Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Порт-Артур. Лейтенант. Том 3
Глава 1
Первые мили
Девятнадцатого марта, в четыре утра, мы вышли тралить первые мили дороги на юг.
Ночь ещё держалась, но уже не зимняя: вода у борта чавкала мягко, по-весеннему, и ветер с Ляодуна нёс запах мокрой глины и первого дыма из городских труб. «Сторожевой» шёл малым впереди и в стороне; за кормой, уступом, шли «Смелый» и «Расторопный», и между ними, провисая на буйках, тянулась под водой тралящая часть. Огарёв держал шесть узлов и ни четверти больше – на седьмом трал всплывал и шёл над минами, гладя их по макушкам.
Я стоял на мостике и слушал, как поют натянутые тросы – низко, ровно, без сбоя. Пока трос поёт ровно, под ним пусто. Сфальшивит – стало быть, зацепили.
Работа эта скучна той особенной скукой, за которой человек устаёт сильнее, чем за боем. Восемь миль туда, разворот на два корабля разом – медленно, широко, чтобы не сложить трал вдвое, – восемь миль обратно, и всё это на шести узлах, и всё это слушая трос. Сигнальщики держат буйки глазами, машинисты держат обороты, а держать нечего: под тобой полста саженей мутной весенней воды, и в ней либо ничего, либо то, из-за чего ты сюда пришёл. Гаврилов за штурвалом работал полспицами – по-старчески аккуратно, будто вёз стекло.
Трос сфальшивил на пятой миле обратного галса.
Он сел на полтона. Как садится голос у человека, который собрался соврать.
– Стоп машина. Обоим стоп.
Пара встала. Тросы обвисли. Натянулись снова – но уже не в песню: в тупое гудение. Там, под водой, что-то держало.
Стравливали двадцать минут. Резак где-то в темноте пилил минреп, и все двадцать минут на трёх кораблях никто не сказал ни слова громче необходимого.
Минреп лопнул. Она всплыла.
Всплыла шагах в сорока за кормой «Смелого» – чёрный, обросший зеленью шар, весь в ракушках, с торчащими свинцовыми рожками, и лежала на воде спокойно, покачиваясь, как отдыхающая. Прошлогодняя. Может, японская, может, наша, – на глаз тут не разберёшь, а близко подходить, чтоб разобрать, не станет и дурак.
– Винтовки на бак, – сказал я. – Восемь человек. Без азарта.
Стреляли с полутора кабельтовых, положив стволы на планширь, и первые полдюжины пуль ушли впустую: шар качался, и качалась палуба, и попасть в чёрное по серому оказалось труднее, чем в тире у Электрического утёса. Потом кто-то попал. Мина не взорвалась – просто села в воду, приняв через дырку, и утонула тихо, и вода над ней сомкнулась, будто её и не было.
Матросы разряжали винтовки молча. Убивать нечего было – а всё же убили.
Мы тралили этот квадрат в сентябре, и в ноябре, и в январе, и всякий раз докладывали: чисто. И было чисто – до нынешнего утра, когда одна прошлогодняя дура сорвалась со своего минрепа где-то за горизонтом, месяц гуляла по течениям и легла тут, ровно посреди нашей дороги, никем не поставленная, никому не нужная. Лет через двадцать какой-нибудь рыбак с Ляотешаня выберет такую сетью и не успеет даже удивиться.
– Записать место, – сказал я Одинцову. – И в порт, тралящему каравану: пусть перекроют квадрат ещё раз.
– Так тралили же, – сказал он и осёкся.
– Вот именно.
К полудню трос больше не фальшивил.
Море было пустое. Неделю назад его надо было брать с боем, красться в темноте, платить за каждую милю. Теперь оно лежало от Тигрового до горизонта – открытое, серое, наше. Я всё ждал со стороны Эллиотов дыма, которого там больше не было.
– Одна за зиму, – доложил Гаврилов от штурвала, когда мы легли домой. – Считай, чисто, вашбродь.
– Считай, – согласился я.
Он помолчал, двигая штурвал на полспицы, и прибавил – не то мне, не то себе:
– Непривычно.
* * *
У стенки нас уже ждала погрузка: уголь, вода, консервы, ящики с сигнальными книгами. Отряд готовили в дорогу без парада, по-рабочему. В дозор не берут годовой запас сигнальных книг, не меняют на трёх кораблях разом всю парусину и не спорят у весов о лишнем пуде пресной воды так, как спорят о наследстве. С «Расторопного», три недели как вышедшего из ремонта, сгружали последнее лишнее; его новый командир, лейтенант Вельский, гонял своих с погрузкой так, будто хотел за один день оправдать все месяцы, что корабль простоял у завода, – и я смотрел на это со смешанным чувством человека, который узнаёт себя пятилетней давности. Ему было двадцать четыре года, у него был первый в жизни корабль и совершенно ясное представление о том, что война есть место, где такие вещи решаются раз и навсегда. Мичман Одинцов – из тех, кого я забрал к себе с погибшего «Разящего», – принимал на юте дальномер, только что выверенный в порту, и нёс его бережно, как носят младенца. Восьмерых своих он носил в книжке за пазухой; дальномер был у него теперь вместо всех восьмерых.
Лобов стоял у сходни и принимал ящики по счёту. Двадцатый год службы согнул его меньше, чем эта зима, но голос остался прежний – низкий, вологодский, из тех, что слышно сквозь любую погрузку без всякого рупора.
– Почту сдали, вашбродь, – сказал он мне вместо доклада. – Всю. И те ваши, которые под чернильницей лежали, – ушли с пароходом ещё третьего дня. Теперь пишите новые.
Те, под чернильницей, были надписаны «после» и писаны перед генеральной ночью – на случай, если «после» настанет без меня. Я принял ведомость и расписался. Выходило, что самые честные мои письма уехали к адресатам тогда, когда бояться за меня стало уже не нужно.
* * *
Макаров принял меня в час пополудни, не в штабе – на «Петропавловске», в походной каюте, где вместо ковра лежал кусок парусины, а на столе, придавленная бруском, стояла стопка бумаг толщиной в ладонь.
– Садитесь, – сказал он и сам сел напротив, что делал редко. – Разговор не на две минуты.
Верхнюю бумагу он снял и отложил; под ней открылся пакет – плотный, прошитый, с пятью сургучными печатями, без единой надписи снаружи.
– Здесь, – он положил на пакет ладонь, – кальки полей от Квантуна до Шантунга, действующие шифры, расписание дозоров и всё, что штаб знает о силах противника на нынешнее число. Это первое. Второе – здесь. – Он тронул себя за карман тужурки, вынул второй пакет, тонкий, и положил рядом. – Письмо адмиралу Рожественскому. Лично от меня. Не приказ – я ему не начальник, покуда его эскадра не в моих водах. Письмо.
Толстый был казённый. Тонкий стоил дороже.
– Задача вашему отряду: дойти до Камрани и передать оба – в руки, не через штаб. По дороге – Чифу и Шанхай: телеграф, консульство, свежие сведения о дозорах. Гонец здесь не нужен: гонца я бы послал с бумагами на пароходе под чужим флагом, дешевле и тише. Вы идёте глазами, Андрей Николаевич. Адмирал Рожественский шестой месяц ведёт эскадру через полсвета и знает о здешней войне то, что печатают в газетах и шифруют в депешах. Ни того, ни другого для боя недостаточно. Ему нужен человек отсюда – который ходил по этой воде, брал её с бою и может отвечать на вопросы, которых в депешу не вставишь.
– Понял. Дойти, передать, отвечать.
– Теперь о том, чего в пакетах нет. – Макаров сел обратно и придвинул мне блюдце с колотым сахаром: пей, мол, разговор длинный. – Чифу вам знаком, а Шанхай – нет. Запомните: на телеграфе нейтралов тайн не бывает. Всё, что вы отобьёте по проводу, в Токио прочтут раньше, чем в Петербурге расшифруют. Потому по проводу – только условленное и только скучное: грузы, уголь, «следую далее». Всё живое – в голове и на словах, при личной встрече. Голову вашу, замечу, перехватить труднее, чем депешу, но и цена ей другая. Оттого идёте отрядом, а не в одиночку: три корабля – это три случая довезти.
Он сказал это ровно, как считают припасы, и я так же ровно ответил, что понял.
– И последнее. При штабе адмирала Рожественского вы найдёте знакомого. Капитан второго ранга Ставров переведён туда с зимы – по собственному его усердному ходатайству. Из Артура он убыл с аттестацией отменной; я сам её подписал. – В голосе его не было и тени раскаяния. – Грех было не подписать, лишь бы ехал. Скажу одно: в чужом штабе с ним не воюйте. Там вы гость, а он свой. Делайте дело – оно за вас довоюет.
– Он знает, что я иду?
Макаров взял с блюдца кусок сахару, повертел и положил обратно.
– В депеше о вашем выходе – грузы и число вымпелов, фамилий нет. Но вашу он прочтёт и между строк: читатель внимательный. – Он подвинул мне оба пакета разом. – Потому и говорю: не воюйте. Пусть читает.
– Есть не воевать в чужом штабе.
– Ну, то-то. – Макаров поднялся, и я следом. – И привести. Обратно пойдёте при нём: ваша дорога, ваши поля, ваш промер. Встречу эскадр назначаю не я и не он – её назначит противник, если сумеет. Наше дело – чтобы не сумел.
Он проводил меня до трапа сам. У поручня задержался, поглядел на юг, где за молом открывалась чистая вода, и сказал негромко, будто прикидывал погоду:
– Прошлой весной мне писали из Мукдена: продержитесь до осени. Нынче я сам пишу: продержусь до лета.
И ушёл вниз, не дожидаясь ответа.
* * *
К Вере я попал уже в сумерках – между погрузкой и последним докладом, в тот украденный у службы час, который мы за зиму привыкли не тратить на слова.
Она вышла из госпитальных дверей в накинутой поверх косынки шинели – в чьей-то большой, с чужого плеча, – и мы пошли вдоль ограды, по дорожке, где снег уже стаял и гравий держал шаг сухо, по-летнему. На третьем шагу она спросила:
– Когда?
– Послезавтра, с рассветом.
Шагов десять мы прошли молча.
– Отец Анатолий до Пасхи не венчает – пост, – сказала она наконец. – Я справлялась. Первый венчальный день будет на Красную горку, двадцать четвёртого апреля. Я и её посчитала.
– К Красной горке я не успею.
– Не успеете. – Она посмотрела на меня сбоку, и в ровном её голосе, которым она год командовала палатами, прошла трещина. – Уговор был – когда снимут блокаду. Блокаду сняли, Андрей Николаевич. А вас – нет.
– Вера…
– Я не в укор. – Она остановилась, повернулась и взяла меня за запястье – как берут пульс, привычно, не спрашивая. – Я в счёт. За вами теперь два долга: поход – казне, а венчальный день – мне. Казне отдадите первым, так заведено. Но мой день, – пальцы на запястье чуть сжались, будто ставили печать, – мой день я записала.
– Куда?
– Туда же, куда вы всё своё пишете.
Она отпустила руку, и мы пошли дальше. У поворота ограды она остановилась ещё раз – там, где из-за деревьев было видно госпитальное крыло с рядами тёмных окон.
– Сорок два человека, – сказала она, глядя на окна. – Столько у меня останется, когда увезут выздоравливающих. Сорок два, и каждому я обещала, что война для него кончилась. Так что не думайте, будто вы один уходите на службу, а я остаюсь ждать. Ждать я не умею и не собираюсь учиться.
– Знаю.
– Знаете, – согласилась она и пошла к дверям, ровно, не оборачиваясь, и уже через плечо, голосом старшей сестры на обходе, добавила: – Возвращайтесь целым.
Я довёл её до дверей. Прощаться при часовом она не стала – кивнула, как кивала раненым, которым завтра на перевязку, – и дверь затворилась. Я постоял с полминуты и пошёл вниз, к гавани. Дорога под ногами была сухая, весенняя.
* * *
Вечером накануне выхода я собрал командиров у себя – Огарёва и Вельского, при штурманской карте и жестяном чайнике, который Лобов раскочегарил до самоварного духа. Огарёв слушал, привалившись к переборке и полуприкрыв глаза; Вельский сидел прямо, и шею ему тёр воротник нового кителя.
Дорогу разложили по суткам и по углю: Чифу, вдоль китайского берега – Шанхай, оттуда большой переход к Аннаму. Ямы грузим под пробку да ещё мешками по палубе, как ходила через океаны Вторая эскадра, – некрасиво, зато без чужих портов, где каждый угольщик – соглядатай. Чужим не козырять: увидели дым – доложили, отвернули, сосчитали.
– А ежели бой навяжут? – спросил Вельский тем старательным голосом, каким на экзамене просят билет потруднее.
– А ежели навяжут, – сказал Огарёв прежде меня, с ленцой, глаз так и не открыв, – то навязавший об том пожалеет, но пакет всё одно поедет дальше. На том корабле, который целее. Так, Андрей Николаевич?
– Так. Пакет старше любого из нас. Заучите это, Сергей Павлович, крепче семафорной азбуки: придётся выбирать между мной и пакетом – выбор сделан заранее, и не в мою пользу.
Вельский поглядел на меня и записал в свою книжку – молодым почерком, с нажимом.
Потом – вахты, вода для котлов, сигнальные своды: у Второй эскадры они свои, и Одинцову было велено выучить разночтения назубок, чтоб при встрече не переспрашивать флагами на виду у всего света. Сизов доложил о торпедах – все восемь пересмотрены, зарядные отделения сухие. Крутиков прислал со «Смелого» ведомость, надписанную почерком, который читался как ворчание.
Командиры разошлись по катерам за полночь. В гавани стояла новая, непривычная тишина – без дальней канонады, без прожекторных лучей над сопками; просто ночь, просто вода, просто три миноносца под парами. У сходни Лобов вполголоса отчитывал молодого за неровно уложенные мешки с углём – по-хозяйски, со вкусом. Мешки перекладывали.
* * *
Вышли двадцать первого, с рассветом, как назначено.
Боны развели без гудков; провожатых на стенке было мало – война приучила город не махать вслед. На выходе, у кромки фарватера, из воды по-прежнему торчали мачты затопленных брандеров – обросшие, с сорочьими гнёздами сигнальных обрывков; лоцманы огибали их привычно, как огибают старое дерево на дворе. Одинцов у дальномера взял по Золотой горе первый замер – не по надобности, а чтоб рука вспомнила утреннюю работу, – и вполголоса продиктовал отсчёт сигнальщику. Створы остались за кормой, потом остался Тигровый, потом всё, что всю эту войну звалось у нас коротким словом «дом», сжалось в бурую полоску между морем и небом.
В кают-компании, за поздним чаем, Одинцов разбирал почту, взятую с последним катером, – на отряд уже шли газеты, письма, казённые пакеты, вся та бумажная кровь, которую год пережимала блокада. Английский лист из Чифу он отложил мне: там, между хлопком и фрахтами, стояла заметка на четверть колонки. «Адмирал Того с главными силами занял позицию, надёжно прикрывающую Корейский пролив. Компетентные лица в Токио выражают уверенность, что русская Балтийская эскадра будет встречена и разбита на подходах к Владивостоку, как то диктует военная необходимость и география».
Я перечитал дважды и отдал лист Огарёву – он как раз перебрался к нам с «Смелого» на вечерний доклад. Огарёв прочёл, хмыкнул и вернул.
– География, – сказал он со вкусом, будто пробуя слово на зуб. – Он ждёт их у пролива, потому что им положено идти во Владивосток. Так в его науке написано. А что им теперь есть куда идти, кроме Владивостока, – этого в его науке ещё нет. Опоздала наука.
Я забрал у него лист, отчеркнул ногтем строку о проливе и отдал Одинцову:
– Подшить к бумагам для адмирала. Пригодится.
Огарёв ушёл к себе затемно, а я поднялся на мостик принять ночную вахту у Одинцова. Отряд шёл на зюйд экономическим, три кильватерных огня в затылок друг другу; справа по борту в дымке угадывался китайский берег, слева не было ничего до самой Формозы. Гаврилов сменился, у штурвала стоял его подручный; Сизов внизу, судя по глухому постукиванию, в третий раз за сутки перебирал крепление аппаратов. Всё было на местах.
И тогда сигнальщик – новый, из пополнения, голос ещё петушиный – окликнул с крыла:
– Дым, вашбродь! Левее зюйда, у самой воды… один. Нет – два!
Я поднял бинокль. На светлеющей южной кромке, там, куда нам было идти, стояли два дыма – тонкие, прямые, неподвижные, как два пальца, поднятые над горизонтом.
Море было наше. Но шли по нему не только мы.
Глава 2
Лавка без вывески
Дымы мы разобрали за час, пока светало.
Двое. Узкие корпуса, четыре трубы на пару. Истребители.
Держались в семи милях. На пределе ясного глаза. Шли сходящимся ровно столько, чтобы рассмотреть, и ни кабельтова ближе. Одинцов диктовал дистанцию каждые две минуты. Цифры говорили то, что я видел и так: нас обходят по дуге. Без злобы. По службе.
«Расторопный» отмахал семафором: «Боевая тревога?» Даже во флажках вопрос Вельского выходил старательно ровным.
– Ответить: отставить. Идём как шли.
Семь миль – не дистанция для наших пушек. Для их глаз – вполне. Для Вельского это был первый чужой дым в открытом море, и хорошо, что первый вышел вот такой, вежливый. «Расторопный» не удержался, отмахал вдогонку уходящим: «Дозвольте попробовать?»
– Ответить: «Не дозволяю. Мы им и так подарили три строки – курс, ход, время. Четвёртую пусть выдумывают сами».
Я смотрел, как головной чуть довернул, показывая нам скулу, потом оба разом легли на вест и стали уменьшаться. Через час это будет в Мозампо.
– Сосчитали нас, – сказал Огарёв, когда его катер вечером пришёл за приказаниями. – Быстро они. Обошли, посмотрели, ушли – и ни выстрела.
– Глаза – это ещё дёшево, – сказал я. – Дорого станет, когда за глазами придут руки.
До Чифу оставалось меньше суток хода. Я удвоил ночные вахты у орудий и лёг, велев будить при всяком дыме. Не будили: море до утра стояло пустое.
* * *
Чифу открылся к полудню – жёлтые холмы, серые форты, лес мачт на рейде и белые кубики европейского квартала над пристанями. Год отсюда шли к нам джонки с мукой, сюда бежали телеграммы, здесь мерили пульс осаждённого Артура. Я бывал тут дважды за зиму – тайком, ночью, на джонке. Теперь мы входили открыто, средь бела дня, под Андреевским флагом, и сампаны расступались перед форштевнем, и с английского парохода у входа нас разглядывали в бинокли всей палубой.
К пристани я съехал с Одинцовым и двумя матросами. У самых сходен, между корзинами с рыбой и штабелем циновок, меня окликнул поклоном старик-джонщик в ватной куртке – и показал свою ладонь, где через всю кожу шёл белый рубец от троса. Я его вспомнил: январь, ночной коридор, его джонка шла второй в связке. Лю его звали или не Лю – зимой мы не спрашивали имён.
Он отвёл меня за штабель циновок – не сразу, сперва потоптался, оглядывая пристань поверх моего плеча, – и говорил тихо и быстро, мешая китайские слова с теми десятью русскими, что выучил за зиму. Одинцов записывал столбиком.
Он загибал пальцы. Их было четверо на зимнем коридоре, не считая его: он говорил имена, а я не знал ни одного.
Первый палец. Молодой, с бельмом, ходил головным – тот самый, что в декабре провёл связку через шугу. Месяц назад за ним пришли ночью. Не полиция, не таможня – чужие, вежливые, с деньгами; сперва звали работать, обещали хорошо, и он, кажется, отказался. Через два дня его увезли «в лодке без сетей».
Второй палец. Сосед молодого, старше, с семьёй. Тоже ночью, тоже лодкой. С тех пор ни живых, ни мёртвых.
Третий палец. Этот успел уйти в деревню к тестю. Из деревни не вернулся, и оттуда не пишут.
Четвёртого пальца старик не загнул – четвёртым был он сам. Его не тронули, потому что кто станет спрашивать полудохлого деда: он на коридоре только держал шкот да вычерпывал. С того месяца он не ночует дома, а ладонь свою держит под тряпкой – рубец через всю кожу приметный.
Я слушал и смотрел на эту тряпку. Трос перерезал ему руку до кости в январе, на моей тропе и по моему расписанию: я велел идти второй связкой в шугу. Он довёл парус до Голубиной бухты и сел на дно лодки только там, когда мешки были уже на берегу. Мы выгрузили муку, и я похвалил его через переводчика словом «хорошо».
– За что их? – спросил я, хотя знал ответ.
Старик поглядел на меня снизу, из-под седых век, и сказал одно из своих десяти русских слов:
– Дорога.
И, подумав, прибавил второе – единственное, каким за всю зиму мы его наградили:
– Хорошо.
Я вынул всё серебро, что было в кармане, и протянул. Старик посмотрел на мою ладонь, потом на свою, замотанную, потом опять на мою – и взял, и поклонился, и спрятал за пазуху. За тех троих серебра у меня в кармане не было.
Больше всего мне хотелось сказать ему: уходи из города сегодня же. Только уходить ему было некуда, и всякий, кому я это скажу, останется на пристани, а я через сутки снимусь и уйду на юг делать дорогу дальше.
– Спроси, чем помочь, – сказал я Одинцову.
Одинцов спросил. Старик выслушал, помолчал и ответил коротко, и Одинцов перевёл, глядя в книжку:
– Говорит: не приходить больше. Говорит, вы приметный.
Я велел Одинцову записать его первым в столбик.
* * *
Консул принял нас в доме с зелёными ставнями – сухой, наглухо застёгнутый, с ранней сединой на висках; второй год он читал эту войну по обрывкам и выучился не верить первому известию.
– Депеши на вас пришли вчера, – сказал он, выкладывая на стол пакет. – И я взял на себя смелость собрать то, о чём не телеграфируют. Садитесь, лейтенант. У вас полчаса? У меня на полтора.
Он говорил сжато, как диктуют опись, и сам не садился.
– Небогатов прошёл Суэц и вышел в Индийский океан. Это подтверждено, не слух. Рожественский с Мадагаскара идёт восточным курсом; англичане считают его уголь вслух, в газетах, по тоннам за сутки. Теперь то, о чём в депешах не пишут. В порту сидят люди, которые переписывают всякий русский парус. Помесячное жалованье, лейтенант, обыкновенное ремесло. А за домом, в проулке, четвёртый месяц стоит фотограф и снимает входящих.
Я обернулся к окну раньше, чем сообразил, что делаю.
– Не трудитесь, он вас уже снял. У калитки. – Консул выждал, пока я отвернусь обратно. – От пристани вы шли пешком и в мундире. Позвольте вопрос: у сходен с вами кто-нибудь говорил?
Старик поклонился мне посреди пристани, у всех на виду, и только после этого увёл за циновки. Кланялся он первым.
– Говорил, – сказал я.
– Не ищите его больше.
Он сказал это, не поднимая голоса, и подвинул ко мне пакет. И последнее:
– В Лондоне Токио разместило новый заём. Тридцать миллионов фунтов, третий за войну. Разместило – но, заметьте, дороже прежнего. Больше половины военных расходов Японии – в долг, лейтенант. Пока ваш Артур стоял, ставка росла. Теперь, когда вы в море… – Консул впервые за разговор позволил себе что-то вроде улыбки. – Скажем так: мне из окна виден их банк. Очередь у него нынче не за акциями.
– И совет, лейтенант, – прибавил он, поднимаясь: полчаса мои вышли. – В Шанхае наших глаз меньше, а чужих больше. Что бы вы там ни искали – ищите быстро. Иначе мне писать ноту, а я ноты не люблю.
– Вы писали.
– Писал. В августе, про «Решительный». – Консул показал подбородком на рейд, левее английского парохода. – Стоял он вон там. Ноту мою подшили. Миноносец с тех пор японский.
Про «Решительный» я знал и без консула: в Артуре о нём говорили полгода. Знал и то, чего консул не сказал, – что бочка, на которую показывал его подбородок, стоит в трёх кабельтовых от моего борта.
По телеграфу я отбил в Артур условленное и скучное: «Прибыли благополучно грузы приняты следуем далее». Всё живое поехало дальше с нами – в голове, как и было велено. Кроме одного. Историю про лодочников я не мог везти три недели в голове: она была нужна Макарову теперь, пока его тралящие пароходы каждый день ходят моими зимними тропами. Я сел за консульский стол и просидел час. Шифр съедал слова и оставлял столбцы цифр; вышло коротко. Тропы известны противнику. Проводников убирают с февраля. Троих нет.
Троих. Я заглянул в книжку Одинцова: имена там стояли – записанные с голоса, русскими буквами, как их расслышал мичман. Молодой с бельмом. Сосед с семьёй. Тот, что ушёл к тестю. Зимой мы не спрашивали имён; теперь имена были, и шифр брал их по буквам, буква за буквой, распухая на пол-листа. Я поставил «трое».
– Оказией, – сказал я, отдавая лист. – Морем, на Квантун, в руки флаг-офицеру. Не проводом.
Консул принял лист, не читая, и спрятал так буднично, что стало ясно: не первый лист прячет.
– Кто повезёт?
– Не спрашивайте. – Он задвинул ящик и повернул ключ. – Джонка. Другого пути на Квантун нет: пароходы туда не ходят, телеграф читают.
Человек в лодке. Утром я загибал за такими пальцы.
– Он знает, что везёт?
– Он знает, сколько ему платят. – Ключ отправился в жилетный карман. – Вам станет легче, если я скажу, что он сам вызвался?
– Нет.
– И правильно.
Лист можно было забрать.
Лист остался в ящике.
* * *
От пристани я пошёл к лавке Вана: компрадор, ставивший нам зимой муку через джонковый коридор. Лавку я нашёл по памяти. И не нашёл.
То есть дом стоял, и навес стоял, и каменный порог с выбоиной от тележного колеса был тот же. Но вывеска была снята – на выцветшей стене от неё остался тёмный прямоугольник, как след от картины в проданном доме, – и дверь держал новый замок, амбарный, русской работы, вчетверо больше нужного. Соседняя лавка торговала как ни в чём не бывало; её хозяин, увидев мой мундир, сперва сделался слеп и глух, потом разглядел серебряный рубль и обрёл оба чувства разом. Впрочем, и с рублём он попробовал сторговаться дёшево: Ван-де съехал ещё по осени. Прямоугольник от вывески был темнее стены на два тона. Я молча показал на стену пальцем; сосед вздохнул и начал сначала, уже по-честному.
Выходило вот что. Ван закрыл дело в один день, в начале марта – расчёл приказчиков, раздал долги лавочникам, до последней связки медяков, что само по себе наделало шуму. Семью – жену, старуху-мать, троих детей – отправил пароходом на юг ещё раньше, в феврале. Сам уехал последним, ночью, без багажа. Куда – сосед не знал; пароход в те дни уходил один, английский, шанхайской линии.
– Спрашивал ли его кто до меня?
Сосед замялся ровно на ту секунду, которая стоит второго рубля, и рубль я дал. Дальше он говорил охотно, вполголоса, поглядывая мимо меня, на улицу за моим плечом.
Спрашивали. Дважды. Сперва – китаец из портовых, из тех, что работают на всякого, кто платит; этот интересовался счетами Вана, долгами, бумагами – купеческий интерес. А после него – другой, и вот этого сосед запомнил, потому что тот был непохож: одет китайцем, а сапоги – «как у вас, господин, только без блеска»; по-китайски говорил чисто, но с севера; а спрашивал про джонки и тропы: на каких Ван возил зимой муку, кто водил и какими тропами. Про тропы – отдельно и подробно.
– Когда он приходил?
– За два дня до вас, господин.
Целиком, от створа до створа, тропы держали в голове двое: я да Ван; лодочники знали каждый своё плечо. Теперь выходило, что спрашивает третий. Зимой у меня уже был один такой собеседник: мы ни разу не видели друг друга в лицо – читали друг друга по минам и тралам. Я тогда выиграл, и он ушёл с блокадой на юг, и я, признаться, надеялся, что навсегда.
Одинцов, ходивший к пароходной конторе, вернулся с записью в книжке: третьего марта на «Вучане», шанхайская линия, каюта второго класса, взят билет на имя торговца Вана с распиской за перевоз счётных книг. Пять мест багажа. Гружено ночью.
– Стало быть, Шанхай, – сказал я.
– И ещё, вашбродь. – Одинцов замялся. – Контора говорит: тем же пароходом справлялся о каютах ещё один пассажир. Спросил, взят ли билет у купца Вана, и когда ему сказали, что взят, – своего брать не стал. Ушёл.
Убедился, что птица улетела, и не полетел следом. Или полетел – другим бортом, под другим именем. Я записал имя парохода в книжку, под строкой, где у меня стоял долг Вану – задаток за апрельскую муку, который честный компрадор так и не вернул, потому что бежал. За задатком я, положим, гнаться бы не стал. Но человек, закрывший дело в один день и раздавший долги до медяка, бежал от того, что знал. А знал Ван – мои тропы.
У трапа меня ждал Огарёв – пришёл с докладом о погрузке и остался слушать. Столбик Одинцова он перечёл дважды, водя пальцем по строкам, и вернул книжку без обычной усмешки.
– Худая бухгалтерия, – сказал он. – Лодочников – по одному, купца – в Шанхай, тропы – под опрос. Разведка столько не платит и так чисто не убирает. Это хозяин готовит дом к приезду гостей.
– Значит, в Шанхае первым делом ищем Вана. Живой он мне нужен больше задатка: он один видел этого человека в лицо и торговался с ним, если торговался.
– А если не торговался? – Огарёв сощурился. – Если честный китаец просто взял семью в охапку и побежал от греха?
– Тогда тем более найдём и спросим – от какого. – Я закрыл книжку. – Ступайте к себе, Пётр Ильич. Снимаемся в сумерках.
* * *
Из Чифу мы снялись в сумерках, не дожидаясь полной темноты: стоять у нейтральной пристани дольше нужного было глупо, да и не хотелось.
Рейд провожал нас огнями – мирными, торговыми, каких мы два года не видели с мостиков. На выходном створе, там, где жёлтая мутная вода залива встречается с морской, тёмной, стояла на якоре большая рыбачья джонка. Стояла законно, с фонарём на корме, с сетями по борту – всё как положено. Только сеть была сухая, фонарь – ярче рыбачьего вдвое, и когда мы проходили траверз, фонарь этот мигнул. Раз, другой, третий – с паузами, неровно, как мигает пламя на ветру. А с тёмного холма над европейским кварталом, из точки, где никакого жилья я по карте не помнил, ему ответили – короткой жёлтой вспышкой.
– Записал? – спросил я Одинцова, не опуская бинокля.
– Записал, вашбродь. Пеленг на холм тоже.
Лобов, не дожидаясь приказа, уже разводил по бортам ночную вахту к орудиям.
Гнаться было не за кем и не по чину: джонка ловила рыбу, огонь на холме мог оказаться пастушьим костром, а пакет в моей каюте был старше любой погони. Мы дали ход и вышли на чистую воду, и Чифу со своими огнями остался за кормой.
Ночью, на вахте, я перебирал сутки. Я знал одного человека, который так работает: тихо, загодя, по списку. Зимой он ставил мины на моих тропах; теперь убирал людей, которые эти тропы помнят.
А вот время не сходилось. Лодочников начали собирать месяц назад – когда о нашем походе не знал ещё и я сам. Стало быть, готовили встречу не отряду. Дороге: любому, кто пойдёт ею на юг, – и прежде всех той эскадре, которую этой дорогой поведут обратно.
Про тропы же человек в морских сапогах спрашивал за два дня до нашего прихода. Я спустился в каюту, достал книжку и выписал столбиком всех, кто в Артуре ведал о выходе отряда. Вышло пять фамилий, считая мою. Шестую строку я оставил пустой.




























