444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 3 (СИ) » Текст книги (страница 10)
Лейтенант. Том 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18
Высокий борт

В четыре пополудни гром с веста сломал свой ритм – и этого хватило: наверх меня подняло звуком, раньше, чем вахтенный дотянулся до дверцы. Ровный размен, под который засыпал дивизион, сменился другим: чужие залпы ложились теперь чаще и словно бы в одну точку, как молотки артели, сговорившейся об одном гвозде.

На мостике вахтенный начальник встретил меня виноватым лицом человека, который уже полминуты как решился будить командира раньше срока.

– Четыре пополудни, ваше высокоблагородие. Только что хотел… Они огонь перенесли.

– На кого.

Он не успел ответить – я увидел сам. За серыми спинами нашей линии, во второй колонне, стоял столб дыма выше мачт, и в основании этого столба горел высокий борт, который я узнал бы из всей линии: узнал ещё две недели назад, когда он принимал своё место со второго захода, и вчера, когда Одинцов сказал про него свою спокойную примету.

«Ослябя».

К четырём часам Того перенёс на неё огонь тремя головными разом. Наша линия отвечала, дым мешал корректировке, Макаров уже доворачивал колонны.

Одинцов поднялся на мостик без вызова и стал рядом. Про высокий борт он не вспомнил – ни лицом, ни словом. Он смотрел, как ложатся чужие залпы, и считал вполголоса, для меня: восемь накрытий в десять минут. Девять. Одиннадцать. Такой счёт не живут – его донашивают.

Я приказал будить обе подвахтенные смены, не дожидаясь ничьих сигналов.

* * *

«Ослябя» продержался сорок минут.

Мы видели, как он садится носом – сперва едва, потом заметно, потом страшно: буруны у форштевня исчезли, и волна пошла гулять по полубаку, где ей быть не полагалось. Пробоины были в носу, у ватерлинии левого борта; крен нарастал с той медленной неумолимостью, с какой оседает подмытый берег. Он не выходил из строя до последнего: его кормовая башня стреляла и тогда, когда носовая уже смотрела в воду.

Крен читался с мостика без дальномера: полоса подводной краски вылезала из воды всё выше по левому борту, и с каждой минутой её было больше, чем полагается видеть у живого корабля. Одинцов держал часы в руке и вслух больше не считал – счёт кончился на одиннадцати, дальше накрытия пошли сплошняком. Снизу доложили, что машины готовы дать полный по первому звонку; я ответил, что понял, и звонка не дал. Подвахтенные стояли у выбросок с той минуты, как я их поднял, и успели перебрать пеньку по третьему разу.

До него было двенадцать минут ходу. Двенадцать минут – и двенадцать вымпелов под рукой, с прогретыми машинами, с людьми, расписанными по сетям ещё до того, как Того перенёс огонь. Дивизион держали для ночи, и держал его в том числе я: ночью двенадцать вымпелов стоили линии дороже, чем стоили бы днём восемь, пожжённых и растрёпанных чужими перелётами на дороге туда.

С полубака «Осляби» уже прыгали.

– Ваше высокоблагородие. – Одинцов не отнял бинокля от глаз, и голос у него был служебный, ровный, каким докладывают румб. – Когда.

– Ждём.

Всё, что делается без чужого разрешения, я сделал за первые десять минут: подвахтенных наверх, машины на прогрев, концы и сети из шкиперской на палубу. Добра у флагмана я не запросил ни разу – флагман в эти сорок минут доворачивал колонны под сосредоточенным огнём, и запрос от миноносника стоил бы ему ответа. Руки я держал на поручне, и поручень был мокрый: чужой дым садился росой на всё железо, до чего дотягивался.

Сигнал с «Петропавловска» разобрали раньше, чем он дошёл до места:

«Дивизиону – снять людей».

Приказ этот лежал у меня готовым двадцать минут. Я принял его стоя, повторил слово в слово, как принял, и отдал вниз.

Час дивизиона пришёл раньше срока и другим: концы и сети вместо торпед. Я поднял обе ближние смены, Огарёва оставил в резерве, за нестреляющим бортом линии, и восемь миноносцев пошли через простреливаемую воду туда, где умирал броненосец.

* * *

Эта дорога заняла двенадцать минут. Перелёты, предназначенные линии, ложились по всей воде между колоннами. Столбы вставали слева. Справа. Без системы, без пристрелки – чужое железо, которому не хватило своего адресата. Осколки шли по воде плоско, как брошенная галька. На «Стерегущем» разбило шлюпку. На «Блестящем» посекло вентиляторы. Мы шли полным.

Столб встал по носу, в полукабельтове. Мы прошли сквозь его воду. С мостика смыло планшет. Одинцов достал второй. Осколок распорол кожух дымовой трубы. Дым пошёл боком. Ход не упал.

Огарёв запросил прожектором на второй минуте дороги.

«Прошу добро идти следом».

– Отказано, – сказал я Одинцову. – Так и передавай. Без объяснений.

Через три минуты «Смелый» замигал опять. Проблеск шёл длиннее уставного.

«Смены готовы. Люди у сетей. Прошу добро».

– Отказано. Держать место.

Больше он не запрашивал. Треть дивизиона обязана была дожить до ночи нетронутой. Этой третью назначил его я.

Мы резали корму своей линии в трёх кабельтовых. С юта «Александра» нам махнули – одной рукой, наскоро: там тушили своё. Дальше линия кончилась. Началась вода, которая простреливалась насквозь.

* * *

«Ослябя» лежал уже градусах в пятнадцати на левом борту, из пробоин при каждом размахе выходила вода пополам с угольной пылью, и море вокруг него было чёрным – уголь, разбитый взрывами в пыль, покрывал воду маслянистым ковром, и в этом чёрном плавали головы. Сотни голов. Команда шла за борт по приказу: строились у лееров накренившегося борта, прыгали по счёту, отплывали, чтобы не затянуло.

Мы работали, как учились работать год. Подходить вплотную было нельзя: крен рос, а когда такой корабль ложится, он бьёт мачтами и тянет воронкой. Стопорили в кабельтове. Спускали всё, что держало человека. Выбирали из чёрной воды чёрных людей, неотличимых от угля, пока они не открывали глаз. Сизов, по пояс мокрый, работал на сетях со своей минёрской точностью – как заряжал.

Порядок подъёма никто не устанавливал – он установился сам: раненых вперёд, потом по мере сил. Мичман с «Осляби», с рассечённым лбом, трижды отталкивал выброску к своим матросам; на четвёртый раз Гаврилов, перегнувшись, взял его за ворот, как берут котят, и сказал сверху: «Ваше благородие. Не серди». Мичман не рассердился – заплакал, уже на палубе, разом, как отпускает судорога.

У левого борта, под самой сетью, держался один – в кочегарской робе, чёрный, как все они, и молчал. Брали его последним: раненых вперёд. Гаврилов кинул ему выброску. Он не взялся.

– Петлю, – сказал Сизов, не оборачиваясь. – Он рук не разожмёт.

Петлю заводят под мышки, а под мышки надо поднять руки. Одну он поднял. Второй держался за пеньку сети, и разжать её было нечем: пальцы в угольной каше стояли крючьями. Гаврилов лёг на планширь по грудь и повёл конец у него под локтем вслепую, на ощупь. Тянули по двое. В первый раз он вышел из воды по пояс и ушёл обратно – мокрое сукно вылезло из петли, и петля выдернулась пустая. Завели ниже. Со второго раза он поднялся до планширя, и его взяли за робу в шесть рук.

Пока его тянули, у той же сети держался другой.

Его было видно с мостика: рука на пеньке, чёрная, с растопыренными пальцами. Он не звал и не кричал.

Рука была. Руки не стало.

Пеньку выбрали пустой. Команды я не отдал никакой. Сизов на сетях не обернулся: у него в петле шёл следующий.

К концу часа у всех, кто работал у борта, были сорваны ладони. Доктора у нас не было – фельдшер и два санитара на одиннадцать палуб; перевязывали те же руки, что выбирали концы. Спасённые, чуть отдышавшись, вставали к сетям рядом с нашими – тянуть своих.

Крен «Осляби» перевалил за двадцать. С юта ещё прыгали. Из воды кричали – не «помогите», а «сюда». Дальше счёт шёл на выброски: две – два человека. Две – два.

Под конец чужие концевые всё же довернули на нас башни. Три залпа легли в стороне, у пустой воды. Четвёртый – ближе. Я не отвёл ни одного вымпела. А когда чужие башни отвернули, а голов на воде оставалось больше, чем выбросок, я разрешил Огарёву то, в чём отказал дважды. Третий раз он не просил.

«Резерву – в дело».

Он подтвердил одним проблеском и снялся с места раньше, чем Одинцов закрыл заслонку.

Чужой огонь по нам стих – из экономии: добивать спасающих было невыгодно, пока стреляла наша линия. Но перелёты никто не отменял. «Смелый» в эту минуту выбирал из воды сразу троих.

Столб у его борта. Железо низом. Работа встала. Через три секунды пошла опять, тем же счётом.

С трёх кабельтовых в бинокль видно немного. Я видел, что у борта «Смелого» стало просторнее и что оставшиеся довели свой подъём до конца, не сбившись с очереди. Запрашивать я не стал: «Смелый» выбирал людей, из воды у него шли головы. Сколько там легло и кто – я узнал вечером.

В без четверти пять «Ослябя» кончился. Он повалился на левый борт – сначала медленно, потом разом, как валится человек, до последнего стоявший на раненой ноге, – показал днище – и ушёл носом, кормой вверх. Винты его ещё вращались.

Флага он не спустил. Ни андреевских боевых со стеньг, ни того, контр-адмиральского, – флага, под которым не было живого адмирала с самого Индийского океана и о котором на всём флоте знали восемь человек и семьсот пятьдесят молчаливых. Флаг мёртвого Фелькерзама уходил под воду не спущенным, при своём корабле. Довоевал.

На месте «Осляби» осталась чёрная вода и крутящийся сор. Канонада продолжалась.

* * *

На мостике «Осляби», когда он валился, стоял человек. Это видели многие, все в биноклях: командир, капитан первого ранга Бэр, отправив команду за борт, остался на крыле мостика и держался за поручень, пока крыло не легло в воду. Спасённые говорили – он простился с каждой сменой, уходившей за борт, приложив руку к фуражке.

Снялись мы, когда вода опустела – когда на чёрном ковре перестали подниматься руки, и осталась только мёртвая зыбь, покачивавшая то, за чем уже не спускали концов.

Мы подняли из воды шестьсот с лишним человек – точную цифру я узнал позже, из сводки; своя память держит другое. Палубы всех восьми миноносцев были устланы людьми – чёрными от угля, в мазуте, в крови, разбавленной морской водой; их растирали, поили водкой из лазаретного запаса, заворачивали в свои бушлаты. Сигнальный кондуктор «Осляби», поднятый без чувств, очнулся на юте и первым словом доложил в пространство: книги утоплены. Сигнальные книги он топил сам, уже из воды. Кочегар с «Осляби», молодой, с обваренной спиной, умер на юте «Сторожевого» через четверть часа после подъёма – тихо, между двумя глотками. Его накрыли брезентом там же.

Старшего офицера «Осляби» подняли на «Сторожевой» предпоследним – он держался в воде, пока держались его люди. Мокрый, седой, со сломанной, судя по всему, рукой, он первым делом попросил бинокль; посмотрел туда, где на воде расходился чёрный круг, и сказал – не мне, никому:

– Флаг. Мы его так и не спустили. Ни тогда, ни теперь.

Я не спросил, что значит «тогда». Из восьми человек, знавших это, двое сейчас стояли на моём мостике: он и я.

Я обошёл свой корабль от бака до юта по делу, худшему из возможных: к ночи рабочие палубы надо было освободить, а на рабочих палубах лежали люди. У каждого аппарата, у каждой подачи приходилось решать, куда переложить тех, кого нельзя тревожить. Обход занял втрое больше времени, чем утренний: каждый второй, встречаясь со мной глазами, пытался подняться – докладываться; их укладывали обратно в четыре руки. Носовую подачу освободили, перенеся четверых на ростры, на парусиновые койки нашей же команды – команда отдала их без слова и спала эту ночь, кто где стоял; у кормового аппарата остался лежать один, которого трогать было нельзя, и Сизов молча перестроил свою работу так, чтобы обходить его на каждом развороте. У кормового флага сидел, привалившись к кнехту, старик-баталер с «Осляби» и держал на коленях голову спящего юнги, отгоняя от его лица дым свободной рукой.

