Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Глава 3
Считаю сам
Шаньдун мы обходили мористее, чем требовала лоция, и вдвое мористее, чем хотел уголь.
Выкладку я гонял в голове до тошноты: до Шанхая хватает с запасом, до Камрани – только если Шанхай даст догрузиться.
Утром Лобов принёс ведомость – расчерченную, чистенькую, с двумя подписями, где всё сходилось до пуда, – и держал её на отлёте, в двух пальцах, как держат бумагу, которой не верят.
– По бумаге у нас всё хорошо, вашбродь.
Я взял второй фонарь и полез за ним в носовую яму. В яме было тесно, темно и жарко тем сухим пыльным теплом, какое всегда стоит над углём в закрытом железном ящике; фонарь брал шага на три, а дальше начиналась чернота, которая на свет не отзывалась ничем.
Лобов поднял свой повыше и повёл им по яме медленно, слева направо. Уголь лежал ровно, прибранный лопатой так, что глазу было не к чему прицепиться.
Он взял лопату, стоявшую у переборки, и, не сходя с места, всадил её в эту гладь под самым бортом, и лопата, войдя едва на ладонь, стала.
Под гладью был настил.
– Брали с середины, где удобно, – сказал Лобов. – А после подровняли. Глазу приятно. – Помолчал и добавил так, будто это шло к делу: – Ведомость-то подписана.
Я взял у него лопату и прошёл яму сам, от борта к борту, тыча в уголь через шаг, и всякий раз железо доставало дно раньше, чем обещала бумага, – не намного, не страшно, но всякий раз, от носовой переборки до кормовой.
– Считать будем по лопате, – сказал я. – По ней у нас на двое суток хода меньше. Ведомость перепиши.
– А ежели спросят, вашбродь, откуда цифра?
– Скажешь: командир мерил сам.
Наверху дуло с норда, и после угольной ямы этот сырой холодный ветер показался чистым; я вытирал ладони о ветошь дольше, чем того требовалось, и уголь ещё долго скрипел у меня на зубах, до самого чая.
* * *
К полудню посыпались дымы. Четыре, порознь, по всей южной кромке горизонта, и держались они не как случайные торговцы: ровной дугой, на равных промежутках, поперёк нашей дороги. Завеса. Нас больше не считали – нас искали, и искали грамотно: дуга стояла там, где стал бы искать я сам.
Одинцов снимал пеленги каждые полчаса и носил их мне в рубку, и калька медленно обрастала карандашными крестиками – по три-четыре на дым, вытянутыми в короткие ниточки. Под вечер ниточки заговорили.
Пять дымов теперь, интервалы миль по двенадцать. В такие ворота днём не пройти: сосед соседа видит. Ночью – можно, если знать, где петля слабее.
Слабее всего петля держалась на южном плече, где крайний дым к вечеру заметно сполз под берег – его весь день отжимало течением, – и промежуток рядом с ним стал шире прочих. Сосед его на место не подвинулся.
И был шестой.
Он лежал на кальке отдельно, за дугой, южнее её, и ниточка его крестиков шла не вдоль завесы, как ходят дозорные, а поперёк, длинными ровными шагами, будто до нашей дуги ему не было ровно никакого дела.
– А этот, вашбродь? – Одинцов положил карандаш острием на крайний крестик и руки не убрал.
– Торговец. Идёт своей дорогой и войны не замечает.
– Ход у него не купеческий, – сказал Одинцов в кальку, не поднимая головы.
Я глянул на шестую ниточку ещё раз: шаги были длинные, до отвращения одинаковые, и купеческого в них не было ничего.
– У купца, когда фрахт горит, ход тоже ровный. – Я забрал у него карандаш и обвёл кружком пять крестиков, стоявших в дуге. Шестой остался за кружком. – В дугу он не ложится, интервала не держит, за завесой ему делать нечего. Значит, не их. Считаю сам.
Одинцов убрал руки со стола.
Я собрал командиров семафором, благо до темноты было время: идём ночью, без огней, малым – сквозь южное плечо дуги. Атаковать никого не искать. Огня не открывать, пока не откроют по нам. «Смелый» отмахал в ответ одно слово: «Понял»; «Расторопный» – три: «Понял. Пакет старше».
В сумерках, перед тем как погасить огни, я прошёл по кораблю. У дальномера сидел Одинцов – просто сидел, положив обе ладони на казённую кожу футляра, как сидят у постели. Услышав меня, вскочил.
– Готов дальномер, вашбродь. Только ночью от него толку…
– Ночью от него толку нет, – согласился я. – А от вас есть. Станете при мне, на левом крыле: у вас глаза моложе моих на десять лет. Нынче ночью я буду спрашивать у вас тени.
Плечи у него расправились. Он коротко, как образок, тронул книжку с восьмерыми через сукно – и пошёл на крыло, занимать место.
* * *
Ночь выдалась подходящая – сырая, беззвёздная, с полосами тумана над самой водой.
Мы втянулись в разрыв во втором часу, на пяти узлах, след в след. Комендоры лежали при орудиях. Сизов сидел на корточках у носового аппарата, держа ладонь на крышке, – «товьсь» ему было запрещено особо. Я взялся за холодный поручень крыла и слушал темноту. Плеск не в лад зыби, стук чужой машины, запах дыма, который приходит раньше силуэта. Ничего. Только своя машина и своя вода.
Чужой дым я почуял раньше, чем сигнальщик крикнул. Угольная гарь, густая, свежая – с наветра.
– Силуэт слева тридцать! Большой!
Он вышел из туманной полосы косо, в полутора милях, – низкий длинный корпус, две трубы. Малый крейсер. Обходчик за завесой. Он шёл поперёк нашего курса. Разминулись бы кормой – постой ночь за нас ещё три минуты.
Не постояла. На крейсере вспыхнул прожектор. Сперва в сторону, по пустой воде. Потом луч пошёл к нам – широким ленивым махом, как коса.
– Право на борт! Дым!
Гаврилов положил руль раньше, чем я договорил. Из труб повалило чёрное. «Смелый» и «Расторопный» занавесились следом. Луч скользнул по завесе. Упёрся. Заметался. Ударила пушка – недолёт, всплеск в кабельтове. Вторая. Ближе.
– Аппараты? – выдохнул снизу Сизов, не отнимая ладони от крышки.
– Отставить. Идём к берегу.
Дальше – к берегу, к шаньдунским отмелям, под ту туманную полосу, что я четверть часа вёл на левой скуле: большой корабль ночью туда не полезет, а лучу мешает береговая мгла. Он этого не ждал: залпы ушли мористее, вдогон пустому месту. Мы ползли самым малым по кромке мелководья. Лотовый выпевал сажени вполголоса, как молитву. Три с половиной. Три. Опять три с половиной.
Луч утюжил пустое море. Долго. Потом догадался – пошёл к берегу. Скользнул по «Смелому», сорвался, вернулся. Нащупал концевого.
– Держит, – сказал Одинцов у моего локтя. – Вашбродь, держит на нём.
Луч стоял на «Расторопном» и не сходил. Отвернуть тому было некуда: слева отмель, справа луч.
Рупор я держал в руке. Слово было одно: «Огонь». Три вспышки с наших палуб – и луч снимется с концевого и пойдёт к нам, и вся ночь кончится за минуту.
Я не поднял рупора. Я считал секунды до залпа и досчитал до одиннадцати.
По «Расторопному» легло накрытие: два всплеска в упор, осколки простучали по его кожуху и трубе – а тень концевого не вильнула ни на полрумба.
Полоса дотянулась и накрыла отряд целиком.
В туман он стрелять перестал. Постоял, пошарил лучом по кромке – и отвернул к своей завесе.
Мы вышли из тумана через час, южнее дуги, и легли на прежний курс.
* * *
На рассвете Одинцов принёс кальку. Положил её на стол в рубке и отступил на шаг.
Ночные крестики я поставил сам, по памяти. Место встречи. Курс силуэта. Точка, где луч сорвался со «Смелого». Карандаш прошёл через все три – и ниточка легла в продолжение шестой, той, что вчера осталась у меня за кружком. Шаг в шаг.
Он шёл своей дорогой. Дорога была поперёк нашей.
– Ваш, – сказал я.
– Пеленги общие, вашбродь.
– Ход ваш. «Не купеческий».
Одинцов молчал и смотрел на кальку.
Я обвёл шестой крестик. Сбоку подписал: «обходчик, вторая линия». Карандаш продавил кальку насквозь и оставил на сукне стола серую царапину.
– Впредь, когда я скажу «считаю сам», повторяйте второй раз. Вслух. При Лобове, при ком угодно. Это приказ, Одинцов.
– Есть повторять второй раз. – Помолчал. – А ежели вы и во второй скажете «считаю сам»?
– Тогда запишете в журнал, что докладывали дважды.
Он забрал кальку и пошёл к двери. У двери остановился.
– Мне бы, вашбродь, чтоб луч на концевом не стоял. А журнал я заполню.
Счёт ночи Лобов подал следом, на двух листках.
Первый был людской, короткий: на «Расторопном» осколками посекло троих – кочегара и двух комендоров, легко, фельдшер заштопал, все при местах. У нас четыре пробоины в кожухе да срезана стеньга. Убитых нет.
Я расписался и потянулся за вторым листком.
Фельдшер вошёл сам, без доклада. Он только что вернулся с «Расторопного» и был в шинели поверх халата. Халат был не белый.
– Все трое лёгкие, вашбродь.
– Читал.
Он не уходил.
– Чем секло? – спросил я.
– Комендоров – мелочью с ихнего же кожуха. Повынимал, оба при орудиях. А кочегар…
– Что кочегар?
– Кочегару в спину село. Он от топки не ушёл.
– До перевязки?
– До перевязки. Я его на рассвете взял, как сменился. – Фельдшер помолчал. – Говорит: тяга.
Я отложил перо.
– Кто?
– Кочегар и два комендора, вашбродь.
– Это я в листке прочёл. Кто?
Фельдшер молчал. Он знал, куда вошло и чем вынимал. Фамилий он не знал.
Лобов достал книжицу, но открывать не стал. Назвал троих – фамилии, откуда родом, с какой вахты.
Я взял карандаш и записал за ним. Все три фамилии я слышал впервые.
Второй листок был угольный, и он был хуже. Форсировка котлов, дым и час полного хода съели за ночь трое суток экономического запаса. С теми двумя, что не досчиталась лопата, – пять. До Шанхая мы теперь дотягивали, до Камрани от Шанхая – уже нет, никакой экономией.
– В обрез позволят, – сказал Огарёв, когда мы сошлись днём бортами и он перепрыгнул ко мне со своим угольным листком. – До ближайшего своего порта, так у них писано. А где наш ближайший порт, Андрей Николаевич? То-то.
– Значит, грузиться будем по обстоятельствам. – Я разложил карту устья Янцзы на крышке светового люка. – В Шанхае стоит наш стационер. Интернированный, разоружённый – но стоящий там законно, с командой и, главное, с угольным довольствием. Уголь мёртвого корабля живому – это уже не бункеровка воюющего, это внутреннее дело русской казны.
– А соглядатаи? – Огарёв постучал пальцем по устью на карте. – Возле интернированного корабля год кормится вся здешняя агентура: каждый мешок с его палубы перепишут и взвесят. Уголь-то возьмём. А с углём – хвост до самой Камрани.
– Хвост при нас с самого Чифу, Пётр Ильич. – Я свернул карту. – Пусть хоть послужит: понесёт в Мозампо то, что мы захотим показать. А командир «Манджура» – старый канонерочный волк, он год смотрит на войну с якоря. Даст. Ещё и спасибо скажет, что при деле.
Огарёв ушёл к себе повеселевший. Лобов принёс мне на стол зазубренный кусок стали с палец – осколок, засевший в кожухе, – и положил без слов. Я подержал его на ладони: тёплый ещё от солнца, аккуратный, японской выделки. Я убрал его в ящик стола.
Вторая линия за завесой значила, что дорогу на юг стерегут не дозором – системой, и систему эту ставил человек, который думает, как я. Совпадений таких не бывает. Бывает почерк.
* * *
Устье Янцзы открылось на третьи сутки – жёлтой мутью на полморя, задолго до берега.
Мы подтягивались к Вусуну малым ходом, в очереди за лоцманом, между английским пакетботом и германским угольщиком, – три обшарпанных боевых кораблика в чинной купеческой веренице. На рейде дымили пароходы под пятью флагами; у дальнего берега серели чужие стационеры – английский, за ним кто-то двухмачтовый под звёздным полотнищем. С фортов Вусуна нас разглядывали в трубы; на сигнальной мачте пополз вверх флажный набор – запрос национальности, будничный, как «здравствуйте». Одинцов ответил флажным же порядком.
Лоцман поднялся к нам у самого бара – англичанин в клетчатом пиджаке поверх форменного кителя, багровый от речного солнца. Он взялся за штурвал сам, не спрашивая, глянул на жёлтую воду – и заговорил.
– Фрахты нынче безбожные, сэр. Страховые конторы за военный риск дерут втрое. Втрое, сэр, и ещё им кланяйся.
Я слушал так, как слушают погоду.
На баре он замолчал. Спицы пошли вправо, потом влево, потом опять вправо, по половинке; глаза у него остановились на жёлтой воде, и лицо сделалось скучное и точное.
– Японец у Пудуна, – сказал он, когда вода под скулой снова стала просто мутной. – Четвёртую неделю грузится и всё никак не догрузится. Странная, сэр, погрузка: ящики возят ночью.
– Ночью прохладнее.
– Ночью, сэр, не видно.
Отмель. Спицы. Молчание. Ниточку приходилось ловить заново, и уходила она всякий раз не туда, куда мне было надо.
– А на прошлой неделе, – сказал он, выходя на чистое, – по конторам скупали уголь. Кардифф, японский, всё, что было на плаву. Не поверите, сэр: не торгуясь.
– Кто скупал? – спросил я так лениво, как только сумел.
– А кто ж их разберёт. – Лоцман переложил руль на полспицы, обходя отмель, которую видел, похоже, сквозь воду. – Конторы подставные, деньги настоящие.
– И много осталось?
Он повернул голову. За всю проводку он в первый раз посмотрел на меня.
– А вам-то зачем, сэр?
Я поблагодарил его сигарой из капитанского запаса. Он взял её двумя пальцами, понюхал вдоль, спрятал в нагрудный карман и вернулся к штурвалу. До самого поворота фарватера он не сказал больше ни слова – ни про фрахты, ни про японца, ни про погоду.
Уже на малом, у поворота фарватера, Одинцов, не отрываясь от бинокля, доложил – начал по-служебному, кончил по-мальчишески:
– Вашбродь, на рейде за мысом… Наш. Андреевский флаг. Стоит под флагом, как на смотру.
Я взял бинокль. За жёлтой водой, на бочке, стояла белая канонерская лодка старой постройки – разоружённая, с зачехлёнными фундаментами вместо орудий, вылизанная до парадного блеска.
«Манджур». Год с лишним на бочке.
Я смотрел на этот флаг дольше, чем требовало дело. Потом отправил Одинцова вниз – готовить бумаги, а сам остался прикидывать, как просить уголь у корабля, которому запрещено воевать, для дела, о котором нельзя говорить вслух.
За кормой лоцманского катера от того же причала отвалил второй – низкий, серый, без флага. К нам он не пошёл. Он пошёл вокруг. Широкой дугой, борт к нам, неторопливо – заклёпки считал. На корме его сидел человек с этюдником и рисовал. Художник. На грязной портовой воде, в мартовскую сырость, спиной к единственному красивому виду.
«Смелый» отмахал семафором: «Гость?»
– Ответить: «Ценитель», – сказал я Одинцову. – И передать по отряду: чехлы с орудий не снимать, на палубах – порядок мирного времени. Пусть рисует.
Одинцов отработал флажками, и я видел, как на «Смелом» Огарёв, читая ответ, ухмыльнулся – до крыла мостика донесло.
Серому катеру предстояло сегодня же доложить куда следует: пришли, трое, потрёпаны, стоят смирно.
В Шанхае нас тоже ждали. Уголь. Ван. И тот, кто неделю назад скупил здесь весь кардифф, не торгуясь.
Глава 4
Уголь мертвого корабля
Двадцать девятого марта, с утренней водой, я съехал на «Манджур» – и встретили нас там так, будто год ждали именно этого катера.
Командир канонерки, капитан второго ранга с якорной цепочкой седины в бороде, выслушал меня, не дослушал и повёл показывать хозяйство. Хозяйство было образцовое и страшное: начищенная медь, выскобленные палубы, расписания вахт на переборке – и пустые орудийные фундаменты под чехлами, обмётанными по кромке, как обмётывают петли на парадном мундире.
– Двести шестьдесят тонн кардифа в ямах, – сказал он, притопнув по палубе. – Мне его жечь некуда: я на бочке до конца войны, катер да камбуз. Забирайте хоть весь. Одна беда, лейтенант: уголь-то мой, а вода вокруг – чужая. Таможня, консулы, портовые власти.
– Бумагой займётся консул. Сколько сможете отдать, не оголив камбуз?
– Двести двадцать. – Он ответил без запинки. И, помолчав, прибавил тем тоном, каким просят о повышении в должности: – Дозвольте грузить моими. Команда у меня без настоящей работы. Они у меня скоро палубу до дыр протрут.
К полудню у борта «Манджура» стояли наши миноносцы, и уголь пошёл – мешками, корзинами, по сходням, из рук в руки. Работали обе команды вперемешку, и я впервые за поход слышал, как матросы смеются.
Из ямы уголь подавал их комендор – пожилой, седой в щетину, приставленный при корабле без пушек к тому, что от его ремесла осталось: к весам да к счёту. Мешки он насыпал неполные, «чтоб человек мог бежать, а не ползти», и подавал наверх тем же движением, каким тридцать лет подавал в лоток картуз, – от бедра, с доворотом корпуса, без замаха. К третьему часу он не сбился с него ни разу.
Манджурцы носили так же, как в первый час, – сытые, отстоявшиеся, злые на работу люди. Мои носили хуже. Артур сидел в них весь, как есть: угольные авралы через ночь, февраль и март, которые они пронесли на себе и всё ещё несли. Выходило это шагом: то один переложит мешок с плеча на плечо там, где раньше донёс бы, то другой станет у сходни переждать встречного, которого мог и не ждать.
Один мой, из молодых, сел на кнехт передохнуть и не встал: сидел, положив руки на колени ладонями кверху, и разглядывал их так, будто прикидывал, чьи. Лобов прошёл мимо и не сказал ему ни слова – Лобов, который снимает стружку за неровно уложенный мешок.
Мичман таскал наравне: снял китель, повязал шею полотенцем, стал в общую вереницу – и отличался от матросов только руками, сбитыми в кровь где-то на второй сотне мешков. Все свои слова он выложил утром, а теперь выкладывал мешками: мимо меня, по сходне, в наши ямы, пять часов подряд.
Одинцова на погрузке не было: он с моего слова третий день сидел в лоцманской конторе над картами устья – числилось это поправкой девиации.
За погрузкой командир «Манджура» отвёл меня к поручням, откуда были видны обе сходни разом.
– Макаров жив? – спросил он первым делом.
– Жив.
Он выдохнул и опустил глаза на сходни.
– Английская газета пишет одно, немецкая другое, японскую мне переводят с чужого голоса. Год читаю свою войну по чужим газетам, лейтенант, и не знаю, где в них правда. Расскажите генеральную ночь. Как дали?
Я рассказал, как дали. Он слушал, перебивая себя же: а на какой воде, а с какого борта заходили, а батареи били или молчали. Отвечал я коротко – внизу шёл уголь и шли сутки. Он проговаривал за мной названия батарей – беззвучно, одними губами, и борода при этом ходила.
– Чем кормят? – спросил он.
Я сказал чем.
– А поют что?
Я открыл рот и закрыл.
На угольных авралах пели. Всю зиму, через ночь, у меня за спиной, пока я стоял с часами. Я знал в отряде число здоровых и число больных, знал тонны в ямах и часы до истечения срока. Про песни у меня в книжке графы не было.
– Разное, – сказал я.
Он не переспросил. Поглядел на меня и опять повернулся к сходням, где его матросы носили мой уголь.
– У меня поют. – Он не обернулся. – Каждый вечер. Начинает мой комендор, тот, что при весах. Голос дурной. Но начинает всегда он.
А в конце погрузки ко мне подошёл его мичман – совсем юный, из последнего мирного выпуска, с лицом, на котором всё было написано ещё до первого слова.
– Ваше благородие. Возьмите с собой. Хоть матросом. Хоть без довольствия.
Я посмотрел на его командира. Тот молчал и глядел в сторону.
– Не могу, – сказал я мичману. – Вы под словом. Уйдёте со мной – слово нарушено, и завтра его не примут ни от одного нашего консула, ни под одним нашим флагом. Ваша служба – стоять. Она поганая, я знаю.
Мичман выслушал, побелел, вытянулся и ушёл к своим мешкам. Командир «Манджура» проводил его глазами и сказал негромко, не мне – рейду:
– Третий раз просится. И ведь прав, что просится. И я прав, что не пускаю.
* * *
Бумажный бой начался часом позже, когда на пристани явился даотай с переводчиком и вежливейшим протестом: погрузка угля воюющей стороной в нейтральном порту-с. За ним подтянулся японский вице-консул – не сам, письмом. Наш консул – довод про дрова я привёз ему готовым, с вечера, – прибыл третьим, со своими книгами под мышкой, разложил их по столу сам и заложил три места, прежде чем сесть.
Начали с бумаги. Переводчик развернул японское письмо и прочёл его вслух – сперва своим, потом нам:
– «…воюющая сторона грузит уголь в нейтральном порту. Настоящим просим погрузку прекратить, а миноносцы разоружить по истечении суточного срока».
– Нейтралитет, – сказал наш консул, – запрещает снабжать воюющий корабль с берега. Покажите мне берег.
Переводчик перевёл. Даотай пил чай.
– Уголь на «Манджуре». «Манджур» – русская палуба. Интернированная, но не конфискованная. Казна перекладывает своё имущество со своей палубы на свою же. Это как из сарая в дом дрова перенести. Вопрос внутренний.
Переводчик переводил обе позиции по три минуты каждую. Голоса мне при этом не полагалось.
А срок шёл: там, на рейде, носили мешки – в счёт тех самых суток, которые тут переводили по три минуты на сторону. Я выдержал переводы четыре и на пятом открыл рот.
– Господин даотай. Уголь мне нужен сегодня. Отряд идёт в море, ему без этого угля не дойти. Дайте кончить погрузку.
Переводчик перевёл – куда короче, чем я сказал. Даотай впервые за час поднял на меня глаза и спросил что-то в три слога.
– Господин даотай желает удостовериться, – сказал переводчик, – верно ли он понял: уголь нужен русскому отряду, чтобы идти воевать.
Тишина стояла ровно столько, чтобы услышать, как под пристанью вода перебирает сваи.
– Господин даотай понял неверно, – сказал консул раньше, чем я успел открыть рот второй раз. – Лейтенант говорит о сроках. Лейтенанту не терпится, у него молодость и предписание. А имущество перекладывается со своей палубы на свою.
Даотай выслушал всех, глядя куда-то между спорящими, выпил поданный чай до половины и вынес решение: погрузку не запрещать, ибо имущество точно русское; но окончить её надлежит до истечения суточного срока стоянки, ибо таков порядок; а бумаги обеих сторон принять и подшить, ибо бумаги составлены превосходно. Консул тут же, не сходя с места, испросил сверх того трое суток «на исправление повреждённых механизмов» – повреждения у нас имелись подлинные, шаньдунской выделки, и даотай, поглядев на пробитый кожух «Расторопного», продлил. Сутки на уголь, трое на железо.
Когда чиновник ушёл, консул собрал свои листы и выровнял стопку об стол – трижды.
– Лейтенант, – сказал он, не поднимая глаз. – Вы сейчас чуть не подарили ему погрузку. Здесь не отвечают на вопрос, которого не задали. Вам его задали – потому что вы сами полезли под руку. – Он убрал стопку в папку и завязал тесёмки. – Довод ваш хорош. Вы к нему только не прилагайтесь.
* * *
Семью Вана нашёл Одинцов – вернее, нашла его записная книжка.
Пароходная контора, что везла в феврале семью торговца, держала книги аккуратно; адрес выгрузки в них не значился, зато значился возчик. К вечеру второго дня я стоял перед узким домом на краю французской концессии, и дверь мне открыл сам Ван.
Он постарел за эти месяцы на десять лет – а увидев меня, разом постарел ещё на пять. Потом собрался, поклонился и отступил, пропуская в дом.
Говорили мы час, за чаем, который он заваривал сам, не торопясь – каждым лишним движением выгадывая время; за тонкой стеной стучали детские шаги и женский голос считал вслух по-китайски.
Дом был наёмный: стол, табуреты, на стене – светлое пятно от снятого прежними жильцами зеркала. Из своего у Вана тут были шкатулка да чайник.
Ван долил мне и себе.
– В феврале ко мне пришёл человек. Одет купцом. По-китайски говорил чисто, с севера. Покупал малость: карты зимних троп, имена лодочников, расписание, которым ходят джонки. Давал хорошие деньги, господин. Очень хорошие. И торговался, как чиновник: не о цене, о сроках.
– Какой срок?
– Всё – к маю. – Ван поставил чайник на середину подноса и оставил на нём руку. – Я сказал, что троп не знаю. Вежливо сказал: я мукой торгую, господин, откуда мне джонки. Он выслушал, поблагодарил за чай и ушёл. Дальше не торговался. Ни разу.
Женский голос за стеной дошёл до конца счёта и начал сначала, с единицы.
– Через три дня у меня утонул приказчик. Тихий человек; бумаги мне писал, на джонках ходил писарем. Утонул в порту, в безветренный день, при полном штиле.
– Тогда я понял, – сказал Ван, глядя в чашку, – что торг не кончился.
– Как он пил чай? – спросил я.
Книжка была у меня уже в руке, и я не помнил, в какую минуту её вынул. Ван поглядел на книжку, потом на меня; чай в его чашке так и стоял нетронутый. Считать за стеной не переставали.
Я убрал книжку. При нём я её больше не вынимал.
– По-вашему пил, – сказал Ван. – Вприкуску. Сахар грыз передними зубами – вот так. – Он показал на себе, двумя пальцами, коротко. – Купцы так не пьют, господин. Потому и запомнил.
Он сделал единственное, что умел: закрыл дело, раздал долги – «долги оставлять нельзя, по долгам находят», – и увёз семью. Задаток за апрельскую муку вернул мне из шкатулки, пересчитав дважды, серебром, тем же, что брал.
– Тот человек, – спросил я. – Что ещё он покупал в Чифу, кроме троп?
– Не знаю про Чифу. – Ван поднял глаза. – Знаю про здесь. Мой двоюродный брат служит счётчиком грузов у Пудуна. Три недели тому один фрахт взял пароход под английским флагом, но грузит его не по-английски: ночами, своими людьми, ящики длинные, тяжёлые, кранцы под них – как под снаряды. И уголь. Много угля, господин. Весь, что был в порту.
– Ваш брат. Счётчик грузов. Он каждый день ходит по Пудуну и говорит с людьми.
Ван отставил чайник. Помогать мне выговорить это он не стал.
– Мне нужно, чтобы по Пудуну прошёл слух. Один. Что русские грузятся до рассвета и пойдут утренней водой, южным фарватером. Сказать его надо там, где слушают японцы. И сказать не мне.
Приказчик утонул за меньшее.
Наливать Ван больше не наливал: выгадывать время стало нечем.
– Сколько платить? – спросил он.
У меня были готовы ответы на «зачем» и на «господин лейтенант, у меня трое». На «сколько платить» ответа не было.
– Три рубля. Больше нельзя: за дорогой слух здесь смотрят, кто платил.
– Три рубля, – повторил Ван и покачал головой. – Только не вашими. У вас в кармане моё серебро, вы его полчаса назад взяли. Им и платите. Русскими деньгами в Пудуне платят русские – такой слух проверяют. Моими платит купец Ван.
Я достал его монеты и отсчитал три рубля обратно. Он за мной не пересчитывал: взял и уложил в шкатулку, на то самое место, откуда вынул полчаса назад.
– Он согласится?
– Я его старший, – сказал Ван и закрыл шкатулку.
Я поднялся. У двери Ван тронул меня за рукав – впервые за всё знакомство.
– Господин лейтенант. Лодочники… Лю-старик и другие. Я слышал, что с ними. Это мой грех: я водил джонки, они гибли за мои тропы. Если ваша война когда-нибудь спросит с того человека… – он поискал слово и нашёл: – запишите и мою долю.
– Записал, – сказал я.
* * *
В консульстве меня ждала депеша – транзитом через Чифу, условленным скучным сводом, переписанная набело консульским писарем, чернилами, ровным круглым почерком, без помарки: «Грузы получены сполна тчк семейные здоровы тчк дядя выехал навстречу».
Скучный свод расшифровывался нескучно: грузы сполна – моё донесение о тропах дошло до Макарова; семейные здоровы – в Артуре без перемен; дядя выехал навстречу – эскадра начала движение по плану. Десяткам кораблей и шестнадцати тысячам людей предстояло сойтись с нами в точке, которую вёз в моей каюте пакет за пятью печатями.
Вторая депеша была личная и короче казённой, и тот же писарь вывел её тем же почерком и с тем же нажимом, каким выводил про грузы и про дядю: «Сорок два стало тридцать шесть тчк шестеро своим ходом тчк прочие терпят и кланяются». Я перечёл её трижды. Кланялись, стало быть, тридцать шесть. Я убрал листок во внутренний карман, к пакету.
А здесь, в жёлтой воде Хуанпу, стоял пароход с длинными ящиками и всем углём Шанхая – и ждал, я был уверен, того же самого.
Консул, когда я изложил ему пудунский расклад, потемнел лицом, но развёл руками: доказательств нет, флаг английский, трогать нельзя – нота выйдет не японцам, а нам.
– Тогда хоть глядите за ним, – сказал я. – Пароход с минами. Когда снимется, куда возьмёт лоцмана, сколько примет воды. Всё – в Чифу, консулу, для передачи по назначению.
Консул записал – разборчиво, нумеруя пункты, как опись, – и, дописав, промокнул лист и уложил его в папку, куда обыкновенно ложились только запросы о наследствах да жалобы шкиперов.
* * *
Снимались мы ночью, за три часа до конца разрешённого срока.
Уголь лежал в ямах и мешками по палубам; «Манджур» проводил нас, выстроив команду во фрунт вдоль борта, без единого звука – интернированным салютовать не положено, и они просто стояли, сняв фуражки, пока мы проходили. Их командир на крыле мостика держал руку у козырька, пока мимо не прошёл последний. Я ответил тем же.
У бара нас ждали – как я и рассчитывал. Мористее маяка, за кромкой территориальных вод, ходили переменными курсами два дыма: те самые, вежливые, из дозорной завесы. Серый катер с художником не зря считал заклёпки: нас выпускали в заранее расставленные ворота.
Только выходили мы не в ворота. Слух, пущенный по Пудуну с вечера, стоил три рубля. Консул его благословил.
Южным фарватером, с утренней водой, из Вусуна вышел английский пакетбот. Останавливать британскую почту накладно: нота вышла бы уже не нам. Но проверить дым они были обязаны.
А мы снялись тремя часами раньше, в самую глухую воду. И ушли северным рукавом. Пакетботу он мелок. Миноносцу – в самый раз. Промеры этого рукава Одинцов третий день снимал с лоцманских карт, пока весь рейд смотрел, как мы грузим уголь. Шли самым малым, с вешки на вешку. Лотовые роняли сажени себе под нос.
Одинцов держал карту под фонарём, прикрыв полой от берега. Читал вслух: на этом колене – две сажени с половиной.
Лот дал две.
Через кабельтов – полторы.
– Сколько по карте? – спросил я.
– Две с половиной.
Вешка стояла, где ей положено. Банка под ней – нет: она ходит с водой, а бумагу сняли, когда она лежала иначе.
Потом стукнуло.
Не удар. Вздрог. Будто корабль снизу приняли на ладонь.
– Стоп машина!
Телеграф лязгнул. Машина стала.
– Задний малый.
Винты взяли со дна муть. Жёлтая вода за кормой сделалась совсем глиняной. Корма пошла. Сошли.
– Стоп.
Стало тихо. Слышно было, как за кормой сбавляет ход мателот.
– Ваше благородие. Промер мой.
Одинцов был сер лицом даже под фонарём. Карту он подал сам, не дожидаясь.
Впереди рукав. По карте – две с половиной. По лоту – полторы и меньше.
Позади ворота. В воротах два дыма.
Считать было нечего.
– Карту в карман, – сказал я. – Идём по лоту.
Упрекать было некого: бумагу Одинцов снял верно. Факт из неё сделал я.
Дальше шли числами. Полторы. Полторы. Сажень с четвертью. Сажень с четвертью. Я не дышал. Полторы. Две.
Гаврилов стоял на штурвале четвёртый час. Руки лежали на спицах свободно. Правил в четверть спицы, не больше.
К исходу часа рукав выпустил нас в тёмное, чистое, глубокое – и берег Китая начал отставать.
Дымы за кормой остались стеречь пустое место. К утру они разберутся, к полудню доложат. До Камрани оставалось шестеро суток хода.




























