444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 3 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Лейтенант. Том 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Мне нечего было считать. Полтора года – с самого попадания в этот мир и в это тело – впереди всегда лежало что-то, требующее расчёта: выход, срок, чужой ход, который надо упредить, – а теперь впереди не лежало ничего, и не было ни Того, ни его флота, ни того ближайшего часа, к которому надо успеть. Расписание, по которому я жил, кончилось вместе с войной на воде, и на месте расписания стояла просто ночь – тёплая, июньская, тёмная до поздней убывающей луны.

В вахтенном журнале за этот день будут стоять самые короткие записи за кампанию: «Штиль. Горизонт чист».

Я открыл тетрадь – по привычке, как открывают дверь в комнату, где всегда есть работа, – а работы там не было. Я подержал её открытой, послушал, как не тикает в голове привычный счёт, и закрыл, ничего не записав, – второй раз подряд, и на этот раз с лёгким сердцем.

Под обложкой лежала записка, отвечать на которую было уже не надо – ответ ушёл с почтовым мешком, – и я всё равно перечитал три строки карандашом, торопливые, без обращения, и убрал их обратно под таблицы: пусть едут домой вместе с тетрадью.

Где-то там, на зюйд-осте, за четыре сотни миль, эта же ночь стояла над Сасебо, над пустыми стенками, к которым не вернётся линия, и над домами, где ещё не знают, – а депеша уже шла.

Перед сном поднялся на мостик – без нужды, послушать тишину с воды, – и вахтенный начальник доложил: горизонт чист, в дозоре вторая смена, с «Петропавловска» принято циркулярное – флоту с рассветом идти к Эллиотам, командирам отрядов представить реляции о действиях вверенных соединений к понедельнику.

Реляции. Я посмотрел на тёмный горизонт, где никого больше не было, потом на чистое небо, где никого и не бывало. Про эти двое суток напишут в Петербурге, в Токио, в Лондоне – а среди пишущих есть один человек с ровным почерком, который видел всё.

До понедельника оставалось три дня; внизу, проходя мимо кают-компании, я услышал, как Огарёв вполголоса рассказывает свой мичманский случай – в пятый раз за год и снова с новым концом, и слушали его двое бравских, для которых он был впервые.

Реляцию к понедельнику я напишу сам. Ту, другую бумагу – с графой про отданный резерв – напишут без меня. Я не знал о ней даже названия.

Я пошёл спать – первый раз за полтора года никуда не торопясь.

Глава 22
Стройность

Эллиоты встретили нас, как встречает дом: сигнальная гора отмахала «с возвращением» ещё до входа на рейд, а у бочек уже дымил водолей. Госпитальные пришли днём раньше и выгружали раненых на берег, в отстроенные за год бараки; эскадра втягивалась на знакомые якорные места по-хозяйски, без сигналов. Три дня прошли в железе и ведомостях: дивизион сдавал боевые запасы, принимал уголь, чинил по мелочи то, что можно чинить без дока. На четвёртый день быт кончился, и настала бумага.

За реляцию я садился четыре раза – вечерами, при лампе, под стук выколачиваемых кранцев с палубы: дивизион готовился к переходу.

Первые три раза она выходила гладкой. Рука, натасканная на донесения, сама складывала события в правильный порядок: разведка доложила – дивизион развернулся – атака удалась – потери такие-то. Всё было правдой – и всё вместе было неправдой.

Второй лист дописался за один вечер и вышел лучше всех. Он был написан для человека, который читает такие бумаги пачками и к третьей странице перестаёт читать, и ночь в нём укладывалась так, чтобы глаз нигде не споткнулся: разведка обнаружила, дивизион развернулся в две смены, смены вышли на цель по дорожке проблесков, резерв введён в дело своевременно, потери – согласно прилагаемой ведомости. Придраться было не к чему: каждое слово в этом листе я подтвердил бы прокладкой, журналом или донесением командира смены, а там, где полагалось стоять неловкому, стояло гладкое – то самое канцелярское «своевременно». Я перечитал лист от заголовка до подписи и потянулся за песочницей.

Рука с песочницей над листом и остановилась. Через минуту я засыпал бы написанное, утром отдал бы Одинцову переписывать набело, и вышла бы лучшая бумага за всю мою войну. Я ссыпал песок обратно в песочницу. Лист разорвал – сперва вдоль, потом поперёк, – и обрывки легли в корзину поверх первых.

Третий лист я порвал на словах «умелым манёвром вышел из-под огня»: манёвр состоял в том, что Огарёв пошёл на прожектор в лоб, и слово «умелый» лежало на этом, как лак на ожоге. Бумага рвалась громко; вахтенный за дверью, наверное, решил, что командир не в духе. Командир был в духе. Командир учился писать.

На четвёртый раз я стал писать не порядок, а то, что было. Что смены шли на двенадцати узлах, потому что на четырнадцати труба искрит, – и что цифру эту дивизион добыл из осени, из ночей у Эллиотов, из сожжённого угля. Что резервную смену я не пускал в дело дважды и пустил в третий раз, когда голов на воде стало больше, чем выбросок. И что «Бравый» погиб не от чужой торпеды и не от чужого гения – от дейдвудного подшипника, который ждал дока с мая, а дока не дождался, потому что в мае его очередь ушла на ремонт «Смелого» после навала. После моего навала – так и написал, в родительном падеже, с фамилией виновника: фамилия совпадала с подписью внизу листа.

* * *

К реляции прилагались представления. Три листа фамилий.

Сизов – за две атаки без промаха. Одинцов – за дорожку проблесков, приведшую к цели. Гаврилов – за штурвал. Дальше шли боцманы, комендоры, кочегары, гребцы спасательных шлюпок. Фамилия, тире, за что.

Старший офицер деликатно покашлял.

– Виноват, Андрей Николаевич. Наградная норма соединения.

Он положил бумагу на угол стола. Я дочитал и вернулся к листам. Фамилий было больше.

– Насколько больше?

– Заметно.

Он подождал и сказал то, чего я не знал:

– Вычёркивать будут не по заслугам. С хвоста.

Я поднял глаза.

– С конца списка?

– С конца. Считают снизу вверх, пока не упрутся в норму.

Внизу у меня стояли кочегары и гребцы. Наверху – Сизов и Одинцов.

– Эти пройдут в любом порядке, – сказал я. – За Сизова говорят две атаки без промаха.

– Не по заслугам, Андрей Николаевич. – Старший офицер смотрел на листы, а не на меня. – Я вам это сказал минуту назад. Считают строки.

Я приложил норму к листу. Черта ложилась поперёк списка: всё, что ниже неё, уходило. Сейчас под чертой стояли кочегары. Стоило перевернуть список – под чертой оказывался Сизов.

Я взял чистый лист.

Кочегаров поставил первыми, за ними гребцов. На фамилии Сизова перо стало. Спросить было можно: он сидел через две переборки, пил чай – и ответил бы «как прикажете, Андрей Николаевич». Ответ я знал наперёд, потому и не пошёл спрашивать. Сизова сдвинул вниз, Одинцова – ещё ниже. Работа заняла четверть часа. Тот же список, другой порядок строк.

Старший офицер стоял рядом и смотрел, как я это делаю. Не сказал ничего. Отобрал промокательную бумагу, подал свежую.

Я дописал сверх нормы ещё троих и приложил рапорт с обоснованием: пусть в Петербурге вычёркивают сами, у нас рука не поднялась.

Одинцов, переписывавший реляцию набело, дошёл до этого места и поднял голову.

– Оставить?

– Оставить.

Он переписал, не сказав больше ничего, только нажим пера на этих строках вышел у него чуть сильнее обычного – копия сохранит. Копии он снимал в двух экземплярах, по своему всегдашнему правилу: одна в дело, одна в стол, – и я не спросил, для кого вторая.

* * *

Через день моя реляция вернулась ко мне – в новой папке, с закладками, с приложенной запиской на знакомом узком листе: «Проект отредактирован для сводного представления. Прошу заверить. Ставров».

Я читал его редакцию долго – дольше, чем писал свою. Работа была великолепная. Ни одного вранья: ни одна цифра не сдвинута, ни одно время не подправлено. Ушла доковая очередь – осталось «вследствие износа материальной части». Ушли два моих отказа Огарёву – осталось «резерв введён в дело своевременно». Ушёл май, ушёл навал, ушла фамилия виновника.

Я взял катер и поехал на «Петропавловск» сам.

Ставров принял меня в выгородке при штабной канцелярии, где теперь жил его журнал: стол, лампа, два аккуратных ряда папок. Он выслушал, не перебивая, потом положил обе редакции рядом – мою и свою.

– Всё, что я снял, Андрей Николаевич, – правда, которая не нужна представлению. Наградные бумаги читают в Петербурге люди, у которых час времени на весь флот. Ваша доковая очередь для них – пятно на странице. Пятно запомнят. Страницу – нет.

– Пятно и есть страница, – сказал я. – Уберите его, и «Бравый» погиб ни от чего. Такой гибели я ему подписывать не стану.

Он посмотрел на меня внимательно – тем длинным взглядом, каким смотрел когда-то в Артуре, через стол с двумя папками.

– Вы помните, что я вам сказал тогда, у себя? Про историю и стройность.

– Помню. Кто сам не напишет своей – тому напишут чужую.

– Так вот вы её пишете, – он тронул мою редакцию пальцем, – а я предлагаю вам её причесать. Это разные ремёсла, но не враждебные. И заметьте: ваша неприятность останется вашей, а моя – нет. Сводное представление подписываю я; ваше пятно в Петербурге будут читать под моей фамилией.

Об этом я не подумал.

Секунды хватило, чтобы подобрать этому приличное название: старший берёт на себя то, что ему по чину.

– А если заверю, – сказал я, – пятно ведь останется?

– Останется. Слово в слово.

– И дойдёт?

– Дойдёт. Их читают невнимательно, но читают.

Он не нажал. А мог: хватило бы одной фразы про то, что мне за это ничего не будет, – и я взял бы перо.

– Причёсанная – уже не моя. – Я придвинул к нему свой лист. – Пусть идёт как есть. Если в Петербурге споткнутся о пятно – значит, прочли внимательно. Такому читателю не жалко.

Ставров помолчал. Потом снял очки, протёр их лоскутом замши – за переборкой стучала машинка канцелярии, пахло сургучом и керосином – и сказал папкам:

– В прошлом феврале, на второй неделе войны, я написал в сводке, что отряд отошёл «в порядке». Он бежал. Мне объяснили, что так нужно для дела, и объяснили убедительно. С тех пор я причёсываю хорошо. – Он надел очки. – Ваша редакция пойдёт как есть. Заверять мне в ней нечего: вам за неё ничего, кроме неприятностей, не будет – этим она и заверена.

Уже у двери он окликнул меня – второй раз за наше знакомство:

– А время отдачи резерва я в журнале поправил. У вас в черновике стояло по памяти, а по прокладке «Расторопного» – на четыре минуты раньше. Вы себе присочинили лишние четыре минуты колебаний. Журнал таких подарков не принимает.

Я взялся за скобу и дверь не открыл.

– Подарков?

– Подарков. – Он уже писал и головы не поднял. – Четыре минуты вам к лицу больше, чем две. Прокладка «Расторопного» этого не учитывает.

Я шёл к катеру, неся под мышкой свою неправленую правду, и думал, что этого человека я не пойму до конца войны. Потом вспомнил, что война кончилась, и поправился: никогда.

На обратном пути катер прошёл мимо госпитального судна – оно стояло на внутреннем рейде, белое, с открытыми для проветривания портами. Подниматься было нельзя: неприёмный час; я передал через вахтенного свёрток для рулевого Гаврилова – фунт табаку, лимоны и записку: «Штурвал скучает. Жду». Ответа в неприёмный час не полагалось.

В каюте я разложил прокладку «Расторопного» и донесение командира смены и сел считать сам. Четыре минуты нашлись там, где он и сказал: между отметкой поворота и записью «резерв пошёл». Я их помнил – и их не было.

Ошибка выходила в мою пользу: резерв я держал меньше, чем написал.

Лист я открыл на том месте – ни строкой выше, ни строкой ниже, – зачеркнул время и вписал то, которое меня выгораживало. Перо шло туго. Промокашку прижал дважды; чернила всё равно легли жирно.

Одинцов зашёл за листом перед ужином и на помарку смотрел дольше, чем на весь лист.

– Переписать набело?