* * *

К закату бой выдохся сам, как выдыхается драка, в которой обе стороны устали замахиваться.

Огарёв запросил связь сам, когда кончил выбирать, и прожектор «Смелого» дал коротко, по форме, без единого слова сверх положенного.

«Двое убитых. Рабочая палуба разбита. Из троих поднятых – один».

Я принял этот доклад стоя и велел отстучать одно слово: принято. Ни про два отказа, ни про разрешение, пришедшее к нему получасом позже второго, Огарёв не передал ничего.

Имён прожектором не передают. До утра у меня было число: двое.

Счёт дня разобрали по докладам, пока садилось солнце; копия флагманской сводки была писана на колене, и почерк прыгал. У нас: «Ослябя» – со всеми, кто не был поднят; побитые трубы и верхи «Александра» и «Цесаревича», пожар на «Сисое», сбитая стеньга у «Наварина», раненых по линии – за две сотни. У них: концевой броненосный крейсер вышел из линии ещё днём и на закате дымил у горизонта отдельно, с сильным креном; на «Микасе» после четырёх била только одна носовая башня; их третий в колонне горел дважды. Ни одного их корабля мы не потопили – и всё же вечером их линия отвернула первой.

Линия перевязывала раны на ходу. С «Петропавловска» шли деловые подъёмы: ночной ордер, огней не показывать, госпитальным – приём раненых с рассветом. О «Петропавловске» справлялись за день, наверное, все и по многу раз – и всякий раз сигнальщики отвечали одно: флагман цел, флаг командующего на месте.

Дивизион готовился к своей ночи посреди чужого горя. Тетрадь легла на штурманский стол, раскрытая на секторах; смены получили свои дуги. Огарёв, оставшийся без «Смелого», перенёс свой вымпел на «Расторопный» и принял западную; повреждённые чужие корабли получили свои номера в очереди. Одинцов с прожекторной командой повторял условные проблески, Сизов снаряжал запасные зарядные отделения, уже сухой, уже прежний. Спасённые ослябцы, кто мог сидеть, смотрели на эти приготовления с палубы – молча, тяжело и одобрительно: у них были свои счёты к тому, что ждало нас в темноте. Спасённых ослябцев мы сдавали на «Камчатку» уже в сумерках, с рук на руки, по счёту; старший офицер, уходя последним, задержался у трапа и сказал мне:

– Отдайте им за нас, командир. Не за флаг даже. За то, что он не спустился.

Стемнело в девятом часу. Дивизион принял уголь с бортов и добил торпедные запасы до полного. На каждом вымпеле проверили прожекторные заслонки. Свели счёт исправного: одиннадцать вымпелов из двенадцати. «Смелый» с разбитой рабочей палубой и двумя брезентами на юте оставался при «Камчатке».

Перед самым выходом я спустился на четверть часа к себе – снять дневное. На столе лежала тетрадь, и под её обложкой – записка, которой я не имел права перечитывать сейчас и всё-таки перечитал. «Не отвечайте, только вернитесь». Я убрал её глубже, под таблицы, и поднялся наверх пустым и точным.

В четверть десятого сигнальный прожектор «Петропавловска» простучал короткое, адресованное одному дивизиону. Одинцов принял, записал, поднёс к лампе и прочёл вслух:

– «Дивизиону. Ваш час. Работайте».

Ночь на весте была черна, как вода над «Ослябей». Мы пошли в неё всеми одиннадцатью.

Глава 19
Тихий веер

Темноты нам было отпущено два часа.

Луна, три дня как полная, всходила теперь к десяти, и всё, что можно сделать тихо, следовало сделать до её восхода. Это было первое, что я сказал командирам смен ещё у «Камчатки».

Одиннадцать вымпелов шли на вест тремя группами, каждая – в своём секторе. Секторы были нарезаны ещё вчера, на штурманском столе: три ломтя ночного моря, разделённые так, чтобы ни одна наша торпеда не могла найти нашего же борта.

Вторая половина науки шла с оста, от линии: крейсера Энквиста, растянутые дозорной цепью, вели чужие силуэты с самого заката и давали нам целеуказание – короткими проблесками на затемнённых фонарях, в сторону моря, шифром из шести знаков: пеленг и дистанция до подранка, больше ничего. Сами они в атаку не шли. Одинцов принимал проблески с крыла мостика и клал на карту точки; точки складывались в дорожку, и дорожка вела к тому самому концевому крейсеру, что вышел днём из чужой линии с креном.

Хода мы держали двенадцать узлов. Держать пар на марке при малых оборотах труднее, чем на полном, и кочегары работали этой ночью ювелирно, на слух, как настройщики. На двенадцати узлах форштевень не поднимает белой кости, труба не искрит, и корпус сливается с водой раньше, чем чужой сигнальщик успевает поверить своим глазам. «Тихий веер» – записал я когда-то в тетрадь: веер курсов, раскрытый на малом ходу, где каждая спица подходит к цели со своей стороны.

* * *

Сизов принимал торпеды, как принимают лошадей перед дальней дорогой, – ладонью по каждому зарядному отделению, с прислушиванием. Утренний осколок, свой «задаток», он переложил из бушлата в нагрудный карман – ближе.

За час до выхода «Бравый» подвалил к нашему борту, и его командир поднялся ко мне с рапортом в руке. Рапорт был написан начисто, на одну страницу.

– Вал, вашвысокоблагородие. Подшипники с зимы не меняны.

Я взял бумагу. В ней стояло всё: сколько отходили с апреля, что мерили в мае, что мерили вчера. Цифры шли ровным столбцом и в конце столбца загибались вверх.

– Греется?

– Греется. На двенадцати держит.

– А на полном?

– На полном не поручусь, вашвысокоблагородие.

Он доложил это ровно, без нажима, и остался стоять, руки по швам.

– Полного не будет, – сказал я. – Двенадцать узлов всю ночь. Обратно тоже двенадцать.

Он сложил рапорт вчетверо и спрятал в карман. Мне он его так и не отдал.

– Тогда дойдём.

Он спустился к себе, и я слышал, как он уже на своём борту сказал что-то вестовому – коротко, слов я не разобрал, но голос был весёлый.

Перед выходом я прошёл по «Сторожевому» последний раз – коротко, без слов. Команда стояла по местам ночного расписания: у аппаратов, на подачах, у прожектора с закрытой заслонкой. Никто не курил – огонь на палубе был отменён с заката до рассвета. Боцман шёпотом, в кулак, доругивал кого-то за скрипнувшую дверцу.

* * *

Крейсер с креном нашли в начале десятого, на исходе темноты.

Он был именно там, куда вела дорожка Одинцова, – отставший от своих на восемь миль, с потушенными огнями, с одной работающей машиной. Ночь работала на него, и он молчал, как молчит раненый зверь в кустах, – на фоне тлеющего заката его силуэт стоял косо, и этой косины хватило.

Смена дьякона – «Блестящий» со своими – раскрыла веер с зюйда, моя – с норда. Сближение заняло сорок минут.

У трубы всю дорогу стоял человек, приставленный к одной только трубе, и вся его работа на эту ночь была – увидеть искру раньше, чем её увидят с чужого мостика, и послать вниз, в кочегарку. Боцман обошёл палубу дважды, и во второй раз он нёс под мышкой ветошь, которой на ходу обматывал всё, что могло стукнуть железом о железо: дверные задрайки, дужку ведра, скобу у кранца. Ветоши хватило на половину палубы; на вторую боцман пустил чью-то запасную фланелевку и хозяина не спросил.

Матрос у носового аппарата, которого я знал в лицо и не знал по фамилии, все сорок минут держался левой рукой за леер – не потому, что качало, а чтобы не переступать ногами по железу. Когда я прошёл в двух шагах у него за спиной, он не обернулся, потому что поворот головы – тоже движение, а он для себя уже решил, что движений сегодня не будет.

Одинцов работал на карте карандашом и один раз, потянувшись за резинкой, задел ею угол планшета – звук вышел меньше, чем щелчок ногтя, и всё-таки он замер. Он посмотрел на меня, и на скуле у него ходил желвак; сказать шёпотом «виноват» было бы громче самого звука.

Доклады шли шёпотом, по цепочке, от бака до мостика. Дистанция двенадцать кабельтовых. Десять. Восемь. На шести Одинцов молча показал мне на чужой борт: там, у среза кормовой надстройки, на секунду вспыхнул и погас огонёк. Кто-то из их вахты закурил, прикрывая спичку ладонью. Мы были в шести кабельтовых от этой спички, и человек с папиросой не видел нас в упор.

За сорок минут чужой крейсер перестал быть силуэтом. Сначала от общей черноты отделилась корма, потом мачта; потом стало видно, что вторая труба у него срезана почти вровень с кожухом, а рядом с ней стоит что-то бесформенное. На шести кабельтовых его мостик стал предметом: обвес, раструб переговорной трубы, шлюпбалка, с которой свисал незакреплённый конец, и конец этот качался в такт зыби, длинно и спокойно.

С шести у меня был пуск. Законный, чистый, по всем таблицам: неподвижная цель, оба аппарата, веером – никто, включая меня самого, не назвал бы его трусостью. Но с шести торпеда идёт дольше, и за это лишнее время неподвижный крейсер успевает перестать быть неподвижным, если на нём проснётся хоть один человек; а с трёх не успевает никто.

Сизов ждал у аппарата, и я видел его затылок.

* * *

Пять кабельтовых. Четыре. Не проснулись.

Сизов пустил с трёх кабельтовых, веером, оба аппарата. Короткий толчок сжатого воздуха – и всё. Справа, с зюйда, в ту же минуту пускал «Блестящий». Ход торпеды на этой дистанции – сорок секунд. Я считал их по часам, чтобы не считать вслух. На двадцатой захотелось, чтобы часы шли быстрее. На тридцатой – чтобы не шли вовсе.

Два столба встали почти разом – у машинного отделения и под кормовой башней. Звук пришёл через воду, тупой, двойной, как удар кувалдой по мешку. Крейсер осел кормой, выпрямил крен – на короткое мгновение стал ровным, целым, живым – и начал уходить кормой вперёд, всё быстрее, с нарастающим рёвом выходящего воздуха.

* * *

На «Сторожевом» никто не крикнул. Я слышал, как молчит команда, – плотно, всем телом, как молчат люди, которым очень хочется орать. Мы не смотрели, как он тонет. Веер сложился, смены легли на отход, и через десять минут между нами и этим местом снова была ночь. Ни одного выстрела, ни одного прожектора, ни одной ракеты. Без расписки – так это стояло в тетради, и впервые за войну я видел, как страница выходит целиком, от проблеска до отхода.

На отходе Одинцов принял с крейсеров вторую дорожку: горевший днём двухтрубный силуэт, десять миль южнее, ход шесть узлов. Я отдал его второй смене – одним проблеском, шесть знаков.

Я стоял на левом крыле и слушал зюйд. Слушать было нечего: десять миль, ночь, зыбь. Сигнальщик держал бинокль на юг, хотя в бинокль там ничего быть не могло. Одинцов подошёл с картой, постоял рядом и ушёл, ничего не сказав. Через сорок минут – ровно столько, сколько сближались мы, – он подошёл снова и спросил, не дать ли им запрос.

Запроса я не дал: проблеск в чужом секторе увидели бы и чужие.

Я простоял ещё двадцать минут. За двадцать минут я трижды проверил, где идёт моя смена. Смена шла где положено. Делать ей было нечего тоже.

Вторая смена взяла его через час, уже при взошедшей луне, двумя торпедами из трёх. Об этом я узнал по глухому сдвоенному удару с зюйда и по одному-единственному проблеску: «сделано». Командир второй смены потом рассказывал, что страшнее всего на сближении был свой же кашель в кулак у носового аппарата «бэшки», который могли услышать. Не услышали.

«Бравый» шёл в моей смене концевым.

На повороте к сбору луна уже висела над водой, и каждый из нас чертил по ней чёрную тень. Смена шла растянуто, в затылок друг другу, через всю дорожку.

– Полный, – сказал я.

Одинцов передал по линии. На двенадцати узлах мы сползали бы с дорожки ещё полчаса, и все полчаса были бы чужими. Смена пошла полный, и за кормой встало белое – первое белое за эту ночь.

Через три минуты вал «Бравого», не менявший подшипников с зимы, выбрал свой ресурс до конца. «Бравый» покатился влево, теряя ход, и встал – чёрный, беспомощный, поперёк лунной дорожки, как на витрине.

Дейдвуд. Май, мой навал, уступленная доковая очередь.

И «полный». «Обратно тоже двенадцать», – сказал я ему шесть часов назад, и он спрятал рапорт в карман.

* * *

Чужой дежурный крейсер нашёл его прожектором с третьего маха. Луч лёг на «Бравого», как палец на карту, – и вокруг пальца немедленно стала вставать вода.

Дальше всё делалось без сигналов, потому что было отработано до сигналов. «Сторожевой» и «Расторопный» развернулись на луч. Огарёв пошёл на прожектор в лоб. Я – к борту «Бравого».

Три минуты хода. По «Бравому» попали на первой. Ещё раз – на второй. На третьей в середине корпуса встало пламя. В его свету стало видно всё, что ночь до сих пор прятала: сходни, людей у лееров, кочегаров, выносящих своих снизу. Команда шла за борт по счёту.

Мы стали борт к борту. Кранцы визжали, железо тёрлось о железо. Людей принимали сходнями и просто руками, пока «Бравый» ещё держался. Счёт вели двое, с обоих бортов, вслух.

– Сорок один!

– Сорок два!

Голоса шли навстречу друг другу, через палубу, поверх кранцев, поверх железа, поверх всего.

– Сорок девять!

– Пятьдесят!

По списку на «Бравом» было шестьдесят восемь.

«Бравый» садился ровно, без рывков. Сходню перекладывали дважды, и оба раза она ложилась круче.

Чужой луч дотянулся и до нас. Палуба стала белой, люди на ней – плоскими. У сходни кто-то поднял руку к глазам; ему сбили её обратно.

Потом ударило. У самой рубки «Сторожевого» разорвало стойку леерного ограждения. Осколки прошли веером. Одного из принятых бравцев достало в спину уже на нашей палубе, в двух шагах от леера, и его понесли вниз. Гаврилова снесло от штурвала; перекладку довёл боцман, дотянувшись через него. Я обернулся на грохот: Гаврилов сползал по штурвальной тумбе, зажимая бок, и лицо у него было не испуганное, а сосредоточенно-удивлённое, как у человека, которому задали вопрос не по его части.

Его унесли вниз, к фельдшеру, – он был в сознании и на трапе, говорят, спросил, довёрнута ли перекладка. Перекладка была довёрнута.

– Шестьдесят три!

– Шестьдесят четыре!

И счёт встал.

Правый борт молчал. Левый молчал тоже. «Бравый» осел ещё, и сходня стала круче, чем по ней ходят. Кто-то с бака крикнул в темноту – не слово, просто голосом. Ему не ответили.

Шестьдесят четыре.

Командира «Бравого» я снял с борта последним – властью старшего, а по правде силой.

Он стоял у своей рубки и искал глазами своего минного кондуктора, которого уже не было. Я сказал, что пора. Он не услышал. Я сказал второй раз, ближе. Он ответил, не оборачиваясь, что сейчас, что пройдёт ещё раз по правому.

По правому было пламя.

Я взял его за плечо и повернул к сходне. Он упёрся всем телом, ногами в палубу. Тогда я взял его за ворот и за пояс и передал через леер, на руки. Его приняли и потащили. Он не вырывался. Он только всё время поворачивал голову назад.

Через четыре минуты «Бравый» лёг на борт и ушёл – некрасиво, боком, как уходит работяга, которому не дали доработать. Огарёв всё это время шёл на луч. Луч метался между ним и нами и опоздал всюду. «Расторопный» довернул с четырёх кабельтовых. Торпеда оборвала прожектор вместе с половиной чужого полубака. Дежурный крейсер отвернул, волоча пожар, и ночь закрылась за нами.

До сбора я не думал ни о чём, кроме курса и дистанций.

* * *

Рассвет пришёл серый, с зыбью.

Смены возвращались в назначенные квадраты по одному, по два вымпела, и я считал их с мостика, как считают своих с ярмарки: восемь. Девять. Десять. Одиннадцатого не было и не могло быть, и всё-таки глаз, обегая горизонт, дважды поискал его там, где ему полагалось идти.

Ночь стоила дивизиону: «Бравый» – на дне, четверых с него не подняли, шестеро раненых на трёх кораблях, и Гаврилов внизу, у фельдшера, с осколком под рёбрами – тяжёлый.

Я спустился к нему на пять минут перед рассветом. Он был в сознании, жёлтый, с мокрым лбом, и на моё «лежи» отозвался глазами – лежу, мол, куда денусь; а когда я уже выходил, сказал в спину, с усилием, но внятно: «Ветер к утру зайдёт на зюйд, вашвысокоблагородие. Боцману скажите – пусть на зыби под скулу берёт». Я передал боцману слово в слово. Фельдшер сказал: «до госпитального дотянет, если не качнёт» – и я запретил себе спрашивать чаще, чем раз в час. Ночь принесла флоту два чужих подранка на дне – броненосный крейсер и двухтрубный, что горел днём; чужой дежурный крейсер с оторванным полубаком уполз к своим.

Команду «Бравого» пересчитали на рассвете дважды, считая раненых. Счёт не изменился.

Их развели по трём кораблям. На «Сторожевом» один из них встал ко второй подаче – на место нашего, которого ночью унесли вниз. Места ему не давали, он занял его сам: пришёл, встал и стоял. Комендор посмотрел на него, потом на меня, и промолчал. Бравец был на полголовы выше нашего и мокрый по пояс. Он не знал на «Сторожевом» ни одного человека и ни одной горловины. Работу он знал.

Его командир сидел на юте среди своих, с чужим бушлатом на плечах, и на предложение спуститься вниз ответил, что вниз он уже находился. Ему принесли чаю туда.

Я подошёл к нему, когда рассвело, – и, поднимаясь на ют, я нёс с собой надежду, что он скажет мне про май и про док. Он встал навстречу, придерживая бушлат.

– Машина, вашвысокоблагородие, – сказал он. – Подшипники. А людей вы мне сняли всех, какие были живы.

Кружку он держал двумя руками, как держат на морозе, хотя утро было тёплое, – и так и не отпил, пока я не ушёл.

Одинцов свёл ночь в четыре строки донесения, и я подписал их, не правя. Первые три были про торпеды и координаты. Четвёртая – «потери: миноносец „Бравый“, четверо; тяжелораненых – один» – была самой короткой. Пятую – про две атаки соединением, все торпеды по чужим – Одинцов предлагал; я вычеркнул: хвастовство. Год назад за такую ночь я отдал бы всё, что имел; теперь она была просто исполненной страницей тетради, и цена её лежала внизу, у фельдшера, и на дне, вместе с «Бравым».

С рассветом подошло госпитальное судно – белый борт, красная полоса, всё по конвенции, которую эта война пока держала. Раненых сдавали по спискам; Гаврилова выносили в парусиновой люльке, и он, увидев меня у трапа, шевельнул рукой – не то честь отдал, не то попрощался. Я взял его за здоровое плечо и сказал, что штурвал остаётся за ним, пусть догоняет. Он ответил одними губами; я разобрал «зайдёт на зюйд» – и отошёл, пока лицо у меня ещё держалось.

* * *

С восходом пришли крейсера-разведчики, а с ними – картина утра. Того собирал своих на зюйд-весте: линия из шести вымпелов вместо одиннадцати вчерашних, повреждённые в середине, крейсера кольцом, – и весь этот строй тянул на зюйд, к дому, со скоростью самого битого из своих. Между ним и Японией лежало четыреста миль моря. Между ним и нами – двадцать.

«Петропавловск» поднял дивизиону два подъёма. Первый был короткий: «Благодарю за ночь» – и у меня хватило выдержки прочесть его ровно, вслух, для мостика. Второй был длиннее, и его я прочёл про себя, дважды:

«Командиру дивизиона прибыть на флагман к восьми. Решается вопрос преследования».

Добить – или дать уйти. Шесть вымпелов Того ещё оставались флотом: загнанным, битым, но флотом – пять сотен миль отчаяния между ним и Сасебо могли стоить нам дороже вчерашнего дня. А выпустить его значило воевать с ним ещё год – чинить, ждать, снова считать чужие трубы на горизонте. Я посмотрел на зюйд-вест, где на сером горизонте расползался чужой дым, потом вниз, на палубу, где спала вповалку моя ночная смена, не услышавшая ни подъёмов, ни зыби. Ответ у меня был. Мне только очень не хотелось, чтобы он совпал с тем, который уже лежал, я знал, на штабном столе «Петропавловска».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю