Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Где-то на осте, за чертой горизонта, лежал в темноте человек с сильной станцией и молчал: вторые сутки его искра не давала ни знака.
Впервые с начала этой войны в этом море было тесно от русских кораблей.
Глава 12
Сборная без языка
Эллиоты встретили объединённый флот тем же серым ветром, каким год назад провожали артурские тралы.
Острова обжились: угольные склады, пристани, брандвахта у входа – за месяц до нашего прихода сюда перебралось всё плавучее хозяйство Артура, и теперь на внутреннем рейде стояло столько железа, что чайки садились отдыхать на воду за неимением свободного берега. Флот сплавывался.
У «Камчатки» стучали молотки – «Блестящий» обрастал новой стеньгой и новым железом; госпитали стояли во внутренней гавани, и «Орёл» с «Костромой» впервые за поход жгли свои гирлянды без вреда.
Пятнадцать броненосцев учились ходить одним телом. Единый эскадренный ход вывели опытом за трое суток: двенадцать узлов – потолок, выше которого старики Небогатова начинали дымить чёрным и отставать, а машины «бородинцев» – греться от непривычно малых оборотов.
У угольной баржи я слышал, как артурский боцманмат учил балтийского: «Вы уголь грузите, будто начальство ждёте. А надо – как на пожаре». Балтиец разогнулся и ответил без злобы: «А ты, земляк, воюешь, как на пожаре. А пожара-то ещё нет».
Отдельной войной шла очередь на чистку днищ: артурский док броненосцев не вмещал – крейсера ещё влезали, пятнадцати гигантам оставались кессоны да водолазы. Кессонную команду Артура, самую опытную на Востоке после года подводных заплат, делили по часам, как делят воду в осаждённой крепости; «бородинцы» скребли обрастание водолазами прямо на рейде, и вода вокруг них к вечеру зеленела от соскобленной травы.
* * *
В первый же день эволюций я отводил свою завесу к весту – и не отвёл.
На «Полтаве» пошли флаги, строй ждал, флаги стояли. Дежурный офицер взял книгу – не ту, взял вторую: три свода висели на одних фалах – артурский, балтийский и зимние добавления, и каждый читал своим. «Полтава» отрепетовала «поворот все вдруг» как «стать на якорь» – и стала посреди строя.
Задний мателот покатился вправо, следующий – влево, кто-то дал задний ход; по фалам пошли ответы, и на флагмане их разбирали не по той книге, по какой поднимали. Полчаса объединённый флот России распутывался, как обоз на переправе.
Мимо «Петропавловска» я прошёл в полукабельтове. Макаров стоял у обвеса без единого движения.
Я отвернулся к своим.
Мои так не путают. У моих один свод и год ночей.
Моя дуга прикрывала теперь оба флота, и на вопрос «чей вы, Маринин» я честно не знал ответа.
Ответ пришёл сверху.
* * *
Двадцатого мая, с утренним докладом, флаг-капитан вручил мне бланк – ветер под тентом рвал его из пальцев, и держать пришлось двумя руками, как фал. По лицу флаг-капитана я понял: читали уже все, кроме меня.
Высочайшим приказом по Морскому ведомству – за отличие в делах против неприятеля в ночь на четырнадцатое марта – лейтенант Маринин производился в капитаны 2 ранга. Вторым пунктом: сводный дивизион истребителей объединённого флота – артурский отряд и миноносцы второй эскадры – сформировать; начальником дивизиона назначить капитана 2 ранга Маринина. Третьим, мелким писарским почерком: жалованная золотая сабля, следующая за награждённым с прошлой осени, отправлена из Петербурга с фельдъегерской почтой и прибудет с первой оказией.
– Сабля вас вторая догоняет, – заметил флаг-капитан. – Первая, вижу, довезла вас сама.
Погоны нашлись быстрее, чем я успел о них подумать: Огарёв извлёк пару с двумя просветами из своего рундука – новые, завёрнутые в папиросную бумагу.
– Куплены в Артуре, – он разгладил папиросную бумагу, как разглаживают приказ, – в феврале. На вас, Андрей Николаевич, не смотрите так: на вас и куплены. Мы с Вельским сложились и спорили только о сроке. Он ставил на осень. Я – на лето. С него бутылка.
«Расторопный» просемафорил поздравление по всей форме, без единой вольности, – и только последняя группа расшифровалась словом, которого в сводах не значилось.
С Эллиотов работал телеграф – первый раз с Ван-Фонга у меня под рукой был провод, дотягивавшийся до Артура. Я отбил Вере три слова: «Жив. Произведён. Дивизион». Ответ пришёл к вечеру, тоже в три: «Горжусь. Считаю дни».
Дивизион собрали к полудню на рейде: двенадцать вымпелов – три артурских «сокола» и девять балтийцев, считая ремонтирующегося у «Камчатки» «Блестящего» заочно. Смен решили три; командиром первой стал Огарёв.
Начальник миноносцев эскадры подал рапорт – по всей форме, через штаб: просил назначить его командиром второй смены сводного дивизиона. Под моё начало. Штабные, подавая мне этот рапорт, смотрели с любопытством естествоиспытателей. Он был старше меня годами на пятнадцать, чином – до вчерашнего дня, и рапорт его я прочёл дважды, как читал когда-то Рожественский письмо.
– Не смотрите так, – сказал он, когда я нашёл его на «Громком». – Я эту войну начал с бумагами и разносами. Кончать хочу – делом. – Он положил на стол стопку исписанных тетрадей, своих, довоенных. – Вот мои таблицы. Можете не читать: я бы им теперь сам не поверил. Пишите в приказ.
Смотр дивизиону Макаров устроил на третьем часу его существования – без предупреждения, катером, с одним флаг-офицером. Обошёл строй по фронту, молча смерил интервалы. Я ждал.
– Интервалы великоваты, – сказал он. – На кабельтов ужать. И вельбот у «Бодрого» подвешен по-купечески. К вечеру исправить. – Он постоял у кормы «Громкого», глядя на этот самый вельбот, побарабанил пальцами по планширю и добавил, не оборачиваясь: – Дивизиону – быть.
В катер он спустился молча.
* * *
Свалился я на следующий же день – и свалил себя сам.
Первую эволюцию дивизиона я назначил простую, из нашего артурского букваря: «молчаливый поворот» всеми двенадцатью на восемь румбов, по счёту времени, без сигналов. Я дал таблицу, назначил счёт по своим «соколам» и вышел с часами на мостик.
Дивизион лёг в две колонны. Интервал – кабельтов, как велено. Одинцов держал рупор. Зыби было на два фута, вода рабочая.
– Ноль, – сказал я.
Три «сокола» пошли вправо разом. Одним телом. Как во сне.
Полминуты. Балтийцы легли следом, честно, секунда в секунду.
Минута. Я держал их скулы на глазу и считал.
Шире. На четверть румба шире. На полрумба.
У «бэшек» циркуляция больше на кабельтов. Руль они кладут иначе. И в корму они тяжелее.
Это я знал. Знал – и не посчитал.
Бумага лежала у меня в нагрудном кармане. Писанная моей рукой. Под три корабля из двенадцати.
Полторы минуты. Вода между колоннами сходилась клином.
Отменять было нечем. «Отставить» – это флаги. Флаги – по своду. Своды у нас три.
Я всё равно дал отмашку.
– Отставить поворот!
Сигнальщик поднял. Флаги встали чисто, по всей форме, все двенадцать мачт их видели. Сигнальщики на балтийцах полезли в книги.
Руль уже лежал. Каждый – свой. Дивизион исполнял меня точно.
Две минуты. Строй сломался пополам.
«Бодрый» был зажат. Справа – чужой кильватер. Слева – «Смелый». Он отвернул от одного.
– «Бодрый» катится! – крикнул Одинцов.
Белая вода под чужой скулой. Чей-то рупор.
И треск привального бруса – я услышал его через полмили открытой воды, всем нутром, как трещат собственные рёбра.
* * *
Обошлось дёшево, как выяснилось к вечеру: погнутый брус, помятые листы обшивки выше ватерлинии, у «Бодрого» – свёрнутая площадка прожектора и двое ушибленных при манёвре. Старший инженер отозвался о навале философски: дело, мол, молодое. Дёшево – если не считать главного: первый же приказ нового начальника дивизиона кончился навалом, и обе эскадры узнали об этом раньше, чем «Смелый» с «Бодрым» расцепились.
На «Бодром», куда я пришёл сам, один из ушибленных – комендор, прижатый манёвром к станине, – держал забинтованную кисть на весу, как чужую, и при моём появлении встал. Говорить ему «виноват» я не стал. Спросил фамилию. Записал.
Огарёв, чей корабль помяли, встретил меня у трапа и успел сказать только: «Андрей Николаевич, зыбь, сами понимаете…»
– Зыбь тут ни при чём, Пётр Ильич, и вы это знаете лучше меня.
Он посмотрел мне в лицо, что-то для себя решил и убрал оправдание туда, откуда достал.
Разбор я собрал через час, на «Сторожевом», всех двенадцать командиров. В кают-компании лампа была одна на всех; сидели тесно, локоть к локтю, от мокрых после шлюпок кителей шёл пар. Я начал с виновника.
– Дивизион исполнил приказ точно. Приказ был негоден. Я посчитал двенадцать кораблей по обводам трёх – таблица циркуляций писана под «соколов» и не годится для «бэшек» ни в одном столбце. Виновник навала – начальник дивизиона. Так и будет доложено командующему флотом.
Молчание стояло долгое. Балтийцы смотрели кто в стол, кто на меня.
Начальник миноносцев – командир моей второй смены – разомкнул руки:
– Записал, ваше высокоблагородие. – Он выдержал паузу. – В обе графы.
Командиры разобрали фуражки и пошли к трапу. У трапа стоял один и ждал меня – командир «Бравого».
Распоряжение о «Смелом» я отдал ещё до разбора, с «Бодрого»: помятые листы – вторыми в очередь «Камчатки», водолазов – с утра. Свободных часов у кессонной команды не было ни одного. Взять неделю можно было только у того, кто в очереди уже стоял. Стоял «Бравый» – дозорный, с разболтанным дейдвудом.
– Слушаюсь, – сказал он, когда я договорил.
И не ушёл. Я ждал, что он попросит очередь назад, или помянёт дозор, или подставит мне зыбь, как Огарёв. Тогда мне было бы что ответить.
– Дейдвуд у меня ходит в дозор с людьми, ваше высокоблагородие, – сказал он. – Это тоже в обе графы?
Я не ответил.
Он подождал ровно столько, сколько положено ждать ответа старшего, приложил руку к фуражке и пошёл вниз. Шлюпка отвалила. На «Сторожевом» пробили склянки.
Доклад мой ушёл на флагман в тот же час, с полным признанием вины, – и до заката я ждал сигнала с «неудовольствием», уже зная на себе, как их вешают. Сигнала не было. Пришла записка флаг-капитана, короткая: «Таблицу циркуляций дивизиона представить к пятнице». Я перечитал её дважды.
Вечером ко мне постучался Одинцов – с листами, исписанными за ночь и день: полный расчёт циркуляций всех девяти «бэшек», выведенный по их же вахтенным журналам, с поправками на загрузку угля. Работа была штурманская, чистая, недельная – сделанная в сутки.
– Виноват, ваше высокоблагородие. Это следовало посчитать до эволюции. Я знал, что обводы разные, и не подумал. – Глаз от листов он так и не поднял.
– Я обязан был подумать, Николай Саввич. На то и начальник. А расчёт ваш пойдёт в тетрадь дивизиона первым листом – и с подписью автора.
Он поднял глаза – я впервые назвал его по имени-отчеству, и, признаться, сам не знал до этого дня, помню ли его. Помнил, выходит.
* * *
Ночью я сидел над его листами и над своей таблицей.
Лампа под подволоком ходила вместе со «Сторожевым», и тень от неё раз в две секунды переезжала со стола на переборку и обратно. Листы были расписаны мелким штурманским почерком, без единой помарки на девять кораблей: диаметр циркуляции при полном руле и при половинном, с полными ямами и с пустыми, – и ни одна колонка в них не сходилась с тем, что я второй год держал в голове про свои «соколы» и называл про себя знанием. Своя таблица лежала тут же, один лист, исписанный с одной стороны: тот самый, по которому мы уходили от конвоиров и по которому нынче утром сошлись бортами два корабля. Я перечеркнул её накрест и сунул под чернильницу, чтобы не мешалась.
* * *
Наутро я велел передать по дивизиону: командирам и старшим офицерам всех двенадцати – прибыть с вахтенными журналами и сигнальными книгами. Столы составили на юте «Сторожевого» буквой «П», под тентом; вестовые натаскали чаю на двадцать четыре души и, посовещавшись, добавили сухарей. Я положил посередине чистую тетрадь.
– Господа. Таблицу циркуляций дивизиона нам посчитал мичман Одинцов – она перед вами, и она лучше моей. Остальное будем писать так же: все, вместе, с нуля. Всё, что войдёт в эту тетрадь, каждый из нас подпишет – и по ней будем воевать. Начнём с ночного поворота: кто как учит своих класть руль?
Заговорили не сразу.
Двадцать четыре человека смотрели на меня – вежливо, как смотрят на старшего, который сейчас скажет, как правильно. Тетрадь лежала посередине, и никто её не трогал.
– У меня ответа нет, – сказал я. – Огарёв, как учите вы?
– От голоса. – Огарёв не поднялся. – Команда голосом, счёт с последнего слога. Телеграф в ночи звякает на всю воду: японец слышит его раньше моего рулевого.
Балтийцы переглянулись. Их старший открыл было рот – и не успел.
– Голос глохнет в двух саженях. – Это сказал самый молодой из них, второй от края. Сказал не мне, а Огарёву, через стол. – На двенадцати узлах ветер в корму. Мы на переходе так теряли счёт через корабль. Телеграф хоть железный.
– Телеграф вам двадцать тысяч миль звонил без единого японца в воде, – ответил Огарёв. – А мы этот свод писали ночами, под японцем. Вы его читали по книге.
Стало не тихо. Стало слышно, как у кого-то по клеёнке катится карандаш.
Молодой не сел. Он придвинул к себе тетрадь и заговорил в неё, не поднимая глаз:
– Тогда третье. Фонарь. Затемнённый, в четверть силы, отмашка на корму. Голоса не слышно, звонка не слышно, огня японец с мили не возьмёт. Считать с отмашки.
Огарёв повернулся ко мне. Он ждал, что я скажу про год ночей.
– Пишем фонарь, – сказал я. – Пётр Ильич, ваш счёт от голоса я знаю наизусть. Он и стоял у меня в таблице сегодня утром.
Начальник миноносцев обмакнул перо.
– Пункт чей? – спросил он. Перо стояло над строкой.
– Его.
С «Камчатки», от дьякона, к ночи доставили записку – его командирский почерк я узнал по нажиму, от которого рвалась бумага: «В тетрадь прошу внести от „Блестящего“ три пункта, пока стою: о кильватерном огне в четверть силы, о счёте руля у „бэшек“ и о том, кому чинить фалы после ваших учений. По первым двум – серьёзно». Пункты вписали все три. Смеялись – тоже над всеми тремя.
К полуночи тетрадь потяжелела на тридцать страниц, и спор стоял такой, что вахтенный дважды приходил спрашивать, не нужно ли чего. Командир «Смелого» – Огарёв – подписал среди первых. Командир «Бодрого», с которым они тёрлись бортами, подписал последним, за полночь: расписался, промокнул, отодвинул тетрадь от себя и вышел из-под тента, не взяв чаю.
Расходясь, командиры уносили по списанной копии первых страниц; срок я назвал им у трапа, вслух, один раз: неделя – и ночные учения. Никто не переспросил.
Тетрадь я убирал со стола последним – тяжёлую, распухшую, в чайных кругах и табачном пепле. Ей оставалась неделя, чтобы стать законом.
Глава 13
Красивые цифры
Первую общую ночь дивизион отработал на шестые сутки после навала – на сутки раньше срока, который я сам ему назначил.
Молодая луна – прибывающая половинка – села в исходе первой вахты, и в лучшую, чернильную темноту дивизион успел прожить три учебные атаки. Двенадцать кораблей ходили в темноте по тетради, которую сами же и написали, и тетрадь держала. Счёт руля от отмашки затемнённым фонарём – держал. Теневые позывные пополам с балтийскими добавками – держали.
В два двадцать «Сторожевой» шёл малым ходом вдоль границы участков – там, где дуга первой смены кончалась и через двадцать минут должна была начаться дуга второй. Я стоял на крыле мостика, потому что способа проверить этот час иначе, чем простояв в нём, за месяц не придумал. Месяц назад, в этот самый час, в шов между сменами вошли две тени и умер скорый сигнальщик. Фамилии, которые вошли тогда в журнал завесы, я вписывал туда своей рукой.
По тетради смена менялась без единой вспышки; в половине третьего на стыке не было ни отмашки, ни теневого позывного, ни отметки на воде. Тишина, в которой смена прошла как по маслу, и тишина, в которой смена не пришла вовсе и участок третью минуту стоит пустым, звучат одинаково. Сигнальщик рядом дышал ртом и держал притушенный фонарь у бедра, отвернув его от воды, как держат вещь, которой велено не пользоваться.
Считать вслух я начал не нарочно и поймал себя на этом секунд через сорок – когда собственный голос дошёл до меня со стороны: ровный, вполголоса. Правая рука моя обнаружилась на фонаре сигнальщика. Сам он стоял не шевелясь и ждал того слова, после которого учение кончится и начнётся то, чем этот час кончился месяц назад. Слово стояло у меня готовым, разобранным по буквам свода. Я его не сказал.
А потом справа, оттуда, где по моим расчётам полагалось быть пусто ещё минуты полторы, из темноты проступила чужая дуга. Не пришла, не встала, не доложилась – проступила, как проступает берег, вдоль которого идёшь уже час. Стояла она там давно; сколько именно, мне было не узнать никогда: участок был занят ровно с той минуты, с какой ему полагалось быть занятым по тетради. Левую пришлось снимать с поручня по пальцу, а железо в этом месте оказалось тёплым: за двадцать минут я нагрел его до температуры собственной ладони.
В два сорок смена Огарёва передала дугу смене начальника миноносцев так, что я, стоя на стыке, не увидел самого стыка.
– Принято без замечаний, – пришло с «Громкого» теневым позывным. Потом фонарь помолчал, подумал и добавил: – Чисто.
Мой командир второй смены хвалил раз в год. Сегодня был этот раз.
* * *
Утром экипажи спали стоя и улыбались лёжа. Кок выдал к чаю сгущённого молока сверх положенного – «спишем на сплаванность».
С «Камчатки» пришла депеша от дьякона. Он простоял всю ночь на своём покалеченном мостике с биноклем, под прожекторами мастеровых, достраивавших «Блестящего». «Видел смену дуг. Прошу занести в тетрадь от меня: пункт четвёртый исполним и с четырьмя стволами. Скучаю по строю». Последние три слова переписали и увезли по своим кораблям все двенадцать вахтенных начальников.
Вторую общую ночь назначили через двое суток. Третью – с боевыми стрельбами по щитам. Огарёв уже составлял расписание, с азартом, по три щита на смену. Потянет ли порт столько мишеней, он не спрашивал.
А через день я увидел собственную тетрадь на чужом столе. Флагманский штурман показал сам. Копия, снятая для крейсерского отряда. Писарский почерк, параграфы, оглавление. На обложке стояло: «Наставление для ночного маневрирования миноносных отрядов. Свод объединённого флота».
Я долистал её до конца. Фамилий не было. Ни моей, ни двенадцати командиров. Чайные круги тоже вывели. Рядом лежала вторая копия. Я взял и её. Долистал так же – до задней обложки. Там не было тоже.
Огарёв, полистав копию, высказался проще:
– Вот она, слава, Андрей Николаевич: нас переписали набело и потеряли по дороге. – Он вернул тетрадь штурману и неожиданно ухмыльнулся: – А параграфы у писарей вышли лучше наших. Стыдно сказать – читается.
* * *
Хозяйство свалилось на меня вместе с дивизионом. В ночном деле я хотя бы понимал, откуда стреляют.
Двенадцать кораблей ели уголь, масло, воду, сухари, парусину, запасные части – и всё это текло через ведомости, наряды, требования и расписки. Интендантство слало запрос, отчего дивизион жжёт прожекторные угли сверх табели, – на войне, ночным соединением, сверх табели.
На требовании о шлюпочной парусине стояла резолюция порта: выдачи не производить без справки о судьбе парусины предыдущей. Шлюпки крыть было нечем, вторая общая ночь стояла через двое суток, а справку следовало писать мне.
Я сел и взял бланк: форма шла в четыре графы – наименование, количество, причина убыли, подпись. На третьей я остановился.
Предыдущая осталась на «Блестящем», вместе с его ночью. В графу это не входило. В графу входило другое, и я написал казённым словом: утрачена при повреждении корабля. Промокнул. Расписался.
Вестовой ждал с остальной стопкой, до учения оставался час, и голова у меня была уже там.
Он клал лист, я расписывался, он снимал лист и клал следующий. К третьему десятку мы приноровились: он подавал, уже подсунув под низ промокашку, я не отрывал пера между листами. Вторую петлю фамилии перо переставало дописывать где-то на середине стопки.
Что-то там было про сухари. Что-то – про две суконки, недостающие в шкиперском рундуке. Требование на масло я прочитал до слова «согласно» и бросил. Уголь я проверял ямами, ямы были полны.
– Отпускные за неделю, ваше высокоблагородие. Порт просит сегодня.
Я расписался.
Одна бумага всё же зацепилась: порт требовал моей подписи под «фитилём пеньковым по норме мирного времени». Я посмеялся и подписал её тоже. Стопку вестовой унёс к вечернему катеру.
Так прошла неделя – пока Одинцов, назначенный мною делопроизводителем дивизиона за неимением худшей кандидатуры, не постучался вечером с двумя ведомостями – и с таким лицом, будто нашёл в чистой воде мель.
– Ваше высокоблагородие. Уголь. По отпускным ведомостям порта дивизион принял за неделю восемьсот шестьдесят тонн. По корабельным журналам в ямы легло семьсот девяносто. Семьдесят тонн разницы.
Ведомости он положил не разом. Журнальную – плашмя. Отпускную развернул и подвинул ко мне отдельно, подписью вверх, и остался стоять.
Лист я узнал не по цифрам. Внизу справа стояла моя подпись – та, которой я расписываюсь на бегу: вторая петля не дописана.
Число в углу стояло то самое. Тот час перед учением: промокашка под низом, «порт просит сегодня».
Я подвинул ведомость к нему на два пальца – ровно настолько, чтобы фамилия ушла из-под лампы.
– Усушка, утруска, погрузочная пыль?
– Пыль и утруску списывают долями, ваше высокоблагородие, – здесь против прочих недель втрое. И то же с маслом: по бумагам – принято, по маслёнкам – нет. – Он замялся. – Дозвольте покопать дальше. Сам. Это… – он поискал слово и нашёл не уставное: – Это красиво сделано, ваше высокоблагородие. Цифры врут, как хорошая прокладка: каждая по отдельности безупречна. Я такой лжи ещё не видел. Мне надо понять, как она устроена.
За год при мне Одинцов не повысил голоса ни разу. Не повысил и теперь – но говорил на полтона выше и без пауз, а пальцы его лежали на отпускной ведомости так, как лежат на своём.
– Копайте, Николай Саввич. Тихо. И вдвоём со мной – больше пока ни с кем.
Он ушёл с ведомостями под мышкой и у двери всё же обернулся:
– Ваше высокоблагородие… если это то, чем пахнет, – вы ведь не дадите этому утонуть в столах? – Он смутился собственной дерзости и исчез раньше ответа.
Отвечать пришлось позже, и не ему одному.
* * *
Бумаги второй эскадры я затребовал через порт официально – «для хозяйственной сверки дивизионного довольствия с походным»: копии ведомостей Носси-Бе, Камрани, Ван-Фонга легли ко мне на стол за трое суток, и никто не спросил зачем. Огарёву, спросившему, чем это мы заняты по ночам, я сказал – сверка.
– Сверка так сверка, – сказал Огарёв и не спросил больше ничего.
Копали три ночи, при задраенном иллюминаторе и одной лампе. Одинцов вёл главную книгу нашей раскопки; я сверял корабельные журналы; счёты у нас щёлкали до третьих склянок, и вестовой носил чай, не спрашивая. На вторую ночь я позвал третьего – начальника миноносцев: он двадцать лет прослужил в этой машине и знал интендантскую кухню обеих эскадр. Он пришёл, посмотрел на разложенные листы, снял китель, надел очки в железной оправе – я и не знал, что он их носит, – и молча сел в наш ряд.
Искали мы своего вора и только своего: семьдесят тонн были дивизионные, украденные на моём рейде за мою неделю. Всё, чего я хотел от этих трёх ночей, – вытащить за шиворот баталера с двойной книжкой, отдать его под суд и наконец лечь спать.
Баталера мы нашли на вторую ночь и к утру отпустили. Книжка у него была одна. Он принял то, что привезли, и записал то, что принял, до фунта; я сверил его записи с журналом «Сторожевого» дважды и на третий раз бросил. Семьдесят тонн не доехали до баталера. Их не грузили.
На третью ночь начальник миноносцев ушёл от нас в четыре, на свою вахту, не ложась вовсе; Одинцов спал по два часа и просыпался с готовой цифрой. Третья тайна за год.
Хвост не закрывался: он выходил за дивизион и тянулся туда, где нас не было и быть не могло. Дивизионные семьдесят тонн оказались хвостиком – та же аккуратная разница шла по всем ведомостям похода второй эскадры: уголь, масло, провиант, шкиперское имущество. Нигде помногу. Везде понемногу. Носси-Бе, Камрань, Ван-Фонг, подрядные конторы, германские угольщики, торговые дома с семью печатями – и каждая отдельная бумага заверена образцово. Все вместе они не сходились тысяч на сорок пудов угля и на суммы, которые я не хотел произносить вслух.
Одинцов трижды пересчитал перевалку Носси-Бе и трижды получил разное, а на четвёртый отодвинул счёты. В наряде выцвела цифра в графе, и тройка в ней читалась восьмёркой, а восьмёрка – как придётся.
Начальник миноносцев взял у него наряд молча, как берут работу за уставшего, поднёс к лампе и поднял на просвет – разобрать цифру.
Цифру он разобрал. Лист не опустил.
– Николай Саввич. Камраньский отчёт.
Он поднял к лампе второй наряд. Потом третий. Потом развернул отчёт и поднял его весь, за корешок, страницами к огню, – и передал мне.
На просвет проступало то, чего не было на столе: наряд Носси-Бе сидел в камраньском отчёте на втором проколе, рядом со старым. Старый прокол шёл пустой.
Я передал Одинцову. Одинцов держал лист у лампы дольше нас обоих и опустил его последним.
– Писано разными руками, – сказал начальник миноносцев, раскладывая листы веером, как сдают карты. – А сведено – одной. Смотрите, как подшито. Как пронумеровано. Задним числом, поверх старых грехов, – но одной рукой. Я этот почерк знаю. Мы все его знаем.
Он выложил перед нами ещё лист: перекрёстная расписка Джибути, где один и тот же фрахт значился оплаченным дважды – двумя конторами, друг о друге как бы не знавшими.
Уголок к уголку. Буква к букве. Стройность.
Мы помолчали втроём. В этой каюте все трое были обязаны этой руке чем-нибудь: я – пометкой в описи, начальник миноносцев – переводом рапорта без проволочек, Одинцов – тем, что его расчёт циркуляций ушёл в тетрадь дивизиона заверенным в тот же день.
– Ставров пришёл в штаб в марте, – сказал я. – А хвосты – с Мадагаскара.
– То-то и оно, – начальник миноносцев потёр глаза. – Грязь старая, не его. А стройность – его, свежая. Человек взял чужую помойку и переплёл её в библиотеку. Вопрос, ваше высокоблагородие, только один: зачем. Затем, чтобы спрятать концы, – или затем, чтобы их сберечь?
Одинцов поднял голову от листов:
– Есть и третий вариант. Чтобы концы нашлись – но в свой срок и в свои руки.
* * *
Ставров пришёл сам. На следующий же вечер, катером, без предупреждения – и с пустыми руками: ни папки, ни портфеля. Вестовой, доложивший о госте, от растерянности перепутал чин и величал его полковником. Я впервые видел его без бумаг, и выглядело это, как офицер без кителя.
– Не буду делать вид, что не знаю, чем вы заняты четвёртую ночь, – сказал он с порога. – Бумага дышит, Андрей Николаевич. Когда её листают чужие пальцы, она дышит иначе, а я при этой бумаге состою. Сколько насчитали?
Я назвал. Он не удивился – поправил:
– Больше. Вы не взяли перевалку в Джибути и два фрахта, оплаченных дважды. – Он сел, не дожидаясь приглашения, и на секунду прикрыл глаза; я вдруг увидел, что он смертельно устал – той бумажной усталостью, которая не лечится сном. – Теперь послушайте меня, и постарайтесь услышать. Эта гниль старше меня в этом штабе. Я её не крал – я её пеленал. Четвёртый месяц, лист за листом, чтобы она не расползлась и не уронила снабжение похода накануне генерального сражения.
Он поднялся, отошёл к иллюминатору. Пальцы его сами тронули задрайку – выровняли её, как выравнивают стопку по краю стола; он заметил это за собой и убрал руку за спину. Договаривал уже в тёмное стекло, где отражалась одна лампа:
– Дёрните любую нить сейчас – до боя – и посыплется всё: подрядчики встанут, наряды зависнут, уголь замрёт в чужих портах, и виноватых будут искать полгода, а флот будет стоять. После боя – приходите. Я отдам вам каждый конец, каждую фамилию, и первым в списке поставлю того, кого вы не ждёте. Даю слово. До боя – не трогайте узел.
– Отчего не доложите сами? Командующему. Хоть завтра.
– Оттого, капитан второго ранга, – до этой минуты он звал меня по имени-отчеству, и чин вышел у него как удар костяшкой по столу, – что под половиной этих бумаг стоят подписи выше моей. Выше флаг-капитанской. Доложить сейчас – значит предложить флоту накануне боя выбирать между снабжением и правосудием. Флот выберет снабжение, дело похоронят, а вместе с ним – и концы, которые я четвёртый месяц сберегаю. Мне нужен бой. После победы этим бумагам не отвертеться. После поражения они не понадобятся никому.
– Вы просите меня закрыть глаза.
– Я прошу вас выбрать, куда смотреть. Вниз, в эту яму, – или вперёд, где Того.
У двери он задержался – на полсекунды, на вдох, – и добавил, уже другим голосом, тише:
– Я знаю, как это выглядит. Знаю, что вы обо мне думаете, – и вы в своём праве. У меня к вам счёт длинный, я его веду честно и предъявлю весь. Но это – не мой лист. Это единственный чужой лист в моей папке, и я хочу сдать его чистыми руками. Дайте срок.
Он ушёл, как пришёл, – с пустыми руками, ничего не взяв с меня: ни слова, ни подписи.
Одинцову и начальнику миноносцев я передал решение утром, глядя обоим в лицо: до боя – молчим; расчёт – под замок; копать – прекратить. Начальник миноносцев наклонил голову. Одинцов принял приказ и не удержался:
– Красивую ложь нельзя оставлять жить, ваше высокоблагородие. Она размножается.
– Знаю, Николай Саввич. Потому и запираю, а не забываю.
Расчёт Одинцова – все три ночи, сведённые в восемь страниц, – я запечатал в пакет и убрал туда, где уже лежала сложенная отрядная карта: в стол, на дно, под замок. До срока.
Я поверил ему наполовину – ровно настолько, насколько он просил. Вторая половина лежала в моём столе, запечатанная, с копией у Одинцова.
Я запер стол и вышел на палубу. Ветер сменился к весту, тянуло углём и мокрым железом. На рейде, в темноте, учился ходить без огней мой дивизион: смена начальника миноносцев отрабатывала передачу дуги, и где-то там, на стыке, стоял сейчас человек, три ночи ловивший со мной чужую ложь, а теперь ловивший чужие тени. Там всё было честно. Пока – только там.




























