Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
А после спустился в каюту и достал кальку.
Дуга кроилась под тот ордер, который был вчера: от головного до концевого. Броненосцев прибавилось, и за ними встал хвост, которого вчера не было.
Смен оставалось две.
Я развёл ножки измерителя на прежний радиус и пошёл им по кальке. Радиусов не хватило. Прошёл ещё раз, медленнее. Не хватило так же.
Одинцов заглянул с угольной ведомостью, посмотрел на мои руки и вышел, не спросив.
Вечером я поднялся на мостик с биноклем. Там, где стояли госпитали, горели теперь две гирлянды – «Орёл» и «Кострома».
Одна была плоха. Две давали пеленг и дистанцию.
* * *
Ночью – моя смена стояла в завесе – море было пустым до третьей склянки.
Потом Одинцов взял пеленг на тень. Две тени: узкие, низкие, без единого огня, ход больше двадцати. Они шли краем нашей дуги, самым обрезом видимости, – и не приближались.
– Считают, – сказал Одинцов одними губами.
Считали. Прошли вдоль. Легли на параллельный. Повисели.
Я перестроил звено по счёту времени, молча. Гаврилов положил руль на полспицы – «Сторожевой» съехал ниже, под тёмный берег облака.
Одинцов держал пеленг. Я держал время. Тени шли ровно.
Сизов вырос у мостика тенью.
– Ваше благородие. Дистанция к рассвету будет минная. Дозвольте хоть аппараты развернуть.
– Не дозволю. Развёрнутый аппарат – это желание. А желание ночью видно дальше огня.
– Не видно, – сказал Сизов.
– Что?
– Аппарата ночью не видно. Я их год разворачивал. Ни разу не увидели, ваше благородие.
Тени шли ровно. Пеленг не менялся.
– Не дозволю.
Сизов не ушёл. Смотрел он мимо меня, на тени.
– Год ждали ночи. Ночь – наша.
– Идите к аппаратам, Сизов.
– Есть.
На трапе он не обернулся – чего за год не бывало.
Тени висели ещё двадцать минут.
Потом слева, у крайнего в звене, лопнул свет.
Секунда. Может, две. Жёлтый прямоугольник – подняли и уронили люк над кочегаркой.
Погас.
По школе полагалось окликнуть своим позывным. Спросить. Взгреть.
И засветиться самому – в четверть силы, но на той же воде, где стояли чужие.
Одинцов ждал приказа. Гаврилов ждал руля.
Видели или нет?
Я молчал.
Тени положили руль. Пошли на зюйд. Прибавили. И растворились.
Я повёл звено ниже, тенями, и мы проводили их до края дуги.
К утру телеграфист с «Суворова» дописал в эту ночь последнюю строку: после четырёх часов – короткая чужая работа, близко, и тишина.
Сосчитали. Доложили.
Смена сдала дугу на рассвете. Люди валились с ног – и скалились.
Командир «Блестящего» пришёл сам, на катере. Поднялся на «Сторожевой» без свода под мышкой – с одной бумагой.
– Кочегар с левой. Мой. – Бас у него к рассвету сел и стал похож на человеческий. – Третью неделю не спят, я вам говорил. Про рулевых говорил. Уронил кочегар.
– Они в это время лежали на параллельном.
– Знаю. – Глаз он не отвёл. – За такие фокусы снимают с вахты. Я это сам и сказал, на юте. Вот рапорт. Пишите как есть.
Я взял его лист. Прочитал. Согнул вдвое.
Начальник миноносцев ждал такой строки со штабного стола: первая же ночь по моей школе, его корабль, огонь в море.
Я разорвал лист вдоль, потом поперёк и пустил клочки за борт.
– Люка не было.
Он молчал. Снял фуражку, вытер лоб рукавом, надел обратно.
– Ночью вы мне послали одно слово: «Верно». – Он смотрел на воду, где расходились четыре белых клочка. – Я его до седых волос помнить буду. А сейчас вы меня купили, ваше благородие. И взяли задёшево.
– Идите спать. И кочегара вашего – спать.
Он приложил руку к козырьку. Мне, не флагу.
Я взял вчерашнюю кальку и пошёл на флагман, не дожидаясь вызова. Рожественский принял сразу – он вставал раньше своего штаба.
– Ночью они смотрели, – доложил я. – Мы показали им ордер, которого с завтрашнего дня не будет: завеса при перестроении меняет дуги. Но смотреть дважды они не станут. Следующей ночью придут щупать. Минами, на отходе, по краю. Прошу: выпустите моё звено за завесу, вперёд. Встретим их там, где они собираются разворачиваться, – по-артурски.
– Огня не было?
Четыре клочка, надо думать, ещё не утонули.
– Не было, ваше превосходительство.
Рожественский долго смотрел на кальку. На дуги, на две смены, на записанную в журнал дыру.
– Цена, – сказал он. – Что это будет стоить эскадре, если вы ошиблись?
– Звено миноносцев, ваше превосходительство. И меня.
– Звено эскадре нужнее вас. – Он подвинул кальку к себе. – Пойдёте одним своим звеном. Без балтийцев: их школа не проверена, а хоронить чужих учеников я вам не дам. За завесой вы для эскадры никто: огня первыми не открывать, на помощь не рассчитывать, и если вас там утопят – я узнаю об этом из утренней ведомости. Условия ясны?
– Ясны.
Синий карандаш лёг на угол листа двумя словами и одной буквой:
«Разрешаю. Готовьтесь. Р.»
Глава 7
Порядок боя
Засаду я поставил там, где разворачивался бы сам: на створе выхода из Ван-Фонга, милях в четырёх мористее завесы, у самого края прибрежной тени – там, где берег ещё держит воду чёрной, а дальше в море она уже начинает отдавать небу серым.
Мы стали на малых оборотах в три тени, растянувшись поперёк створа так, чтобы всякий, кто пойдёт из бухты, прошёл между нами и подставил борт хоть одному аппарату. Погасили всё; даже нактоуз укрыли чехлом с прорезью – старая артурская выделка, светит рулевому в картушку и больше никуда. И начали ждать.
Первые полчаса всякий звук в железной коробке кажется чужим ходом за кормой: качнуло воду в котле, отпустило нагретый за день лист обшивки, стукнуло чем-то в кубрике – и рука сама идёт к поручню, а глаз к пеленгу. Ночь стояла душная, без ветра, и вода дышала у бортов еле слышно, как спящий человек, которого боишься разбудить неосторожным шагом. На «Сторожевом» не разговаривали; курить я запретил ещё с вечера, и человек у носового орудия третий час гонял во рту незажжённую папиросу, обсосав её до бумажной трухи.
Сизов поднялся на мостик тенью, встал рядом и молчал так громко, что я ответил, не дожидаясь вопроса:
– Сегодня – можно. Если сами начнут.
– Они начнут, ваше благородие, – пообещал он тоном заказчика, а не гадальщика. И ушёл к аппаратам – ждать своего часа, как ждут именин.
Час за часом берег справа не менялся ничем, кроме запаха: сначала тянуло гнилой водорослью с отмели, потом дымом чьего-то очага, потом, к полуночи, ничем.
Ждать пришлось до второй склянки.
* * *
Он вышел из-за мыса без огней. Длинный коммерческий силуэт, труба ближе к корме. За ним, уступом, две узкие тени: охрана. Шёл он малым и через ровные промежутки словно спотыкался: стоп машина, минута тишины, снова малый. Одинцов, лежавший локтями на планшире, считал эти запинки вслух, шёпотом:
– Четвёртая… пятая. Интервал два кабельтова.
Стоп – минута – ход. По корме у него работали люди. С такими запинками не промеряют глубин и не чинят машину. С такими запинками сеют.
Банка ложилась поперёк утреннего фарватера – на дорогу, которой завтра пойдут сорок вымпелов.
Стрелять первыми мне было запрещено. Уговор с командующим я помнил дословно и ломать не собирался. Но в уговоре не было ни слова про огни.
– Сигнальщику. Красный – белый – красный, вполсилы, на десять секунд.
Этот набор мы видели в артурские ночи не раз: так их дозоры спрашивали своих. Что он значит по-ихнему, я не знал. Знал другое: если на этот вопрос у них положен ответ, которого я не знаю, – фонарь засветит нас первыми, и вся засада вывернется наизнанку: три мои тени лягут под чужой залп на выбранной противником воде.
Десять секунд фонарь горел в темноту. Темнота молчала.
Потом на ближней тени замигал ответ. Короткий, вопросительный. Требующий чего-то, чего у меня не было.
Отвечать было нечем. И тень решила за нас: разрядила сомнение залпом.
Вспышки выдали её лучше всякого прожектора. Теперь всё было честно: первым выстрелил он.
– Оба аппарата товсь! Комендорам – по вспышкам, беглый!
Дальше время пошло короткими кусками, как рвут бумагу.
Носовое ударило первым. Человек с папиросой выплюнул её под ноги и больше о ней не вспомнил: в отсвете собственного выстрела я поймал его на секунду – рот открыт, чтобы не рвало ушами, обе руки на маховике. Наши пушки били по вспышкам. На ощупь. Ответный веер лёг с недолётом. Бак окатило тёплой, парной водой.
«Смелый» резал ближней тени корму. Огарёв стрелял скупо и зло, как отсчитывал. На чужом юте встал пожар. Неяркий, копотный. Тень покатилась к весту, волоча огонь за собой.
И тогда вторая, прикрывая её, в упор положила два снаряда в «Расторопного».
Это было слышно телом. Двойной тупой удар – как кулаком в днище шлюпки. Следом сухой костяной треск чужого железа. На баке «Расторопного» сверкнуло. Он рыскнул из строя. Три длинные секунды я не видел ничего, кроме силуэта. Выровняется или нет.
Выровнялся. Не сбавив хода, не зажёгши ни одного лишнего огня.
Вторая тень дала ещё залп – в разброс, уже не целясь – и отвернула на зюйд.
Пароход не стал ждать конца. Развернулся через левый борт – грузно, по-коммерчески. И пошёл на зюйд, набирая ход. Труба у кормы, длинный корпус, английская посадка. Я смотрел вслед. И держал звено на месте.
– Уйдёт же, – сказали рядом с мостика. Без вопроса. С тоской.
– Уйдёт. – Гнаться я не имел права. – Его дело теперь считанное. Наше – вот оно, под килем.
«Расторопный» подтянулся к нам с левого борта – ближе, чем ходят в строю, так что рупор оказался не нужен. От его бака ещё несло горелой краской. Вельский докладывал с мостика ровно, по всей форме, с корабля, – в рупор.
– Две пробоины, обе выше ватерлинии. Носовая заделана изнутри, подпёрта. Вторая – в борт у кожуха, забили деревом. Машина цела, ход полный имею.
– Убитые?
– Убитых нет.
– Раненые?
– Трое. Все осколками. Все на ногах.
Только на третьей фразе я разобрал: у него самого рукав от локтя чёрен. И чёрное – не копоть.
Я начал отвечать – и не ответил. Голос пришлось заводить заново, как заглохшую машину. Наживку этой ночью выбирал я.
– Раненых четверо, – сказал я.
– Четверо, – согласился он после паузы. – Виноват. Не посчитал себя.
* * *
В лазаретную каюту «Расторопного» я пошёл сам, перед рассветом, когда небо на осте уже отделилось от воды, а лампу там ещё не гасили. Каюта эта на «Соколе» – выгородка, где под подволоком висит лампа, под лампой умещается один стол, и стол сегодня был занят: Вельский спал на нём, отвернувшись к переборке, с рукой поверх одеяла, уложенной так, как кладут не свою вещь.
Фельдшер – прикомандированный, из береговых, я его до этой ночи в глаза не видел – сидел на рундуке и катал в пальцах пустую иглу, которой ему больше некого было шить. Двое палубных лежали на банке у переборки и смотрели в подволок с тем ровным терпением, с каким на флоте ждут конца вахты. Комендор носового сидел на палубе спиной к машинному кожуху, держа забинтованное предплечье на весу, и по лицу его было видно, что вопрос у него готов.
– Ваше благородие. – Вставать он не стал. – Мы в него попали?
– В охрану попали. На юте у неё встал пожар. Она отвернула к весту и ушла с ним.
– А хозяин?
– Хозяин развернулся через левый борт и пошёл на зюйд.
Он ждал. Я договорил сам:
– Ушёл. С несеяной половиной банки. Ту половину, что он положить успел, мы к полудню вытралим.
Комендор выслушал до конца, поглядел на свою руку, будто сверял одно с другим, и сказал то, чего я боялся больше упрёка:
– Значит, ещё раз пойдём.
Я достал книжку и карандаш – ту страницу, где такие записи копились у меня с прошлого лета, – и стал спрашивать имена: фамилия, чин, с какого корабля пришёл. Отвечали мне охотно, тем внятным голосом, каким отвечают в строю; а фельдшер за спиной поднялся и отвёл лампу к переборке – чтобы мне было виднее писать. Отвёл – и договорил за них сам, ровно, по порядку, с подробностями, которых я не спрашивал: комендор носового – осколок в предплечье, вырезан; двое палубных – посечены мелочью, повязки менять через день; командир – рукав и мясо, шили при лампе.
Говорил он это в лампу, мимо меня, тем голосом, каким читают вслух готовый список, – и последнюю фамилию я дописал прежде, чем понял, чья она и что человек, которому она принадлежит, лежит от меня в полутора шагах и дышит.
Я закрыл книжку и спросил у него то, что следовало спросить с порога: чего не хватает и что прислать с эскадры.
– Спирту, – сказал он. – Весь вышел на командира. И бинтов.
Это я записал на той же странице, с другого конца, с чистого.
* * *
До рассвета мы ставили вехи по счислению Одинцова – он выложил чужие «запинки» на планшет до полукабельтова. С первым светом подошли тральные катера, и наша же артурская пара тралов Шульца – та, что год ходила с отрядом, – до полудня подсекла шесть мин.
Крутиков ходил на головном катере и вернулся с разбором. Разбор он принёс в руках: два обрубка минрепа, поднятые с разных мин, мокрые, в ржавой шелухе. Положил их на палубу рядом, конец к концу.
Обрубки были одной длины.
– Ставлено наспех, ваше благородие. Минрепы мерены на глазок. – Он тронул сапогом один конец, потом другой. – Клали под одну мерку, а грунт тут не под одну. Две мины притоплены ниже ума – миноносец пройдёт, не чиркнув. Торопились. Очень им, видать, срок жмёт.
– Где эти две?
Крутиков помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы не соврать.
– Где-то тут, ваше благородие.
Так я и ушёл с этим: две мины где-то тут, на дороге, по которой послезавтра пойдут сорок вымпелов, и промерить эту «где-то» было нечем и некогда.
Подсечённые мины расстреливали до вечера, с дистанции, и провозились с ними дольше, чем ночью со всем пароходом. Шар качается на зыби, показывает то мокрый чёрный бок, то зелёную слизь по низу, и уходит в ложбину ровно тогда, когда комендор берёт упреждение. По первой стреляли столько, что комендор начал ругаться шёпотом. Вторая рванула близко: катер окатило, и вместе с водой на палубу шлёпнуло что-то мелкое, дохлое, серебряное. Матрос сбросил это за борт голой рукой и вытер ладонь о штаны.
Дорога на север была чиста.
* * *
На угольщик я пошёл сам, накануне выхода, и пошёл не смотреть, а выбивать: миноносцы в этой очереди стояли последними, сыпали нам по остатку, а идти нам предстояло дальше всех и чаще всех.
Балтийское это ремесло я до сих пор видел только с мостика и только издали – угольщики лагом, мешки на стрелах, баркасы в зыби у борта; вблизи оно оказалось похоже на ход машины, у которого нет ни начала, ни конца: стрела идёт, мешок идёт, палуба идёт, и всё это на жаре, от которой у меня за полчаса рубаха стала как из-под забортной воды.
Кондуктора, который тут распоряжался, я нашёл по голосу: он считал мешки вслух, ровно, не повышая тона, и счёт этот шёл поверх всего остального, как отбивают такт. Чёрен он был до самых век, а ладони обмотаны ветошью, и ветошь на них бурела не от угля.
Я назвался и сказал, что мне нужно. Он дослушал, не сбившись со счёта, досчитал до какого-то своего числа и ответил, не оборачиваясь:
– Дам, ваше благородие. После «Мономаха». Он у меня с трёх часов ждёт и не спрашивает.
Возразить было нечего, а стоять и ждать «Мономаха» я не умел: в Артуре уголь брали ночью, руками, кто подвернулся, и командир в такой работе гостем не был.
Я взялся за мешок.
Первый прошёл. Я принял его, повернулся и отдал дальше; рука, которая его взяла, ушла вбок не глядя – там мешку и полагалось быть.
Второй я взял снизу, как берут ящик. Тут его брали иначе: с колена, на себя, и дальше он шёл по человеку сам, своим весом. Пока я это соображал, тот, кто стоял передо мной, держал пустые руки и ждал.
Третий мне подали раньше, чем я развернул плечи. Я поймал его локтями. За спиной придержали свой, чтобы не сунуть мне в затылок; придержали и следующий; и цепочка на пяти шагах встала.
Счёт наверху повторил одно число дважды.
Этого хватило.
Кондуктор не сказал мне ни слова – он повёл подбородком, и двое сняли меня с цепочки так вежливо и так быстро, как снимают с палубы всё, что мешает работать. Тот, что помоложе, принял мешок из моих рук и мельком глянул на мою ладонь. Ладонь была чистая.
Дальше я стоял у планширя, в стороне, и смотрел, как это делается без меня. Счёт пошёл снова, ровный, поверх всего.
Уголь звену он всё-таки дал – после «Мономаха», как и обещал, и ни мешком меньше.
Первого мая, отслужив молебен и дожав последнюю погрузку, соединённая эскадра вышла в море.
Эскадра строилась в походный порядок долго, к вечеру: три колонны, транспорты в середине, завеса миноносцев, вынесенная навстречу ночи, двумя сменами. Старики Небогатова дымили гуще всех. Госпитали шли мористее, со своими огнями, – с этим я уже ничего сделать не мог.
* * *
На юте «Сторожевого», глядя, как эскадренный кильватер вытягивается на добрых семь миль, Огарёв раскурил папиросу и сощурился на ост.
– Газеты пишут: Того ждёт нас у Цусимы. Компетентные, прости господи, лица выражают уверенность. – Он затянулся. – А мы возьми да и не приди. Неловко выйдет, Андрей Николаевич. Человек готовился.
– Переживёт. Ему к нам ближе бежать, чем нам к нему.
Шли на север. Второе мая, третье. Жара отпускала по градусу в сутки. Май, к которому противник строил свою западню, начался.
* * *
Бумага догнала меня на третий день похода.
Разбор ночного дела у Ван-Фонга флаг-капитан назначил на «Суворове», и я шёл туда, честно говоря, за словом «спасибо». Слово там было приготовлено другое.
В приёмной штабной каюты сидели трое с бумагами – ревизор с угольными ведомостями, механик со стариков с ведомостью поломок, мичман с почтовым реестром. Ревизор держал свою стопку на коленях и время от времени поправлял её, чтобы у листов сошлись углы; механик читал свою, шевеля губами, будто проверял её на слух. За переборкой кто-то диктовал – ровно, без пауз, и диктовал давно: голос успел сесть.
Ставров разложил на столе три вахтенных журнала – наш, «Смелого» и «Расторопного» – и вёл разбор, как описывают имущество после пожара.
– Время открытия огня по журналу «Смелого» расходится с вашим на четыре минуты. Чем объясните?
– Тем, что на «Смелом» вахтенный начальник писал журнал после боя, а мой – под снарядами. Ночью, в деле, четыре минуты – это не расхождение. Это точность.
– Далее. Набор огней, поднятый вами перед открытием огня. – Он положил ладонь на лист, где моё же донесение было расчерчено красным. – Красный, белый, красный. В сводах Российского флота такого набора нет. Кем он разрешён к употреблению?
– Никем. В сводах его нет, потому что это не сигнал, а наживка.
– Далее. Вехи выставлены вами до донесения о минном заграждении, а не после. Порядок требует…
– Порядок требует, чтобы эскадра не подорвалась. Донесение писалось при свете. Вехи ставились в темноте, пока счисление было свежим. Поменяйте местами – и к рассвету не было бы ни счисления, ни вех.
– В военное время употребление неприятельских опознавательных…
– … дозволено обычаем морской войны до открытия огня, – сказал я. – Как чужой флаг на стеньге. Приказа я не нарушил: первым не стрелял. Проверьте по журналам – по всем трём, с любым расхождением.
– Дозволено, – согласился Ставров, и карандаш его не остановился. – Тогда запишем дозволенное. «Ответный огонь неприятеля, вызванный сигналом лейтенанта Маринина, повлёк ранение трёх нижних чинов и командира миноносца». – Он поднял глаза. – Формулировка верна? Могу написать «повлёк спасение эскадры» – но тогда раненых придётся вычеркнуть: они в той редакции ни при чём.
На это у меня ответа не было. Обе редакции были правдой. И обе – его.
Он вообще не спорил – он записывал. И от этого его карандаша, неторопливого, аккуратного, было тошнее, чем от ночных всплесков: я видел, как моя ночь, шесть моих минут, трое посечённых и Вельский с чёрным рукавом ложатся в папку, где им предстояло жить дальше формулировками.
Начальник миноносцев сидел тут же и молчал до конца. Своё он сказал одной фразой, уходя:
– Одна ночь за завесой – один миноносец в ремонте. Арифметика вашей школы, лейтенант. Продолжайте в том же духе – к настоящему делу останетесь без звена.
* * *
Со «Суворова» я шёл катером. После обеда, в самую жару. Гребцы работали лениво, по-послеобеденному.
Сигнал подняли, когда мы были на полпути.
Тот самый набор, которым здесь вешали бельё разносов. Звену – «неудовольствие командующего». За самовольное употребление огней, не предусмотренных сводом. На фалах. На виду у всей эскадры.
Я прочёл его снизу, с воды, задрав голову. Как всякий.
Прочли и гребцы. Флаги они читают: не всё и не все, но «неудовольствие» на «Суворове» знает последний кочегар.
Никто не обернулся. Никто не сбился. Загребной только чуть добавил, и катер пошёл ровнее.
Молчали они всю дорогу. Этого молчания я не заказывал.
У трапа стоял боцман. Лицо каменное, как кнехт. По лицу всё было ясно: бак обиделся за своего командира. Всерьёз, по-семейному.
Фразу я приготовил ещё на воде.
– «Неудовольствие» к делу не подошьёшь, – сказал я. – А банку – уже подшили.
Боцман подумал. И пошёл передавать.
Передал не так. К вечеру фраза ходила по палубе приказом молчать. Что ж. Тоже польза.
Сизов нашёл меня сам, у кормового аппарата.
– Ребята довольны, ваше благородие.
– Чем?
– «Неудовольствием». – Он обтирал ветошью привод. – Это ж как медаль. Только эту дают за дело, а не за смотр. Спросите любого – хоть сейчас.
И тут я поймал себя: пока он вытирал привод, я уже прикидывал, куда их в этот «хоть сейчас» поведу.
Прикинул быстро. И охотно.
Хуже обиды была другая мысль, и пришла она уже в каюте: у Ставрова ведь не первый лист на меня. Там, в его папке, лежит уже год моей войны – рапорты, расхождения журналов, чужие огни, артурские вольности.
Вечером на «Сторожевой» пришла записка от флагманского штурмана – без подписи, карандашом: «Набор огней сообщите. Велено расписать по всем миноносцам завесы».
Вельскому я в тот день отписал в лазаретную каюту два слова: «Наука дороже рукава». Он ответил тремя: «Рукав казённый, ваше благородие». Почерк был прежний, с нажимом, – только приписок в нём больше не водилось.
* * *
Дымы на осте Одинцов взял на пеленг четвёртого мая, до полудня.
Два дыма. Дистанция – на пределе видимости. К вечеру – те же два дыма, тот же пеленг, та же дистанция.
Разведчик так не ходит. Разведчик подбегает, считает и убегает докладывать. Они висели.
– Пеленг не меняется четвёртый час, – доложил Одинцов на закате. – Дистанция тоже. Идут нашим ходом. Точно нашим.
Ночью дымов не стало видно, но с полуночи телеграфная рубка «Суворова» снова писала чужую работу: короткую, размеренную, без торопливости. Утром на осте стояли те же два дыма. Нет – я поднял бинокль и пересчитал. Не те же. Один был темнее, другой ниже. Их сменили в темноте.
Я доложил на флагман. Ответ пришёл через час, сухой, как галета: «Наблюдение продолжать. Строя не ломать. Погони не будет».
Одинцов к вечеру пересчитал дымы в третий раз, сверился со своими записями и принёс мне готовый вывод:
– Их меняют, ваше благородие. По четыре часа на вахту. Как часовых у денежного ящика.
– Значит, ящик – это мы.
Нас передавали по этапу, смена за сменой, – и спросить, кто принимает на том конце, было пока не у кого.
Я послал будить подвахтенных. Своей смене завесы я назначил на эту ночь учение – отбивать атаку с оста.




























