всегда был план. Курс, дистанция, порядок отхода. Что делать, если не выйдет. Что делать, если выйдет. Тут плана не было, и командовать было нечем.
За спиной стукнула дверь.
– Не спится, Андрей Николаевич?
– Не спится.
Огарёв встал рядом – в шинели поверх исподнего. Помолчал, посмотрел на воду.
– Певчие к одиннадцати, – сказал он. – Извозчики к половине двенадцатого. Я проверил вечером.
– Спасибо.
– Кольца у меня в столе, под замком.
– Знаю.
Он замолчал.
Я закурил от окурка.
– Огарёв.
– Слушаю.
– Я не венчания боюсь.
Он повернулся ко мне и ждал.
– Комнату я снял на неделю, – сказал я. – Дальше – как пошлют.
– Так точно.
– Дом у неё есть: крыльцо, сени, кот на перилах. Хозяина в нём не будет.
Огарёв держался за поручень обеими руками.
– Второй год живу на рейде, и третий буду.
Он не ответил.
Потом достал портсигар и закурил сам.
Мы курили; на баке пробили склянки. Огарёв бросил окурок за борт: искра прочертила и погасла в воде.
В пятом часу за мной пришёл катер.
* * *
Свадьбу город назначил себе сам.
Мы звали сорок человек. Список я составил в августе и выверил дважды: сорок фамилий, восемь столов. По этому списку я и вышел утром на Пушкинскую – посмотреть и, если надо, поправить.
Поправлять было нечего. Мостовую мели от угла до угла бабы, которых я в глаза не видел. У госпиталя сколачивали столы прямо под липами, теми самыми, посечёнными и цветшими вкось; столов было не восемь. Из порта катили бочонки – не по моему расчёту. Госпитальная кухня с рассвета дымила всеми трубами.
Комендантского адъютанта я перехватил на углу.
– Кто разрешил?
– Никто, Андрей Николаевич.
– Тогда прекратите.
Он посмотрел вдоль Пушкинской – на метлу, на бочонки, на плотников под липами – и развёл руками:
– Не препятствуем. Препятствовать сему невозможно.
Я сложил список вчетверо и убрал обратно в карман. Потом сказал – негромко, никому:
– Отставить.
Никто не отставил.
Огарёв принял должность шафера, как принимают командование кораблём: с вечера провёл «смотр готовности» – по пунктам, с карандашом, – а утром явился ко мне в полной парадной форме при всех орденах и первым делом осмотрел меня. Найденную на рукаве нитку снял с таким лицом, будто обезвредил мину.
– Волнуетесь? – спросил он, закончив.
– Волнуюсь, – сказал я честно. За два года он ни разу не слышал от меня этого слова – ни перед боем, ни в бою – и от неожиданности уронил перчатку.
Дивизион пришёл в парадном – весь, кроме вахтенных, и вахта, я знал, разыграла свои полчаса в церкви по жребию. Гаврилов стоял в первой шеренге, с осколком на шнурке поверх форменки, – фельдшер махнул рукой на этот талисман ещё в лазарете. Сизов принёс подарок от минной команды: модель «Сторожевого» в аршин длиной, с полным рангоутом и – я проверил первым делом – с обоими аппаратами на штатных местах.
* * *
Венчались в полдень, в гарнизонной церкви при госпитале – маленькой, белёной, пахнущей воском и свежей стружкой: к свадьбе успели поправить крыльцо.
Церковь вместила едва десятую часть пришедших; остальные стояли во дворе, на дорожках, под липами, на поленнице у ограды – и сторож, вчера ещё гонявший мальчишек метлой, сегодня сам подсаживал их на ту поленницу.
Вера шла от госпитального корпуса через двор – в белом – шитом, узнал я позже, из довоенного отреза, который пролежал всю осаду на дне её сундука; и весь двор – сёстры, ходячие – замер вдоль её дороги. Она шла ровно, со своей всегдашней интонацией старшего офицера в походке, и только у самого крыльца, увидев меня, сбилась с шага – на полтакта, как сбивается с ноги рота, услышав своё имя в приказе. Шаг она выправила. Улыбку выправлять не стала – с нею и поднялась ко мне на крыльцо.
Весь чин – от обручения до венцов – вёл гарнизонный батюшка, тот самый, что одобрил «правильный порядок», и вёл так, будто сбывалась его любимая проповедь; ектении возглашал наш корабельный дьякон – настоящий, с «Тебе Бога хвалим» ещё той, августовской ночи. Кольца легли как влитые: минный машинист снимал мерку с её кольца на шнурке, тайком, через Огарёва, и эта военно-морская операция, как доложил Огарёв, «прошла без потерь».
Два года меня учили стоять ровно там, где ровно стоять невозможно, и я полагал, что и этот час отстою – держа лицо, дыхание и угол.
Отстоял я его не сразу. На первом же вопросе батюшки – на том простом вопросе, где весь ответ есть одно слово, – голос у меня не пошёл: вышел воздух, а слова не вышло, и мне пришлось взять дыхание заново и ответить со второго раза, слишком громко для такой маленькой церкви. Батюшка не удивился и не поторопил. Свеча в моей правой руке – в той самой, которая два года не дрогнула ни на рупоре, ни на телеграфе, ни на рукояти аппарата, – стояла криво, и воск, натекая, шёл по пальцам вбок, на обшлаг; я перехватил её левой, и левая держала не лучше. А поймал я себя на третьем: на том, что считаю. Считаю такты, которыми дьякон ведёт ектению, – теми же долями, какими считал секунды до попадания и кабельтовы до отворота.
Венцы над нами держали Огарёв и Рощин. Огарёв – надо мной, торжественный до каменности; Рощин – над Верой, с двумя осколками под лёгким и с лицом человека, который твёрдо решил не моргать. Посажёным отцом с моей стороны стоял Макаров – он ответил на приглашение в тот же час, семафором: «Почту за честь»; со стороны Веры – Кондратенко. Два человека, которых эта война должна была забрать и не забрала, стояли за нашими плечами.
В первом ряду стояли ходячие из её палат – те, кому она год меняла повязки и поправляла кружки; свечи в их забинтованных руках горели вкось, как липы за окном, и никто не поправлял. Общая чаша; правые руки под епитрахилью. «Исаие, ликуй» дьякон взял так, что дрогнули стёкла. Мы шли трижды вокруг аналоя – медленно, в ногу; венец над моей головой ни разу не качнулся, и венец над Вериной тоже: артиллерист держит угол возвышения, а Огарёв, полагаю, скорее умер бы, чем дал крен.
На втором круге у крайнего в первом ряду – рука до локтя в бинте, второй месяц, я знал этого человека по её сводкам – свеча пошла из пальцев, и он ловил её всей кистью, как ловят падающее раненые, и всё-таки поймал, но воск успел лечь ему на бинт. И Вера – в венце, в белом, посреди третьего своего шага вокруг аналоя – качнулась к нему: не пошла, а качнулась, полдвижения, четверть шага, рука, начавшая подниматься к его руке тем самым коротким движением, каким она полтора года снимала с людей чужую боль, – и остановленная ею самой на половине. Она вернула руку на место, довела шаг и не сбилась. Воск на бинте застыл белым пятном, и это пятно я видел весь остаток чина.
И голос батюшки, простуженный и счастливый.
На паперти нас встретил рёв. Дивизион кричал «ура», госпиталь кричал «ура», мальчишки на заборе кричали «ура» и падали с забора; крепостная батарея дала холостой – один, зато от души, и комендантский адъютант на углу снова развёл руками.
Лицо у меня улыбалось само, без всякой команды, и отставлять это я не стал.
* * *
Столы стояли от госпитального крыльца до самых лип, и за ними сидел весь город – по чинам вперемешку. Огарёв прошёл вдоль столов, считая, и доложил мне: сорок званых, четыреста примкнувших. На дальнем конце посадили пленного минного офицера-чертёжника, приведённого конвойным унтером по личной просьбе командира порта; унтер сидел рядом и ел пирог.
Подарки складывали на отдельный стол, и стол прогибался. Модель «Сторожевого»; самовар от комендантского управления; от команды «Смелого» – та самая доска с перестеленной палубы, отполированная и с врезанной латунной пластинкой: «Палуба перестелена. Служим дальше»; от Одинцова – переплетённая рукопись: «Наставление для ночного маневрирования миноносных отрядов», экземпляр первый, писарской каллиграфией, с чистым листом там, где полагалось стоять имени автора. Я посмотрел на него через стол; он сделал вид, что занят пирогом.
Я взял переплёт и пошёл вокруг столов.
Одинцов сидел с краю и был занят пирогом по-прежнему.
– Одинцов.
Он встал.
– Лист пустой, – я положил переплёт перед ним. – Впишите.
– Что вписать, Андрей Николаевич?
– Своё имя.
Одинцов посмотрел на лист, потом на меня.
– Наука ваша, – сказал я. – Я её только гонял в море.
– Гонять и есть наука, – сказал Одинцов. – Прочее – арифметика. Позвольте вам налить.
Карандаш у меня был – огарёвский, с утреннего смотра, так и остался в кармане. Я достал его и положил на переплёт.
Одинцов карандаша не взял.
– Экземпляр первый, – сказал он. – Подносится в дар. Заполнять поднесённое – дело того, кому поднесли.
– Я такого дара не приму.
– Дар принят. Вон он лежит, между самоваром и моделью.
За соседним столом смеялись.
– Прошу вас.
Гаврилов через два стола обернулся: этот голос он знал. Одинцов взял салфетку и вытер пальцы, не торопясь, каждый по отдельности.
– Мне бы не хотелось, – сказал он.
Настоять я мог. У меня было чем: чин, дивизион и полгода, в которые он мне ни разу не отказал.
Я снял карандаш с переплёта.
– Хорошо.
– Благодарю, – Одинцов сел к пирогу.
Переплёт я отнёс назад и положил, где лежал. Лист остался чистым.
Гаврилов подошёл под вечер, дождавшись, когда схлынут чины. Встал поодаль, снял бескозырку, переложил под левую руку – и поклонился в пояс, по-деревенски, всей спиной.
Я потянулся поднять его за плечо. Плечо не поддалось: поклон он держал столько, сколько положено, и разогнулся сам.
– Ты чего это, Гаврилов.
– Так положено, вашвысокоблагородие.
Команда у меня была на всё: на пожар, на пробоину, на минную атаку с двух румбов.
– Вольно, – сказал я.
Гаврилов принял «вольно» как приказ и остался стоять, где стоял.
В левой руке у него был узелок. Он развязал его на весу, не выпуская концов, и достал рушник – тканый, с красным по обоим краям, слежавшийся так, что складки на нём стояли жестью.
– Матушкина работа. Под Полтавой шила. – Он держал рушник на вытянутых руках, шитьём ко мне. – К той красной горке. К довоенной. Доехал только теперь. Как и я.
Вера встала из-за стола, обошла его и приняла рушник двумя руками, под самые концы. Потом отдала поклон – в пояс, всей спиной, в белом, при всём госпитале.
Гаврилов покраснел до шеи и сел через два стола, трогая осколок на шнурке, как трогают нательный крест.
Сёстры милосердия поднесли Вере от всего госпиталя шкатулку – красного дерева, бархат внутри, и в бархате, в гнёздах, хирургический инструмент. Подносили скопом, и «на новое хозяйство» сказали хором: репетировали.
Вера открыла шкатулку прямо за столом. Взяла зажим, свела и развела бранши, послушала замок. Вернула в гнездо. Взяла второй.
Чиновницы за средним столом смотрели на неё поверх пирога.
– Хорошая сталь. – Вера закрыла крышку. – С понедельника – приём, как обычно.
Госпитальный стол отозвался таким «ура», что чиновницы вздрогнули.
Я думал, шкатулка – подарок на память, вещь на полку. Стол с подарками стоял тут же. Вера поставила шкатулку под стул, к своей ноге.
Кондратенко уходил засветло – крепость не гуляла и в этот день; у крыльца задержался и взял мою руку по-сапёрному, всей ладонью.
– Госпиталь она мне отстроила, – он смотрел при этом не на меня, а на Веру. – Стало быть, и дом выстроит. Вы, главное, материала не жалейте, Андрей Николаевич.
Рощин поймал меня у лип, вручил свёрток – там оказалась гильза той самой сорокасемимиллиметровки, из которой резали кольца, отполированная под стакан для карандашей, – и сказал два слова, старых, наших, из первой жизни этой дружбы:
– Совет. Любовь.
Третьего слова – «прикрою», – которым мы прощались перед каждым боем два года, он не сказал.
Макаров пробыл час – дольше, говорили знавшие его, чем на любом торжестве за десять лет. Тоста он не говорил; вместо тоста встал, дождался тишины, которая упала мгновенно, и сказал: «Совет да любовь». Город выпил за это так, что задрожали липы, – а он поймал мой взгляд поверх стола и добавил одними губами, без голоса: «По местам».
Телеграммы читал вслух Огарёв – стоя, по мере поступления, держа бланк на вытянутой руке. Они шли весь день.
От Небогатова с отряда. Из Читы, от матери Веры, – длинная, со «слава Богу» через каждую строку; Огарёв прочёл её всю и ни одного «слава Богу» не пропустил. К середине за столами смеяться перестали.
Следующий бланк он прочёл так же, как предыдущие, – ровно, со всеми служебными словами:
– «Костыль сдал по описи точка счастья».
За столами не поняли. Огарёв опустил бланк.
– Из Кронштадта. Из госпиталя. Начальник миноносцев.
Тогда встали – и стояли, пока Огарёв не положил бланк на стол, к телеграммам.
Ставров не телеграфировал.
Из Шанхая пришла открытка без подписи, с видом набережной и одной строкой по-русски, ровным почерком без наклона: «Стройность бывает и в счастье. Пользуйтесь». Я показал её Вере; она подумала и поставила открытку на стол, между телеграммами.
Пленный чертёжник за весь день не притронулся к пирогу – сидел на дальнем конце и рисовал на обороте телеграфного бланка. В сумерках конвойный унтер, смущаясь за двоих, принёс мне этот лист: карандаш, твёрдая рука – «Сторожевой» в три четверти, с воды, весь в своём небогатом рангоуте, и волна у форштевня взята так, что чувствовался ход. Внизу стояла строка по-русски, печатными буквами, выученными, должно быть, за месяц плена: «Хорошему кораблю – хорошего пути». Я поднялся и поклонился через весь стол; чертёжник встал и ответил – коротко, по-своему, серьёзно. За столами на минуту стало тихо, потом заговорили снова, и унтер, вернувшись на место, подвинул своему подопечному пирог. Лист лёг во внутренний карман; там он и доехал потом до Петербурга.
Вечером пели. Сначала хором, по-флотски, потом вразнобой, по-человечески; дьякон пел вместе со всеми. Вера положила ладонь мне на рукав и не убирала; тепло доходило и сквозь сукно.
* * *
Столы убирали при фонарях, всем миром.
Посуда была чужая, снесённая со всего города. Разбирали по крикам. Смотрели метки на донцах: крест, две точки, фамилия химическим карандашом. Двух тарелок не досчитались. Искать не стали: на счастье.
Фонари несли по двое, лавки складывали к ограде.
Потом Огарёв построил дивизион.
Строились быстро, подравнялись сами. Огарёв прошёл вдоль фронта, посмотрел, вернулся на правый фланг.
– Дивизион, напра-во. Шагом марш.
Пошли. Пушкинская повела их вниз, к порту. Фонарь от ворот достал до третьей шеренги, дальше была темнота.
Я шагнул за ними. Один шаг, второй. И встал.
Сапоги стучали по мостовой ровно. Потом тише. Потом их не стало слышно.
В руке у меня была тарелка – чужая, с двумя точками на донце. Я отнёс её на кухню.
* * *
Разошлись за полночь. Мы остались на крыльце её – теперь нашего – дома вдвоём.
Вера сняла с шеи шнурок – пустой теперь, без кольца, – подержала его и убрала в карман: на память.
Мы долго молчали. Город стихал улица за улицей; в госпитале погасили верхний свет; на рейде пробили склянки, и звук дошёл до крыльца тёплым, обжитым, как стук ходиков в соседней комнате.
– Ну вот, – сказала она. – Довоевались.
В доме, на новом письменном столе, лежали рядом две вещи, которые Вера, не сговариваясь со мной, положила вместе: дивизионная тетрадь, привезённая мною со «Сторожевого» на сохранение, и новая записная книжка в клеёнчатой обложке – её подарок, чистая, без единой строки. Я ещё не знал, что в неё писать. Знал только, что старую науку я в неё переписывать не стану: у новой жизни должен быть свой почерк.




