– Не надо. Пойдёт с помаркой.

* * *

Фельдъегерь добрался до Эллиотов в пятницу – с почтой, приказами и одним длинным свёртком, обшитым холстом и запечатанным сургучом в пяти местах.

В свёртке была сабля. Золотое оружие с надписью «За храбрость» – пожалованное ещё зимой, за осенние дела у Артура, за ту ночную работу отряда, о которой я сам уже вспоминал как о чужой. Бумага при сабле перечисляла её путь: Петербург, Москва, Челябинск, Харбин, склад флотского экипажа, обратно Харбин. Грамота догоняла меня полгода по железным дорогам воюющей империи и догнала через четыре дня после того, как война на море кончилась.

Пока я расписывался в фельдъегерской книге, у трапа собралась половина подвахты. Задние подсаживались на кнехты. Саблю пришлось обнажить и показать. Клинок вышел сухо, и стало тихо. Золото на эфесе было петербургской работы – тонкое, ни разу не бывшее в море. Кто-то из молодых потянулся тронуть эфес и убрал руку. Потом другой.

– Можно, – сказал я и повернул клинок плашмя.

Тронули оба, по очереди, одним пальцем. Задние привстали с кнехтов, и оттуда сказали – не мне:

– Наша.

Фельдъегерь смотрел на часы.

Огарёв был при вскрытии. Оглядел клинок. Оглядел темляк георгиевских цветов. Потом меня.

В кают-компании он поставил стакан и попросил слова.

– Позвольте счёт. Сабель у вас две.

– Две.

– Противников – ни одного. – Он поднял палец. – Господа, у начальника дивизиона сабель больше, чем противников. Это высшая форма победы. Дальше расти некуда.

Никто не засмеялся.

Стармех смотрел в стакан. Одинцов разглядывал скатерть. За переборкой работал вентилятор, и было слышно, как он работает.

Огарёв палец не убрал.

Закрыть это можно было одним словом – про уголь, про завтрашнюю приёмку, про что угодно. Слово стояло у меня наготове. Я его не сказал.

– Некуда, – сказал он ещё раз.

И тогда пошло.

Смеялись громко – громче, чем стоила шутка. Смеялись все, кто сидел. Кто-то стучал ладонью по столу. Стакан пошёл по скатерти и упал набок. Его подняли, не переставая. Огарёв смеялся собственной шутке дольше всех – и оборвал себя сам, на полузвуке. Никто его не поправил. Стармех налил и подвинул графин Одинцову. Разговор пошёл про уголь.

* * *

Ночью, оставшись один, я разложил обе сабли на столе и посидел над ними.

Жалованная лежала нарядной и новой: золото по эфесу, гравировка вязью, и ни одной царапины на всём клинке, от пяты до острия. Макаровская – старше, тяжелее и темнее, с одной царапиной у пяты клинка, о которой я никогда не спрашивал. Царапина шла косо, поперёк дола, затёртая до серого; ей могло быть двадцать семь лет – ровно столько, сколько клинок ходил на поясе у хозяина после батумских дел, – а могло и три года, и один. Спросить было можно: в воскресенье, на совете, между картой и чаем, одной фразой, – и я знал наверное, что не спрошу.

Носить по уставу полагалось жалованную. Я примерил её к поясу, снял и повесил на переборку, а на пояс вернул макаровскую. Устав, если бы спросил, услышал бы, что жалованное оружие слишком ценно для строевой носки.

В субботу, перед спуском флага, Макаров подписал представление меня к ордену Святого Георгия четвёртой степени – «за организацию и личное водительство ночных атак соединения в генеральном сражении». Мне показали копию. Две бумаги ушли в Петербург одной почтой.

* * *

Совет в воскресенье собрали уже не о бое.

На карте, разложенной в адмиральском салоне «Петропавловска», не было чужого флота – впервые за всю войну на этой карте вообще не было противника: одни берега, глубины и наши курсы. Море было наше. Предстояло решить, чем оно теперь работает.

Кто-то из младших флагманов спросил о главном – о том, о чём молчали все сводки: что Токио. Флаг-капитан развёл руками: Токио молчит. Ни ноты, ни зонда, ни слова через нейтралов – только сухие телеграммы агентств о «перегруппировке флота».

– Молчат – значит, считают, – сказал Макаров. – Мешать им считать мы не будем. Мы будем помогать.

И дальше – деловым тоном, от которого веяло зимними артурскими совещаниями:

– Япония стоит на подвозе: рис, хлопок, руда, машины – всё идёт морем, и охранять это море ей больше нечем. Высаживаться не будем и берега жечь не будем. Встанем на дорогах и будем стоять, пока в Токио не сочтут.

Флаг-капитан доложил, что по сведениям из Чифу за неделю после сражения ни один пароход не взял фрахта на японские порты: страховать перевозку в страну, оставшуюся без флота, не брался никто ни за какие проценты.

Крейсерам назначили линии: Цусимский пролив, выходы из Жёлтого моря, дальше – к Тихому океану, где уже работал Владивостокский отряд. Транспортам – Артур, ремонт, уголь. Дивизиону досталось то, чего я ждал и не ждал: две недели докования в Артуре – первым, вне очереди, – а затем ближняя блокада: работа у самых чужих берегов, ночами. Я попросил одного: закрепить за дивизионом западный пролив.

Просьба была наглая, и за столом это поняли раньше меня. Западный пролив хотели все, у кого были ночные корабли: короткое плечо, близкая база, чужой фрахт на выходе как на ладони. Я сказал, что мы выучили его ночную воду ещё осенью и что учить её заново другим стоило бы дороже. Слева от меня перестал стучать по карте чей-то карандаш.

Макаров черкнул на карте и согласился без обсуждения. Черкал он не глядя – смотрел на меня. Карандаш слева больше не застучал.

Про Артур я выслушал ровно, про проливы – внимательно: доковая очередь, с которой началась гибель «Бравого», закрывалась теперь нами же, первыми.

– Вам, Маринин, две недели на железо и людей, – сказал Макаров. – Заслужили больше, но больше нет. И вот ещё что. В Артуре вас, кажется, ждут не только доки.

Он сказал это без улыбки. Флаг-капитан поднял бровь и опустил. Я поблагодарил и не стал уточнять, откуда сведения.

Весть про Артур дошла до кубриков раньше, чем я вернулся с совета: у трапа меня встречал парад невозмутимых лиц – знали всё, включая, вероятно, и про Пушкинскую. Боцман осведомился, к какому числу готовить корабль к доковой очереди, – и не спросил больше ничего.

Обратно катер шёл против заката. Впереди лежал Артур – доки, «Сторожевой» у стенки, две недели тишины и один дом на Пушкинской, где ждали. За Артуром – чужие проливы и работа по расписанию пароходов.

Дивизион снялся с якорей в понедельник, на рассвете, курсом на Артур. Эллиоты уходили за корму во второй раз за месяц – теперь без проводов и без сигнальной горы в бескозырках: базе предстояло сворачиваться. Реляции ушли накануне – все, кроме одной: свою я отправил, не перечитывая в пятый раз. Пятно осталось на странице.

Глава 23
Проценты

Артур открылся с моря в три приёма: сначала знакомая гора, потом знакомый створ, потом – люди.

Люди стояли везде: на стенках гавани, на Тигровом полуострове, на крышах Нового города, на шлюпках, высыпавших навстречу. Дивизион втягивался на внутренний рейд малым ходом, в кильватер, побитый и вычищенный, и по стенкам катилось «ура» – не флотское, раскатистое, по счёту, а городское, вразнобой, с бабьими выкриками и мальчишеским свистом.

Крепость салютовала. Дивизион ответил флагами – салютовать нам было пока нечем по чину. У Золотой горы навстречу вышел портовый катер с комендантом порта; комендант, старый артурец, поднялся на «Сторожевой», оглядел заплату на месте леерной стойки, тёмные разводы на юте – и не сказал про них ни слова, только пожал руку дольше положенного.

Сундучки Ковальчука и Сеничева ушли на почту в тот же день – под Полтаву, посылкой за счёт дивизиона, с описью в двух экземплярах: это было всё, что мы могли сделать для двух дворов, о которых не знали ничего, кроме уезда. Артурские адреса были ближе, и по ним пошли ногами: первыми на берег сошли бравцы – те, у кого в городе были семьи погибших товарищей; они шли по стенке тесной кучкой, с узелками, собранными всем дивизионом, и толпа у ворот расступалась перед ними молча. Я сошёл на стенку вместе с ними.

* * *

Дом стоял на Тигровом, в третьем ряду от воды. Глина, известь, крыша из ящичной доски. Тропа шла в гору мимо чужих огородов. Дорогу бравцы знали без спроса.

Дверь открыли не сразу. Открыла женщина лет тридцати, в переднике, с мокрыми по локоть руками. За её спиной было темно и пахло варевом.

Она увидела бравцев – и не удивилась. Она знала шестой день.

Потом она увидела меня.

И вытерла руки о передник.

Она выпрямилась. Убрала волосы под платок. Шёпотом отогнала от двери мальчишку. Пошла ставить чайник, которого никто не просил. В дверях у неё стоял капитан второго ранга – и дом стал готовиться к смотру.

Бравцы замолчали. Они шли говорить как люди. Теперь они стояли по швам.

Узелок отдали ей в руки. Она приняла и не развязала.

– Тут его ничего нет, – сказал старший. – С кораблём ушло.

– Знаю, – сказала она.

И держала узелок обеими руками, на весу, не прижимая к себе.

Потом спросила. Не про пенсию, не про бумаги, не про то, за что.

– Долго он?

Счёт кампании я знал наизусть: двести восемьдесят шесть. Даты, корабли, чины, места погребения. Такой графы там нет.

Пламя встало у «Бравого» в середине корпуса, на третьей минуте. Минный кондуктор был внизу. Больше я не знал ничего и знать не мог.

– Сразу, – сказал я.

Она поверила. Это было хуже всего.

Дальше говорили без меня. Бравцы сели на приступку, сняли бескозырки. Кто-то назвал его по имени-отчеству – как называют живого, из соседнего двора. Женщина заплакала только на этом. Мальчишка вернулся и стоял, держась за косяк.

Я вышел за калитку и ждал их на тропе.

Они справились бы и без меня. Пришёл я, выходит, для себя.

Обратно спускались молча, мимо тех же огородов. Внизу продували котлы, и над доком стоял белый столб.

* * *

Док приняли на третий день. Приказ Макарова – «первым, вне очереди» – лежал у меня в кармане ещё с Эллиотов. Я всё равно пошёл в контору начальника порта: пока не увижу свою строку первой, не поверю.

Начальник порта, седой, в вицмундире, с чернильным пятном на манжете, развернул ко мне доковую ведомость сам, раньше, чем я успел спросить. Читать он не стал: он знал её наизусть.

– Ваши две недели, Андрей Николаевич, – сказал он. – А вот кто их вам отдаёт.

Палец у него был жёлтый от табака и совершенно ровный. Он повёл им по графе сверху вниз и остановил.

Назвал корабль. Назвал фамилию командира.

Строка вписана давно, другими чернилами, порыжевшими. Срок против неё правили трижды: два прежних зачёркнуты, третий стоял открытым.

Обстоятельство было майское, до последней буквы: изношенный дейдвуд, ждёт с весны, разболтан так, что на полном ходу отдаёт в корпус. Всё это я уже слышал однажды – про «Бравый», через полрейда, молчанием.

Писарь за конторкой перестал скрипеть пером.

Начальник порта не торопил. Он держал перо на весу, и капля набухла на кончике, сорвалась и села в ведомость кляксой; он прижал её углом бювара, не поднимая глаз.

Уступить было можно. Две недели, отданные назад, оставляли дивизион без дока до осени, и я успел это посчитать за то время, пока перо висело над строкой.

– Первым – «Сторожевой», – сказал я. – Так и запишите.

Писарь записал. Начальник порта не спорил и не соглашался – повернул ведомость обратно к себе и обмакнул перо. Зачеркнул третий срок и поставил четвёртый. Промокнул.

Слова «виноват» я не сказал и здесь. Фамилию не переспросил и записывать не стал.

«Сторожевой» встал первым; осмотр подтвердил то, что машинная команда знала на слух: дейдвуды на пределе, у двоих – трещины кронштейнов, всем – переборка подшипников. Инженер дока, обходя корпус, качал головой и приговаривал: «Досталось же вам». Ему никто не отвечал.

Когда воду из дока откачали и «Сторожевой» сел на кильблоки, я спустился вниз и прошёл под собственным кораблём – впервые за всё время командования.

Под килем ещё стояли лужи. Со скулы капало – редко, гулко. Пахло гнилой водой и ракушкой. Между кильблоками я шёл боком.

Снизу он был другой: тяжёлый, беззащитный, в наростах и шрамах, с помятой скулой, о которой я не знал, с длинной царапиной вдоль борта – от той ночи у «Бравого», сказали водолазы.

Обрастание сбивали скребками; оно падало пластами и хрустело под ногами.

Царапину я примерил ладонью. Она уходила и вправо, и влево дальше руки.

Команды получили берег – повахтенно, впервые за четыре месяца. Я подписал увольнительные листы всем спискам сразу и смотрел с мостика, как уходят по стенке мои люди: непривычно медленные на твёрдой земле, в чистом, с деньгами за три месяца. У ворот их останавливали и трогали за рукав; они смущались и шли дальше.

* * *

На Пушкинскую я пошёл на второй день, пешком, через город.

Город отстраивался: леса, извёстка, свежая щепа поверх старых воронок; на месте сгоревших кварталов стояли новые срубы, и всё это пахло смолой и известью. У госпиталя цвели те самые липы – «раненые», писала она: посечённые осколками ещё в первую бомбардировку, они цвели вкось, половиной кроны, но цвели.

Вера вышла на крыльцо раньше, чем я дошёл до ворот, – сестринская почта работает быстрее семафора. Она была в рабочем, в косынке, с закатанными рукавами; остановилась на верхней ступени и не пошла дальше: внизу, у ворот, стояли и смотрели человек двадцать – ходячие, сиделки, сторож с метлой, – и всем им было очень интересно.

Я поднялся по ступеням, снял фуражку и сказал:

– Вернулся.

– Вижу, – сказала она. Голос у неё дрогнул только на этом слове, и она справилась с ним, как справляются с непослушным бинтом – коротким точным движением. – Целым.

– Вы просили только это.

– Я просила это, – согласилась она, и тут внизу кто-то из ходячих шумно высморкался, а сторож застучал метлой по булыжнику – нашёл время мести.

Кольца, сказала она позже, когда мы шли липовой аллеей вдоль госпитальной ограды, готовы давно и лежат у неё в комоде, в коробке из-под перевязочного материала – самое надёжное место в Артуре. Венчаться решили после кампании: блокада – та же война, а она навидалась жён, обвенчанных за неделю до похоронной. Я не спорил.

Она повела меня через госпиталь – не хвастаться: сдавать. За год её палаты из землянок стали корпусом, из корпуса – школой: сёстры, которых она выучила, работали теперь в трёх отделениях, и по тому, как они здоровались с ней и косились на меня, было ясно, что моя фамилия произносится здесь давно и в определённом контексте. В шестой палате на подоконнике стояла жестяная кружка с полевыми цветами; Вера поправила её мимоходом.

Вечером пили чай на её половине – хозяйка, вдова кондуктора, выставила варенье из прошлогодней сливы и удалилась с деликатностью, которой хватило бы на весь дипломатический корпус. Разговор шёл о постороннем: о ценах на извёстку, о новой сестре из Харбина, о том, что кот Трал повадился воровать у раненых воблу.

О сражении она не спросила ни разу – ни в этот день, ни после. Только один раз, у ворот, уже прощаясь, тронула рукав над тем местом, где у других бывают нашивки за ранения, убедилась, что там пусто, и вернула руку.

* * *

Сводки догоняли меня и на берегу – штаб порта пересылал их с нарочным.

Блокада работала вторую неделю почти без выстрелов: фрахтов на японские порты не брали ни за какие проценты. Камимура из Сасебо не выходил. Рис в Осаке подорожал на треть, прядильни вставали без хлопка, уголь Хоккайдо никто не брал.

Главную строку я перечитал дважды: четвёртый заём, готовившийся в Лондоне с весны, отложен «до прояснения обстановки». Обстановка прояснилась восьмого июня. Токио молчал теперь и в долг.

Огарёв объявился на Пушкинской на третий вечер – с визитом, при всех регалиях и с заготовленной речью, которую забыл на второй фразе. Ушёл он через два часа, съев половину сливового варенья и взяв с нас слово, что шафером будет он: «Я это место ещё в Камрани выслужил, Андрей Николаевич, когда врал за вас Небогатову про запасные котлы».

Я читал эти сводки на балконе снятой комнаты, с чаем, в халате. Война шла, и я был на ней, и при этом липы, чай, город внизу.

* * *

Пленных – тех, кого мы снимали с чёрной воды, – держали здесь же, в Артуре, в бараках на Тигровом; нижних чинов выводили на работы в порт – за плату, по конвенции, – и город смотрел на них без злобы, с тяжёлым интересом.

Седого минного офицера с обожжённой щекой я встретил на стенке под вечер. Он шёл из чертёжной, в робе с чужого плеча, с папкой под мышкой: офицеров к работам не привлекали – по конвенции и по чину, – но этот попросился сам, от барачной тоски, и начальник порта, узнав специальность, посадил его за кальку с платой по табели. Говорят, чертил он так, что портовые инженеры ходили смотреть.

Он поклонился первым, я ответил; конвойный унтер сделал вид, что разглядывает гавань. Говорить нам было не о чем и незачем: всё сказано было ещё тогда, у трапа. Я тронул козырёк и собрался идти.

Пройти он не дал. Заговорил по-английски, так же тщательно, как тогда, – по слову за раз, с паузой после каждого.

– Ваш борт у рубки. Заплата.

«Сторожевой» стоял на кильблоках в двухстах шагах, боком ко всему порту, и заплату видел всякий, кто шёл мимо. Комендант вон увидел – и промолчал. Этот не промолчал.

– Накладка снаружи, подкладной лист изнутри, заклёпки, – сказал я.

– Чем гнули лист?

– По месту, вхолодную, из корабельного запаса.

Он выслушал, не оборачиваясь ко мне, и на обожжённой щеке у него дрогнула кожа.

– Шаг?

Я назвал.

Он повторил число про себя – губы шевельнулись – и замолчал надолго.

– Я поставил бы ещё угольник по кромке, – сказал он и приставил ребро левой ладони к сгибу правой.

– Лист держит и так.

– Держит, – согласился он. – Не для прочности, а чтобы не резало концы, когда набивают леер.

Кромку рубили ночью, наспех, руками, которым тогда было не до кромки. Ни на одном чертеже её не было – он видел заплату с двухсот шагов.

– Вы правы, – сказал я.

Он посмотрел на «Сторожевого» ещё секунду и переложил папку под другую руку. Того, что стойку у рубки снесло вместе с моим рулевым, я ему не сказал. Он не спросил.

Он поклонился второй раз и пошёл в чертёжную. Унтер пошёл за ним, всё ещё разглядывая гавань. Я вернулся в док: там разбирали дейдвудный сальник, и по всей коробке стоял звон.

* * *

Зонд пришёл в конце июня – тем же путём, каким всю войну ходили в Артур слухи, уголь и правда: через Чифу.

Американский консул, обедавший у нашего военного агента, между рыбой и жарким передал – «совершенно частным образом» – что токийский кабинет «был бы не чужд узнать, на каких условиях воюющие стороны могли бы найти почву для прекращения кровопролития». Формула была вывернута наизнанку до полной безличности – ни просьбы, ни предложения, ни даже подлежащего; но военный агент недаром ел этот обед: за безличной формулой стояли имена, и имена были из первого ряда. Консул, передавая, смотрел в тарелку; агенту показалось – ему было неловко за чужую нужду, и эту неловкость он донёс до Петербурга отдельной фразой, как самое важное из услышанного.

Депеша об обеде ушла в Петербург в тот же вечер. Копия – Макарову на Эллиоты; тот, рассказывали, прочёл стоя, дважды, и распорядился усилить блокадные линии. Петербург ответил через двое суток – коротко и, на мой вкус, безукоризненно: принять к сведению; в обсуждение не вступать; о всяком повторении подобных разговоров доносить незамедлительно. Ещё одна копия, уже неофициальная, дошла через штаб порта и до меня – с припиской флаг-капитана: «Начинается. Готовьтесь: теперь стрелять будут словами».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю