Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)
Посыльный с телеграфа нашёл нас на этом крыльце в час ночи – мальчишка извинялся так, что стало ясно: телеграмма не рядовая. Она была из Петербурга, от морского министра, срочная, и я прочёл её дважды, прежде чем передать Вере.
Меня вызывали в столицу – «для доклада Государю Императору об организации ночных действий миноносных сил и для суждений о дальнейшей службе». Внизу, после подписи министра, стояла приписка иной рукой, переданная телеграфистом со всей казённой бесстрастностью: «Наверху ждут. Готовьте ответы на всё».
Приписку я перечитал отдельно. Подписи под ней не было: тому, кто пишет после министра, подпись не нужна. И списка вопросов мне не пришлют.
Вера прочла, вернула бланк и посмотрела на меня – спокойно.
– Когда?
– Пароход в пятницу. Дальше поездом. – Я сложил бланк. – К зиме вернусь.
– Вернёшься, – сказала она. – Ты теперь всегда возвращаешься.
Кот Трал зевнул на перилах и переступил лапами, устраиваясь на ночь. Над Золотой горой стояли звёзды – по-осеннему крупные; на рейде спал дивизион – одиннадцать тёмных силуэтов и один достраивающийся; где-то в Петербурге ждали ответов на всё. Один ответ у меня был готов.
Но это был уже разговор не с министром.
Глава 28
Дальняя вода
Пароход ушёл из Артура в пятницу, как и стояло в телеграмме, и три недели дороги я вёз в кармане приписку чужой рукой – «Готовьте ответы на всё». За три недели бумага обмялась по сгибу.
Море сдал во Владивостоке; дальше был поезд – та самая железная нитка, по которой полгода добиралась до меня жалованная сабля. Теперь я шёл по нитке сам, в обратную сторону, и она отматывалась медленно: Чита, где у матери Веры был дом и откуда пришла на свадьбу телеграмма со «слава Богу» через строчку; Байкал, взятый уже кругом, посуху, без парома, – путь, которого в мою прошлую жизнь на этом месте ещё не было; потом недели одинаковых полустанков, где по газетам знали то, чего я им рассказать не мог, – что война кончилась не так, как кончалась у меня в памяти.
На одном из них – названия не запомнил, запомнил водокачку и наледь под краном – вдоль состава шла женщина в чёрном платке и заглядывала в окна подряд, вагон за вагоном, не выбирая, держа перед собой сложенный вчетверо лист, где даже с моего места видно было, что фамилия на нём не одна, – и когда она подняла глаза на моё окно, я знал, что ответить ей мне нечем. Поезд тронулся.
Газеты я читал всю дорогу. Русские писали про Портсмут языком победителей и уже привыкали к этому языку. Про эскадру писали много и не всегда верно; про дивизион – раз, мелким шрифтом, без фамилий, «ночные действия миноносных сил под Артуром». Я перечёл эти пять слов дважды и отложил газету.
В столицу я приехал в середине октября, в дождь, и Петербург встретил меня огромным, серым, занятым собой. От вокзала до Адмиралтейства извозчик вёз меня мимо витрин, в которых уже горело электричество среди бела дня, мимо газетчиков, кричавших про заём и про думу.
Осень стояла неспокойная: газеты полнились думой, забастовками, манифестом о дарованных свободах, на углах спорили тесными кучками. Но той ярости, что в другой моей памяти этой самой осенью выводила столицу на баррикады и глушила железные дороги по всей империи, в воздухе не было. Выигранная война вынула из смуты половину пороха: столица митинговала заголовками, а не булыжником, и поезд мой три недели шёл без единой чужой остановки на путях.
* * *
Доклад назначили на третий день.
Я готовил его в номере гостиницы, разложив на кровати свои листы, – те самые, что Одинцов переписывал набело, и те, что писал я сам, с виною в родительном падеже. Здесь не было чёрной воды за спиной. Здесь был ковёр, и лампа под зелёным стеклом, и тишина, в которой мой голос звучал чересчур громко для комнаты.
Отведённое время назвали мне в канцелярии буднично, как в порту называют осадку, и в первый же вечер я положил часы на подушку и прочёл свои листы вслух.
Вслух моя война оказалась вдвое длиннее бумажной, и виновата в этом была одна страница – та, которую Одинцов переписывал дольше прочих. На ней стоял столбик фамилий с датами, выведенный набело, без единой помарки, и вслух он шёл с остановкой после каждой строки. Я обвёл эту страницу карандашом от первой строки до последней и надписал на полях одно число, а лист отложил на угол кровати. Дальше пошло проще: чужая ночь, стоившая мне полутора страниц, легла в полстроки – «имели соприкосновение, потери по ведомости».
Часы я держал в руке и проверял себя по стрелке. Набело я садился трижды, и трижды выходило короче: к третьему разу на кровати лежало три листа вместо девяти. Всё, что на них осталось, я мог доложить, не заглядывая в бумагу и не выйдя за отведённое. Вычеркнутое я собрал, сложил вдвое и убрал в саквояж, под бельё, а корзина для бумаг так и осталась стоять под столом пустой.
* * *
Государя я видел прежде только на портретах в кают-компаниях. Вблизи он оказался невысок, сдержан и внимателен той ровной внимательностью, которая ничего не обещает; слушал, не перебивая, стоя у окна, за которым мок парадный плац.
Я начал с дела, как и готовил.
– Звенья мы собирали сборные, – сказал я. – Артурцы и балтийцы вперемешку, не по списку старшинства: ведущим шёл тот, кто ходил эту воду ночью.
Никто не переспросил.
– После залпа миноносец слеп. Свой дым, свой огонь, а ход при этом полный. С мостика не видно ни зги. У нас на юте это зовут слепым промежутком.
Слова легли в ковёр.
Кто-то в свите за моей спиной переступил с ноги на ногу. Адъютант у двери двинулся вбок и посмотрел не на меня, а на часы. Государь не шелохнулся. Внимательность его не переменилась ни на волос.
Я сбился.
– Слепой промежуток, – повторил я. Ковёр принял и это.
За этим словом у нас на юте стоял мокрый брезент, и счёт вслух, и столбик фамилий с датами. Я поискал других – и посреди фразы обнаружил, что других не знаю. В комнате было тепло. У меня взмокла спина под сукном, там, где ремень.
Кто-то в свите кашлянул в кулак – вежливо, чтобы помочь.
Я пошёл от расписания.
– Ночная атака удаётся не смелостью. Расписанием. Разошлось на четверть часа – платим живыми людьми.
Он задал два вопроса. Первый – от окна, не оборачиваясь:
– Сколько времени нужно молодому командиру, чтобы водить отряд в темноте так, как вы описали?
– Год, – сказал я. – Если учить с воды, а не с бумаги. И если есть кого учить.
Ответ мой выслушали до конца и вежливо.
Второй вопрос был короче:
– Дорого?
Этого я не готовил. Я сказал, что дорого, и назвал число – то, которое знал поимённо, – и в комнате на секунду стало тихо так, как бывает тихо на юте, когда зачитывают список.
Потом он отошёл от окна, и адъютант подал коробку.
Государь взял крестик двумя пальцами и поднёс к моему сукну. Я стоял прямо и смотрел поверх его плеча в окно, за которым мок плац, и чувствовал одно: как чужая рука ищет через сукно, куда воткнуть. Сукно было новое, жёсткое. Булавка шла туго. Адъютант шагнул было помочь и остался на месте. Пошло со второго раза.
На мундире у меня сидел маленький белый крестик – Георгий четвёртой степени, за который я расписался ещё осенью чужой реляцией и своей виной. Весил он немного: меньше макаровской сабли, меньше кольца из латунной гильзы.
– Флоту нужен ваш опыт, – сказал Государь на прощание.
Я ответил, что опыт уже во флоте: наставление, переписанное Одинцовым, к тому октябрю ходило по эскадрам отпечатанным, под скромной обложкой «Из опыта минных отрядов», без фамилии на титуле. Имени там не стояло – ни моего, ни Одинцова, ничьего. Я сам когда-то оставил тот лист чистым и теперь смотрел на своё дело, разошедшееся по флоту без меня: почерк был мой, а подпись флоту без надобности.
* * *
Настоящий разговор случился не во дворце.
Через два дня меня приняли в Адмиралтействе – немолодой адмирал с усталыми глазами и папкой, в которой лежала вся моя война, разобранная на бумаги. Он говорил долго и хорошо: про то, что таких, как я, наверху заметили; что кресло в комиссии по новому судостроению – не ссылка, а рычаг; что человек, понимающий ночной бой миноносцев, нужнее в столице, где чертят завтрашний флот, чем на дальней воде, где вчерашний уже победил.
– У вас есть год, чтобы стать здесь своим, – сказал он. – Через год вас будут спрашивать, а не вы. Отсюда видно дальше, чем с любого мостика.
– Я скажу проще. – Он раскрыл папку посередине. – Через год эту комиссию соберут без вас, и кресло пустым не останется. Сядет человек, который сам в темноту не ходил, – умный, старательный, с академией, – и он подпишет.
Он перевернул в папке страницу.
– Подпишет как умеет, по бумаге, и по бумаге же выйдет, что и учить можно с бумаги. Через десять лет по его подписи молодые пойдут в темноту и заплатят тем же, чем платили тут вы. Только это будет не ваш дивизион, и вас при этом не будет. – Он поднял глаза и подержал их на мне. – Остальное – про рычаг и про то, что вас заметили, – вы уже слышали.
Ответить мне было нечем.
Он развернул ко мне лист – не ведомость на этот раз, а чертёж: длинный корпус, башни в одну нитку по всей палубе, ни одной пушки среднего калибра. «Вот что придётся строить, – сказал он. – Пока другие спорят, нужно ли».
Я смотрел на этот лист дольше, чем следовало. Я знал этот корпус – не этот, но такой; знал, куда он ведёт.
– Кто его прикроет ночью? – спросил я. – Средних нет. Отбиваться от миноносца ему нечем.
– Мелочь по бортам поставят. – Адмирал провёл ногтем по полям чертежа. – Сколько и какую – решит комиссия.
– Мелочь надо ставить туда, откуда видно воду. Не поверх своих же башен. И людей к ней учить с воды. – Я уже тянул лист к себе за угол; понял это, когда бумага пошла по сукну.
Адмирал молчал.
Я отпустил угол. Лист остался лежать между нами, повёрнутый ко мне.
– Вот, – сказал адмирал. – Это я вам и предлагаю. Продолжайте.
Продолжать я не стал. На секунду кресло в столице показалось мне не отставкой от дела, а самой короткой к нему дорогой; я успел даже прикинуть, с какого края взялся бы. Потом отвёл глаза от чертежа и вспомнил тихую воду под окном.
– Отсюда видно дальше, – согласился я. – Но не всё, что видно отсюда, лежит в здешней воде.
Он глянул на меня искоса.
– Флот, который вы здесь рисуете, будут строить десять лет, – сказал я. – А держать то, что уже взято, придётся все эти десять лет. Дело своё я знаю руками. – Я помолчал. – И дом у меня теперь на той воде.
– Значит, дом, – сказал адмирал ровно. – Дом – это ваше право, и в вину я вам его не поставлю. Только не выдавайте его за дело: дело я предлагал вам здесь, а вы едете жить.
Я промолчал.
Адмирал закрыл папку.
– Петербург, – сказал он без всякой угрозы, ровно, как читают барометр, – не любит, когда ему предпочитают дальнюю воду. Вам это ещё припомнят – не я, так время. – Он придвинул к себе чистый лист. – Проситесь обратно на театр. Подпишу, пока наверху не передумали.
Я вышел из Адмиралтейства в тот же дождь, что встретил меня три дня назад.
* * *
Обратная дорога легла в зиму.
Я нагнал её под Иркутском – первый крепкий снег, и дальше поезд шёл уже сквозь белое, и Байкал стоял под льдом, готовым принять на себя рельсы прямой переправы. К Артуру я подходил в декабре, морем от Владивостока, и последнюю ночь не спал – стоял у борта, как стоял в сентябре у окна снятой комнаты, и ждал, когда из темноты проступит знакомый берег.
Он проступил на рассвете, и я не сразу его узнал.
Артур отстраивался. Там, где год назад чернели проломы и лежали на боку затопленные у стенки коробки, теперь дымили трубы мастерских, ходили краны, и рейд был тесен от кораблей. Я стоял и разбирал силуэты по одному. Стояли на бочках старые артурцы, залатанные и живые. Стоял мой дивизион – одиннадцать низких теней и один, достраивавшийся ещё в сентябре, теперь достроенный, двенадцатый. А на внешнем рейде, там, куда в мою память входили только чужие дымы, стояли новые – пришедшие с Балтики на смену и в подмогу: высокобортные, с башнями, каких артурская вода прежде не видела, с чистой, не обожжённой войной краской.
Я смотрел, как между ними снуют катера, как перемигиваются фалы, как молодой сигнальщик на новом корабле разбирает семафор со старого.
* * *
Огарёв поднялся на борт первым – в шинели, с новым просветом на погоне. Оглядел меня, как осматривал перед венчанием.
– Ну что, – спросил он, – сильно там наверху ждали?
– Ждали, – сказал я. – Не дождались.
Макаров принял меня в тот же день, на «Петропавловске», у той же карты. Весной он отдавал над ней пакеты для Рожественского. Выслушал про доклад, про Георгий, про кресло и отказ – молча, по обыкновению. Когда я кончил, сказал одно:
– В чужом штабе воевать я вам не советовал. А жить в нём – тем более. – Он отпустил карту. Посмотрел в окно, на тесный от кораблей рейд. – Правильно вернулись. Тут ещё есть что держать.
Больше он к столице не возвращался ни словом – отвернулся к карте.
Одинцов доложил обстановку – полной страницей, не одним словом. Кто в доке, кто в море, что с тралением банок, оставленных нам минёром на карте. Всё было на местах. Море было наше. И непривычно тихое: без дымов на осте, без счёта на дни.
Вера ждала на стенке. Я сошёл по трапу, и она не сбилась с шага на этот раз. Стояла ровно, руки в муфте. Сказала, когда я подошёл:
– Долго тебя носило.
– Обещал к зиме, – ответил я. – Вот зима.
Она вынула руку из муфты и стряхнула с моего плеча снег, которого там не было. Ладонь задержалась на сукне дольше, чем нужно снегу.
С понедельника у неё был приём, как обычно. Дом стоял на прежнем месте, на углу Пушкинской. В окне горел керосиновый, тёплый свет. На подоконнике дремал кот Трал.
Стол в дальней комнате оказался не там, где я его оставил. Его передвинули к окну – к тому, что на воду. Под ним, где у меня жили сапоги, теперь помещался ящик: казённый, с госпитальным номером на боку, полный бинтов, скатанных по счёту.
Я стол обратно двигать не стал. Сапоги поставил в сени. Вера про них не сказала ничего.
Ужинали долго. Вера придвигала ко мне то, до чего я дотянулся бы и сам. Я не мешал.
* * *
Английские газеты приходили в Артур с опозданием на месяц, и ту, декабрьскую, я развернул уже дома, у лампы, разбирая привезённую почту.
Заметка стояла на третьей полосе, между биржей и объявлениями, – короткая, деловая, из тех, что пишут для сведущих. В Портсмуте, на казённой верфи, второго октября заложили новый броненосец. Писавший разбирал его новизну спокойно, по пунктам: одни только крупные пушки, все в башнях, и никакого среднего калибра; турбины вместо машин; ход, какого у линейных кораблей не бывало. И вывод – так же деловито: со спуском этого корабля все прежние броненосцы мира разом станут старыми, и великим державам придётся строить флот заново, с чистого листа.
Я перечитал заметку дважды.
Тот самый корпус, что усталый адмирал показывал мне как русское завтра, англичане заложили в металле два месяца назад – пока у нас спорят, стоит ли. Море, которое мы взяли торпедами и терпением, уже перечерчивали набело, за морем, на чужом ещё пустом стапеле.
Сказать этого я не мог – никому, даже Вере. Я сложил газету.
Вера убрала со стола, спросила без тревоги, что в газетах, и я ответил, что в газетах, как всегда, строят корабли.
Дивизионную тетрадь я в тот вечер убрал в нижний ящик стола. А новую записную книжку, ту, что подарила Вера, чистую, положил перед собой и раскрыл на первой странице.
Прежде я кончал такие книжки одним словом – на границе, когда сказать было надо, а слов не хватало. Я долго держал перо над чистым листом. Потом обмакнул и вывел не одно слово, а целую строку, первую в новой книге и в новой руке:
«Декабря пятого. Пришёл домой. Море тихое, дом тёплый, впереди – время».
Больше в тот вечер я не писал. Строка стояла на белом листе одна, и под ней было много чистого.
За окном лежал отстроенный Артур; на рейде спали старые и новые корабли; где-то за краем ночи, в чужой каменной стране, на пустом стапеле уже начинался флот, которого мир ещё не видел. А у меня была тёплая комната, тихая вода под окном и целая жизнь впереди – и впервые за две эти жизни я не считал наперёд, сколько её осталось.
Я задул лампу и пошёл спать. Утром был понедельник, и у нас обоих – приём.




























