444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 3 (СИ) » Текст книги (страница 11)
Лейтенант. Том 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Катер спустили в половине восьмого. Сходя в него, я оглянулся на «Сторожевой»: боцман у штурвала держал на зыби под скулу – как было велено.

Глава 20
Он остался стоять

В штабной рубке «Петропавловска» было тесно и накурено со вчерашнего. Карта Корейского пролива лежала под лампой, и поперёк неё к зюйду тянулся карандашный след вчерашнего дня – чужой курс и наш, местами в одну линию.

Совет был короткий, и спор в нём был один – не тот, который я вёз. Шесть вымпелов Того тянули на зюйд восьмиузловым ходом – большего не давал самый битый; до ближайшей их базы – до Мозампо – им оставалось двое суток ходу, угля – в обрез. Вопрос «добить или дать уйти» на штабном столе не лежал. Лежал другой – способ.

– Полным ходом, всей линией, – сказал Рожественский, не поднимая глаз от карты. – Охватить концевых, растянуть колонну и разобрать её по частям. К темноте будет закрыто. – И посчитал вслух: мили, узлы, часы до захода. У него сходилось. У него всегда сходилось.

Макаров дал ему досчитать.

– Всё так, – сказал он. – А гнать не будем. Загнанный дерётся дешевле, чем стоит. Мы его не догоняем – мы его встречаем. Крейсерам – вперёд, резать голову. Линии – прижимать с оста. К полудню он будет выбирать между боем и углём, и что бы он ни выбрал, выбирать будет уже из нашего.

Рожественский отошёл от стола на полшага, заложил руки за спину и остался стоять так, глядя в карту поверх чужого курса.

Я стоял у переборки, третьим от двери, и молчал. Ответ я вёз с собой ещё с катера: добить. Он сходился со столом слово в слово. Не сходилось то, что лежало под ответом. Добить – значит гнать. Гнать – значит не кончить засветло. Не кончить засветло – значит ночь; а ночь – это дивизион, одна полная атака и я на мостике. Всю дорогу я берёг это рассуждение от штабного стола, боясь совпасть. Стол его не опроверг. Стол его не заметил.

Я доложил ночь – четыре строки, как в донесении, и добавил пятую, устно: дивизион боеспособен, торпед – на одну полную атаку, люди спят на ходу, но к ночи будут люди. Меня выслушали стоя. Макаров, дослушав, спросил не про торпеды – про Гаврилова: как фамилия рулевого и на какое судно сдан. Записал сам, в книжку. Потом Рожественский спросил про торпеды и записал ответ себе на манжету.

– Ночь, если понадобится, будет ваша, – сказал Макаров. – Но я рассчитываю кончить засветло. Худшее, что мы можем подарить этому человеку, – ещё одна ночь: ночью он умеет надеяться. Днём – уже нет.

– Есть, – сказал я.

Ставров сидел в углу штабной рубки, у самого света, и писал, не поднимая головы. Перо его шло ровно, не отставая и не спеша.

* * *

Катер шёл обратно вдоль линии, и линия после ночи выглядела как человек наутро после драки: небритой, помятой, со следами на скулах – но стоящей на ногах и злой к работе. На «Александре» правили последнюю уцелевшую трубу; на «Цесаревиче» комендоры кормовой башни завтракали, сидя на её броне, как на завалинке; с «Наварина» махнули нам бескозыркой.

Дивизиону назначили место при линии – день был не наш, но нас держали при деле: завеса, посыльная служба, глаза. Уходя, я задержался у карты. Кольцо на ней ещё не замкнулось, но уже было нарисовано – карандашом, от руки, малым кружком в том месте моря, где к полудню сойдутся три курса.

День пошёл по карандашному кружку.

С завесы это было видно, как с галёрки видна сцена: далеко, мелко и целиком. Дивизион шёл при линии попарно, неся посыльную службу; мои сигнальщики за день охрипли, повторяя чужие подъёмы.

Крейсера Энквиста обошли чужую колонну мористее и к одиннадцати легли поперёк её курса. Линия прижимала с оста, не форсируя огня, – Макаров берёг стволы и людей. Чужая колонна попробовала было склониться к весту – крейсера подвинулись вместе с ней, как тень. К полудню кольцо стало фактом.

* * *

Хвост оторвался первым. Два старых корабля – броненосец береговой обороны и крейсер из ветеранов той, китайской войны – отстали от колонны на повороте, поняли, что не догонят уже никого, и в четверть первого спустили флаги. Просто, буднично, почти одновременно: стоп машины, флаги вниз, шлюпки у бортов. К ним пошёл крейсер с призовыми партиями, а нам просигналили подвезти вторую партию и переводчика.

К борту броненосца мы подошли в половине первого, и я впервые за эту войну увидел чужой корабль с той дистанции, на которой видны заклёпки. Палуба выдраена, медь на кнехтах горит, как у нас не горит и к высочайшему смотру; команда на шканцах во фронт, и трап для нашей призовой партии спущен заранее – и обметён. Командир ждал у трапа с непокрытой головой, с седой щетиной на щеках: брился, судя по ней, вчера утром, до боя. Он подал нашему офицеру судовые книги и опись – ровно, ничего не задержав в руках дольше нужного, – и переводчик перевёл первое, что он сказал, слово в слово: корабль передаётся исправным, кроме перечисленного в третьем листе.

Потом он попросил.

Переводчик выслушал длинную фразу, подумал и перевёл коротко: старший просит не спускать их шлюпок, пока команды не вынесут с обоих кораблей судовые иконы. У них это называлось иначе, но переводчик перевёл так – и, переведя, посмотрел не на меня, а вбок.

Я сказал – нет.

Сказал через переводчика, ровно, и объяснил, хотя мог бы не объяснять: флаг пошёл вниз – корабль стал призом, и до окончания описи с него не сходит ни ящик, ни доска, ни гвоздь; шлюпки спустят тогда, когда призовый офицер примет корабль по описи, и всё, что команда пожелает взять с собою, будет в этой описи стоять поимённо.

Он выслушал перевод, не переменившись в лице, и наклонил голову. Второй раз он не попросил. Строй его простоял ещё двадцать минут, не шелохнувшись, пока с крейсера не подошёл призовый офицер – и не выслушал ту же длинную фразу с тем же коротким переводом.

Ему разрешили – при призовом офицере, поштучно, с занесением в опись.

Выносили при мне. Из кормового помещения, куда наш офицер спустился первым и откуда вышел, сняв фуражку, вынесли плоское, увязанное в шёлк, а поверх шёлка в парусину, и несли это вчетвером, хотя нести мог бы и один; строй на шканцах повернулся к свёртку, как поворачиваются к флагу при спуске, и держал равнение, пока его не опустили в первую шлюпку – на банку, не на дно. Писарь с крейсера стоял тут же с раскрытой книгой и вписывал: предмет такой-то, один; предмет такой-то, один. Никто ему не мешал, и никто на него не смотрел.

Всё это заняло меньше часа. Я стоял у своего борта, в трёх шагах от их трапа, и ждал минуты, когда можно будет отвалить к своим и заняться делом, – а сам поглядывал на солнце, стоявшее в тот час высоко и совершенно не спешившее к весту.

– Минус два, – сказал Одинцов от карты, внося время и пеленг. Никто на мостике не отозвался.

Ещё три дыма отвалили к весту, к корейскому берегу, – миноносцы конвоя и авизо, всё, что имело ход. Их не преследовали. Дойдут до корейского берега – уйдут в Мозампо, к своим; не дойдут – море разберётся само. Кольцо сжималось вокруг того, что осталось: четыре вымпела, из них два – избитые до неузнаваемости, и над головным, над «Микасой», по-прежнему стоял флаг командующего.

В середине дня по завесе передали обед – по-боевому, у мест: щи в бачках, хлеб, чай. Люди ели, не отрывая глаз от горизонта, где сжималось кольцо; кок раздавал добавку без счёта. Одинцов, сменившись с трубки, съел свою порцию стоя над картой и один раз провёл пальцем по чужому курсу – как проводят по строке, которую долго не могли дочитать.

* * *

Им предложили сдачу – по-человечески, флагами международного свода, дважды. «Микаса» не ответила ни знаком. Она довернула на линию. На весь наш строй разом. И открыла огонь обеими башнями, какие у неё остались.

Дальше было то, что в реляциях назовут боем.

«Микаса» дралась час. Она горела дважды. Оба раза сбивала пламя. Потеряла ход до пяти узлов – и продолжала доворачивать на ближайшего из нас. Кормовая башня замолчала. Носовая стала стрелять реже и точнее, как стреляет человек, считающий последние патроны. Одно её попадание пришлось в «Наварин», второе разорвалось у борта «Цесаревича». Она не просила ничего и не отвечала ни на что. Наша линия била по ней с дистанции, на которой промахнуться было стыдно, и всё это на глазах медленно переставало быть кораблём – и не переставало быть волей.

На нашей линии, рассказывали после, комендоры между залпами молчали.

У этого часа был и мой собственный счёт.

До темноты – шесть часов. Торпед – на одну полную атаку. Доживёт до ночи – кончать её нам.

Больше некому: линия к ночи отойдёт, крейсера уйдут на охват. Останется темнота, дивизион и человек на крыле.

Я знал, как это делается, – делал этой ночью: дуги, номера, смены, счёт до трёх.

Одинцов подавал время от карты каждые полчаса, как в бою. Я не просил. Он не спрашивал.

– Половина второго, – сказал он.

Солнце стояло высоко.

Я прикинул подход: восемь минут полным, три на выход в атаку. Считал я это второй раз за час.

Счёт пошёл наоборот. Не «доживёт ли она». А «дожила бы».

Стволы у неё считаны, ход – пять узлов. Она не отвернёт: ей некуда. Ночью её берут с двух бортов.

Я ловил себя на том, что смотрю на солнце чаще, чем на чужой борт.

– Три четверти второго, – сказал Одинцов.

Я не стал додумывать.

Сизов у носового аппарата стоял со снятым чехлом и на мостик не оглядывался – нарочно.

* * *

Дивизион держал завесу в полутора милях, и в бинокль мне было видно то, чего не видно с линии: крыло мостика «Микасы». На крыле, у самого обвеса, стоял человек – невысокий, плотный, неподвижный. Он стоял там с полудня. Вокруг него дважды меняли сигнальщиков; за его спиной горела и тухла надстройка; он не сходил вниз и не брался за поручень. Я знал, кто это, – по фотографиям из другой жизни и по рассказам пленных из этой. Вчера так стоял Бэр – пока крыло не легло в воду. Раз он поднял руку – не пригибаясь, скупо, – и что-то приказал; сигнальщик рядом с ним согнулся над фалами. Раз возле него разорвало обвес, и он переступил через сорванную парусину, не поглядев вниз.

В третьем часу залп с «Цесаревича» накрыл её носовую надстройку. Когда дым снесло, крыло мостика было пустым.

До темноты оставалось пять часов. Они не понадобились.

Я опустил бинокль и некоторое время смотрел на воду перед собой. Пальцы затекли – я держал бинокль у глаз, оказалось, без малого час и опускал его за это время дважды. Одинцов рядом снял фуражку – и надел через минуту, когда на «Микасе» снова показались люди: живые, у шлюпок. Сизов внизу натянул на аппарат чехол и затянул шнуровку сам, не позвав номеров. На линии ещё стреляли; потом, в несколько минут, огонь стих сам собой, без сигнала, – как стихает разговор, когда в комнату вносят весть. «Микаса» больше не отвечала. Флаг командующего над ней стоял по-прежнему, но теперь это был флаг над пустым крылом.

С «Микасы» пошли шлюпки – им разрешили без сигналов: никто по ним не стрелял, и они это поняли раньше, чем поверили. Последняя шлюпка отвалила уже в сумерках, и в бинокль было видно, что везёт она не раненых: ящики с журналами и что-то плоское, прямоугольное, бережно увязанное в брезент. Что это было, я узнал позже, от пленных: портрет императора из салона.

Она тонула долго, до самых сумерек, – садилась носом, честно, без крена, как будто и здесь держала строй. Оставшиеся три вымпела спустили флаги в течение получаса. Пленный флаг-офицер скажет вечером на «Петропавловске» то, что потом попадёт во все реляции и учебники – уже не наши, а их: командующий был убит осколком на открытом мостике, на котором простоял оба дня, не сойдя в рубку ни на час. Он остался с кораблём, как обещал своему императору.

У Японии больше не было линейного флота. Это случилось в третьем часу пополудни, восьмого июня, при ясной погоде и малой зыби, и не было в ту минуту на нашей линии ни одного «ура».

* * *

Вечер пришёл с другой работой.

«Микаса» уходила под воду в миле от нашей завесы, и в воде были люди. Сигнал с «Петропавловска» был из одного слова, и слово было «Спасать». Дивизион пошёл первым – у нас это было отработано лучше всех, и вода у нас была уже третья за двое суток: вчера – чёрная, ослябская; ночью – у горящего «Бравого»; теперь – чужая, но на вкус, я думаю, такая же.

Мы работали до темноты. Слова не переводились – работали жестами через леер; счёт поднятых вёл переводчик, вслух и по-японски, чтобы из воды слышали: своих считают. Сорванные ладони не успели зажить со вчерашнего, и брали через боль, молча. Подняли триста восемьдесят человек на весь отряд спасения – меньше, чем с «Осляби». Чужие дольше не шли к нашим концам. Потом пошли – сначала молодые, за ними остальные.

Одного я видел сам. От начала до конца.

Он держался за обломок рангоута саженях в пяти от борта. Рядом, шагах в двадцати, на всплывшей люковой решётке сидели трое. Он был отдельно.

Вода была не ослябская. Угля в ней не было. Была нефть с горелого борта, тонкая, радужная. И бумага. Много бумаги. Кто-то вытряхнул за борт целый шкаф.

Мои дали ему выброску с первого раза. Легла точно, у самой руки. Он посмотрел на конец. Потом на нас. И отвернул голову.

Матрос выбрал линь и бросил второй раз. Конец лёг ему на плечо. Он повёл плечом, и конец сошёл в воду.

Переводчик кричал ему сверху. Тот же счёт, что и всем. Своих считают. Он не отозвался.

Третий раз бросили с юта, дальше, с расчётом на снос. Конец подошёл к нему сам, по зыби. Он убрал руку.

Держался он плохо. Обломок ходил под ним. Голову он держал высоко. Плечи – уже нет.

Боцман поднял ко мне лицо с юта. Вопрос был про багор.

Я не разрешил.

Тогда с юта закричали по-своему. Не переводчик. Молодой, из поднятых полчаса назад, в чужом бушлате поверх мокрого. Он висел на леере и кричал одно слово. Коротко. Раз за разом.

Человек в воде повернул голову.

Что было в том слове, я не спросил – ни у него, ни у переводчика.

Конца он так и не взял. Он поплыл. Сажени три, боком, медленно. У борта его приняли на сеть, вдвоём. На палубу он встал сам. Стоял, пока с него текло, и смотрел на воду, где ещё торчал его обломок.

Переводчик назвал вслух его номер.

* * *

Чужие поднимались на борт по-разному: кто с поклоном, кто с пустыми глазами, один – молодой комендор – с попыткой поклониться и упасть одновременно; его поймали в четыре руки. Офицеров у них уцелело мало. Старший из поднятых нами, седой минный офицер с обожжённой щекой, долго смотрел, как мои матросы растирают его комендоров, потом повернулся ко мне и сказал по-английски, тщательно, как заученное: у вас хорошая команда, капитан.

Я ответил, что у него хороший флот. Он закрыл глаза и больше ничего не говорил – только под утро, сдаваясь на транспорт, задержался у трапа и поклонился корме «Сторожевого»: не нам – флагу. Его никто не торопил.

Пленных сдавали на транспорты уже в темноте, при фонарях, по счёту, как всё в эти дни. Молодого комендора, которого ловили в четыре руки, мои кочегары перед сдачей накормили из своего бачка. Никто из них не оглянулся посмотреть, видит ли начальство.

К ночи счёт второго дня лежал у меня на столе, сведённый Одинцовым в его аккуратные столбцы. Он принёс его сам, дождался, пока я дочитаю, и только потом ушёл спать – впервые за трое суток по-настоящему, сняв сапоги. Счёт был такой: чужой линейный флот кончился – два на дне, два под нашими флагами, три мелких ушли к корейскому берегу, остальная мелочь рассеяна; наших потерь за день – семнадцать человек по всей линии и ни одного корабля. Внизу листа Одинцов приписал карандашом: «Год окупился».

Я не стал вычёркивать.

С «Камчатки» к ночи запросили списки – своих и чужих раненых порознь, погибших порознь; писари всего флота, я думаю, не спали в эту ночь одни из немногих. Огарёв, сдав вахту, поднялся ко мне на мостик, постоял рядом и ушёл, не сказав ничего. Внизу, в кубриках, спали вповалку две команды – своя и бравская; храп стоял двухэтажный, и вахтенные обходили спящих, как обходят заслуженных.

Ночь легла тихая – первая тихая ночь за трое суток. Дивизион стоял в охранении, но море к весту было пустым до самой Японии. Перед сном я открыл тетрадь, чтобы записать день, – и не записал. Страница ночного боя, самая рабочая в ней, была захватана до серости; страницы для такого дня в тетради не оказалось – её никто не писал, потому что никто не смел загадывать. Вместо этого я долго сидел над чистой страницей и думал о том, что где-то в Токио сейчас ещё не знают; что депеша уже идёт; и что войну на воде мы сегодня кончили – а вот что начали, не знал пока никто, и я в том числе.

Последним приказом дня я назначил на завтра большую приборку – не из чистоплотности. Старший офицер понял и расписал работы до подвахты.

Утром предстояло хоронить. Море, отдав живых, начинало отдавать остальное.

Глава 21
Со святыми упокой

Утро девятого началось с того, что ничего не происходило: ни залпов за горизонтом, ни дрожи палубы, ни чужой искры в слуховой трубке у Одинцова. Склянки показались оглушительными, шаги вахтенного над головой – целым событием. Я лежал минуту, слушая, как скрипит переборка и плещет о борт вода.

За завтраком в кают-компании все говорили вполголоса, как в лазарете, и никто этого не замечал за собой. Кок сварил какао для кают-компании, и вкус у него был довоенный: вкус вещи, которую пьют не спеша. Стармех доложил расход угля за двое суток и, доложив, остался сидеть – просто сидеть за столом, положив тяжёлые руки.

Флот приводил себя в порядок с яростью, которой не хватило бы никакому смотру: скатывали и скребли палубы, начищали задымлённую медь, зашивали брезент, белили обвесы.

На юте с утра работали трое. Сода, песок, драйки, вёдра забортной воды. Доски выходили из-под щётки светлые, чистого дерева, – а по светлому всё равно шло тёмное: глубоко, в самое дерево. Они прошли ют в четвёртый раз и начали в пятый.

Боцман стоял у ящика с песком.

– Не сходит, ваше высокоблагородие, – он не поднял глаз от ящика. – В доке перестелем.

– Будет, – сказал я. – Пусть идут к чаю.

Боцман повторил команду. Трое встали, вылили воду за борт, сложили щётки в ведро и ушли вниз.

Через час я прошёл ютом снова. На юте работали трое. Те же. Вода в ведре была свежая, песок насыпан заново, и шли они уже шестой раз.

Боцман стоял у ящика и смотрел на меня. Я прошёл мимо.

К полудню «Сторожевой» стоял чистый – только заплата на месте леерной стойки да ют напоминали, что первый день кампании был очень давно.

Море вокруг лежало плоское, летнее, пустое до самого горизонта – и на этом горизонте больше никого не надо было искать глазами.

Вахта Одинцова, всю войну состоявшая из чужого писка в трубке, опустела в одну ночь: эфир молчал так, что он трижды проверял собственную станцию – не сломалась ли. К полудню он попросился на приборку, к людям, и я отпустил.

* * *

До полудня я обошёл на катере весь дивизион, корабль за кораблём, – без поводов, просто чтобы люди увидели, что начальство держится на ногах, и чтобы я увидел то же про них.

«Блестящий» я услышал раньше, чем разглядел на нём людей. С полукабельтова над водой шло пение – вполголоса, не в лад: команда белила обвесы, и песня держала мах кисти. Слов было не разобрать.

Потом на «Блестящем» увидели катер. Вахтенный начальник подал команду. Полтакта ещё тянули задние, потом кончились и они. Кисти легли поперёк вёдер. Команда стала во фронт.

Дьякон встретил меня у среза и повёл по палубе. Обвесы были белы на две трети, медь горела, брезент зашит. Я спросил про краску и про уголь – по тем самым графам, которые сам читал утром в его сводке.

– Довольно, – сказал он про краску.

– По норме, – сказал он про уголь.

– Долго стоим? – спросил дьякон у трапа.

Я не знал. Циркуляра не было, а гадать при команде я не стал.

– Узнаю – скажу.

– Ага, – сказал дьякон и держал руку у козырька, пока катер не отвалил.

– К следующему, – сказал я старшине.

На кабельтове я обернулся. На «Блестящем» белили: кисти ходили ровно, ряд за рядом. Над водой не шло ничего.

На «Расторопном» сдавали и принимали корабль. Огарёв с новым командиром, бравским, стояли у среза юта над развёрнутой описью, ревизор читал, и шло это уже второй час. Бравский потребовал графы.

– Ваше высокоблагородие, по военному времени довольно расписки против итога, – сказал ревизор, придерживая лист от ветра. – Тут до вечера.

– Читайте всё.

Ревизор читал. Шлюпочный инвентарь – полный: вёсла запасные, крюки отпорные, анкерок, парусина. Такелаж запасный – по норме. Брезенты – шесть, из них два в починке. Койки – по списку команды и восемь сверх. Посуда кают-компании – по описи прежнего командира, за подписью. Бравский на каждую графу отвечал «принял» и сам ставил галку карандашом, не отдавая карандаша ревизору; карандаш он взял тут же со стола, чужой.

Он не пошёл смотреть ни шлюпки, ни брезенты, ни койки. Он стоял на солнце, боком к трапу, и слушал, как ему вслух перечисляют вещи, которые есть.

Дойдя до конца, ревизор перевернул лист.

– По вашему собственному имуществу отдельная графа. Сундук, книги – что вносить в судовую?

– Прочерк.

Ревизор поставил прочерк. Бравский расписался внизу и на обороте, где отметка о сдаче, и вернул карандаш на стол – туда же, откуда взял, и той же стороной.

Огарёв, передав вымпел, спустился со мной и всю дорогу до «Смелого» молчал. У места, где вчера снимали ослябцев, катерный старшина сбавил ход. Вода там была уже чистая, обычная.

В полукабельтове от нас, мористее, работала шлюпка – двое на вёслах, один на носу, с отпорным крюком. Они подгребли к чему-то тёмному, лежавшему в воде плашмя, и застопорили вёсла в двух саженях.

Носовой встал. Примерился крюком – и не тронул. Зашёл с другой руки, примерился ещё раз – и опять не тронул. Гребцы ждали, не оборачиваясь и не подавая советов; старшина нашего катера смотрел мимо них, на горизонт, и держал ход самым малым.

Носовой перевернул крюк и повёл его древком, плашмя, под воду – как заводят доску под груз. Развернул. Подтянул к борту. И только у самого борта тронул железом одежду, на спине, между лопаток, где ткань пошла складкой, – и придержал, пока гребцы брали руками.

Подняли в три приёма, через банку. Уложили вдоль, на дно. Носовой сел, положил крюк себе поперёк колен и до конца больше его из рук не выпустил.

У трапа Огарёв сказал: «Палубу перестелили».

* * *

Хоронили после полудня, всей эскадрой, каждый корабль – своих. Флот лёг в дрейф посреди пустого моря; машины смолкли, и на всех палубах разом стало слышно то, чего не слышали трое суток, – ветер в снастях.

На «Камчатке» это заняло два часа: там лежали умершие от ран за двое суток – и наши, и те из чужих, кого подняли живыми, но не довезли. Спасённые ослябцы стояли на её палубах своим строем – босые, в чужом обмундировании с чужих плеч, но строем; их старший офицер, с рукой в лубке, командовал «смирно» одними глазами. Имена читали вслух, по спискам, и чтение шло дольше самой службы: у каждого имени было отчество, и ни одно не сократили. Наших зашивали в парусину, груз к ногам; клали на оструганные доски, накрывали Андреевским флагом. Священник с «Петропавловска» служил на юте, и «Со святыми упокой» плыло над водой так, как умеет плыть только пение над штилем – далеко, ровно, во все стороны сразу.

Двоих смеловских – тех, что легли у борта при спасении ослябцев, – отпевали при нас: «Смелый» стоял у борта «Камчатки», и его команда выстроилась вдоль лееров, а мы, дивизион, застопорили машины в кабельтове и сняли фуражки разом. Доска коснулась планширя. Горнист сыграл напутственное – короткую, в четыре такта, фразу. Тело скользнуло из-под флага; флаг остался. Его тут же расправили – на следующего.

Караул дал три залпа. Эхо им не ответило, и залпы ушли в небо целиком, без сдачи.

Двоих смеловских звали Ковальчук и Сеничев – минный квартирмейстер и комендор, оба зимнего призыва, оба из-под Полтавы, земляки, призванные в один день и ушедшие в один. Их вещи – по сундучку на брата, письма, образок, начатый кисет – старший офицер «Смелого» описал при свидетелях и запечатал для отправки семьям. Опись вышла короткая.

Потом хоронили чужих. Их было много – тех, кого море отдало за ночь и утро; шлюпки ходили за ними с рассвета, по двое гребцов на вёслах и по одному на носу, с отпорным крюком, и с этим обходом никто не торопился. Гребцы, возвращаясь, не разговаривали и долго мыли руки за бортом, хотя вода была та же самая. Зашивали в ту же парусину, клали на те же доски – только флага не было: своего мы им положить не могли, а их флага у нас не нашлось бы и по совести. Священник постоял над ними молча – их молитв он не знал, а свою читать не стал, чтобы не солгать ни им, ни себе, – и просто перекрестил воду. Переводчик, из вольнонаёмных, откашлялся и прочёл по памяти несколько фраз – тихо, спотыкаясь; я не знаю, что это было – молитва, стихи или просто слова прощания. Доски поднимались одна за другой – сорок шесть раз. Мы стояли без фуражек и на этих. К концу у меня ныла шея от счёта, который вело тело, не спрашивая головы.

Ни одного оркестра в этот день не играло.

* * *

После похорон день перешёл на счёт. Счёт занял всё до вечера.

Сводки шли на «Петропавловск» со всей эскадры. Обратно расходились уже сведённые. Потери, повреждения, расход, пленные, призы. Дивизионная сводка уложилась в страницу. Я подписал её, как закрывают счётную книгу за длинный год. Всё сошлось.

Депеша в Петербург ушла в полдень через Артур. Короткая. Генеральное сражение выиграно. Неприятельский линейный флот перестал существовать. Командующий неприятельским флотом погиб в бою. Наши потери такие-то.

Артур отозвался к вечеру. Ответная депеша была служебная, с подтверждением приёма. Но телеграфист – наш, артурский, с той стороны провода – добавил от себя, вне всякой формы, одно слово без подписи: «Урааа». С тремя «а». Начальник связи, докладывая, извинился за нарушение порядка передачи.

Счёт эскадры за оба дня свели к вечеру. В такой не поверила бы ни одна довоенная игра на картах. Погибших – двести восемьдесят шесть. Из них сто восемьдесят три – «Ослябя». Раненых – под семьсот, считая поднятых с «Осляби». Кораблей потеряно два: броненосец и миноносец. Против этого стояла одна графа. Неприятельский линейный флот – уничтожен полностью. Оба сданных корабля уже шли в Артур с призовыми командами. На старом китайском броненосце, рассказывали, призовая партия нашла в кают-компании сервиз, накрытый к обеду, которого не случилось.

О Гаврилове ответили с госпитального к вечеру, на прямой запрос. Жив. Оперирован. Осколок вынут; судовой врач сохранил его и передаст владельцу при выписке, «по неоднократной настойчивой просьбе больного». Лёгкое задето, но дышит сам. Прогноз – «сдержанно благоприятный». Врачебная осторожность этой формулы могла бы напугать, если бы не приписка ниже, торопливая, чужим почерком с ошибками: просил передать что рулевые с осколком не тонут. Я прочёл это вслух на мостике. Боцман крякнул и отвернулся к штурвалу.

* * *

Со штабной почтой пришёл и листок мне лично – узкий, аккуратный, знакомым ровным почерком: «Для журнала военных действий прошу уточнить: время первого залпа Вашего соединения в ночь на 8-е; расход самодвижущихся мин по целям; момент отдачи Вами приказания резервной смене. С совершенным почтением, Ставров».

Штабная шлюпка стояла у трапа: гребцам велено было ждать ответа. Я сел за стол не раздеваясь. Хотелось закрыть бумагу и лечь.

Первый вопрос лёг сам: время первого залпа стояло в голове, как стоит таблица прилива, и тетрадь была не нужна. Второй лёг так же – расход по целям, мина за миной, по обеим сменам. Двое суток подряд я отвечал на всё, что мне подавали: на семафор, на запрос, на доклад, на голос в переговорной трубе. Рука за эти двое суток выучилась класть ответ в графу прежде, чем голова успевала дочитать графу до конца.

Третий вопрос она положила туда же. Тем же почерком, в ту же строку, не задержавшись ни на полсекунды.

Я промокнул, сложил, надписал и отдал вестовому. Слышно было, как он идёт по трапу, как его окликают у борта, как шлюпка отталкивается отпорным крюком от нашего железа и как вёсла берут первый гребок.

В журнале военных действий не бывает графы «момент, когда командир отдал резерв». Эта графа бывает в других бумагах.

Шлюпка была уже в кабельтове, гребцы налегали ровно, и мой лист лежал в ней у кого-то под курткой, от брызг. Я стоял у лееров и смотрел ей вслед, пока её не приняли под борт «Петропавловска».

Бравцев расписали по кораблям дивизиона – в штат, на убылые места. С «Бравым» ушло на дно всё их имущество, до последней иголки, и в тот же вечер по кубрикам «Сторожевого» прошла тихая перепись наоборот: кто что может отдать. Сапоги, бушлаты, бельё, табак, у кого-то нашлась запасная бескозырка – несли молча, не считаясь и не записывая.

В носовом кубрике под фонарём стояли на столе сапоги: рыжие, разношенные, с подбитыми задниками – вторая пара сторожевского комендора. Хозяин сидел напротив, положив руки на колени, и в сторону сапог не глядел.

Бравский взял их, повернул к свету, потрогал задники. Померил. Встал, прошёл до трапа и обратно, притопнул левым. Впору.

Он сел, стянул их и поставил рядом с собой. Потом отстегнул от пояса нож – короткий матросский нож на штерте, с обмоткой на рукояти, с лезвием, сточенным о точило до половины прежней ширины; этот нож был на нём в ту ночь и вышел с ним из воды. Бравский смотал штерт в кольцо, положил нож на стол и подвинул комендору – тем же движением и по той же доске, каким тот подвинул ему сапоги.

Комендор нож не взял. Он сказал что-то – я не разобрал что – и мотнул подбородком в сторону: убери. Бравский не убрал. Он не отвечал и не тянул нож назад, а просто сидел, положив на стол обе руки; и когда стало ясно, что сидеть он будет сколько надо, комендор нож взял и сунул в карман, не поглядев.

Бравский обулся и пошёл наверх, к своей вахте. В кубрике на это не обернулись – там как раз мерили бушлат, и бушлат был короток.

Я вышел, не мешая, и по дороге поставил себе галку: к утру дивизион будет одет. Дивизион собрался в одиннадцать вымпелов – по спискам полный; по памяти он теперь всегда будет одиннадцать и один.

Вечером я сел за ответ Вере. Первый лист испортил сразу: начал с «Милостивая государыня» – рука сама вывела казённое, как выводила трое суток донесения. Второй лист начал со «Здравствуйте» и остановился: за «здравствуйте» полагалось рассказывать, а рассказывать это письмом было нельзя – ни про чёрную воду, ни про крыло мостика, ни про сорок шесть досок. Я просидел над листом четверть часа и написал в итоге три слова, без обращения и подписи, как писала она: «Вернулся. Готовьте кольца». Заклеил, пока не передумал, и отдал в почтовый мешок – первый мирный мешок за много недель: почта уходила утром с транспортом, и на транспорт уже грузили не снаряды.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю