444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 3 (СИ) » Текст книги (страница 5)
Лейтенант. Том 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8
Пустой пролив

Отучать конвой от эскадры мы начали в ту же ночь. Без единого выстрела.

Двое суток чужие дымы на осте были у эскадры вместо барометра: на них оглядывались с каждой вахтой, о них спорили в кают-компаниях, их пересчитывали сигнальщики всех сорока кораблей.

План был прост до неприличия, и, может быть, потому штаб его и принял без единой поправки: с закатом эскадра ворочает на два румба к весту – вся, разом, по счёту времени, без единого сигнала огнём; кильватерные огни гаснут по-артурски, судовым же – четверть силы и колпаки; к полуночи ворочаем обратно и ложимся на прежний генеральный курс. Для сорока кораблей – гимнастика мучительная, зато для тех, кто держит нас по дымам с предела видимости, к рассвету мы оказываемся не там, где нас положено принять следующей смене.

Моему звену в этой гимнастике досталась работа сторожа при часах: держать край завесы и считать чужой горизонт. «Расторопный» шёл в строю – пробоины заделаны, командир с подвязанной рукой отстоял свою вахту целиком, и снимать его я не стал.

Полдня перед тем эскадра готовилась. По всем сорока кораблям сверили склянки – до полуминуты, сигналом и ответом. Утром командиров свезли на «Суворов» и раздали им таблицу поворота: кому, на какой счёт, сколько градусов.

Таблицу читал флаг-капитан. Я стоял у переборки – на случай вопросов.

Вопросы были. Балтийцы переспрашивали дважды: ворочать всей армадой без единого огня и сигнала, по одним часам, им ещё не приходилось.

– Господин лейтенант. – Командир одного из стариков Небогатова держал листок на отлёте, в двух пальцах. – У вас тут на весь поворот полторы минуты.

– Так точно.

– Я в полторы не уложусь. У меня руль забирает на третьей минуте, а котлы держат счёт хуже, чем часы. – Говорил он без обиды, ровно. – Вы, господин лейтенант, по себе меряете. У вас корабль в двести тонн.

Пересчитать было можно. Развести по классам: броненосцам своё число, крейсерам своё, старикам своё, транспортам своё. Четыре таблицы вместо одной. Развезти по сорока кораблям, сверить с каждым командиром, свести обратно в общий счёт.

До заката оставалось полдня.

Я прикинул полдня на четыре таблицы и сорок командиров. Не сошлось.

– Счёт общий, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Кладите руль на своём числе. Названо – клади.

– Класть буду на своём, – согласился он. – Приду на чужое.

Флаг-капитан этого не записал.

Я стоял в двух шагах и смотрел, как он не записывает. Сказать «запишите» – одно слово. Я его не сказал.

Балтиец козырнул и сел.

– А если кто прозевает? – спросил командир одного из транспортов.

– Прозевавшего утром будет видно, – ответил флаг-капитан. – По вмятине.

* * *

Кильватерные огни на эскадре погасли с закатом. Разом, будто задули одну лампу на сорок кораблей. Судовым дали четверть силы и колпаки.

На «Сторожевом» я откинул крышку часов и не закрывал её. Одинцов держал счёт вслух.

– Сорок, – считал он. – Тридцать. Двадцать.

Колонна стала чёрной. Белели только буруны.

– Ноль.

«Суворов» покатился влево. Точно по числу. За ним второй, третий, четвёртый. Строй ложился на новый курс.

Потом дошло до стариков.

Небогатовский концевой держал прямо. Я считал секунды. Десять. Двадцать. Руль он положил на тридцатой. И вышел из поворота широко, с зевком в четверть румба. За ним второй. Тот же зевок.

Полторы минуты. Столько я дал им в таблице на весь поворот. Артурское число.

Считать было поздно.

Транспорты сбились в кучу. Один полез на соседа скулой. Между ними закрылась вода. Потом открылась опять.

Сигналы запретил я. Своей рукой, в своей таблице.

– Фонарём? – Одинцов снял с крюка сигнальный фонарь. – Вниз, в створ. Один раз.

Один луч по чёрной воде. Его увидят не только транспорты.

– Нет.

Одинцов повесил фонарь на место. Руку с него не убрал.

Часы шли. Часы показывали, что всё идёт по таблице.

Строй вытянули без меня.

Крейсер-поводырь вошёл между транспортами и заговорил теневыми позывными. Голосом. В рупор. Называл номера и повторял дважды. Скучно, ровно.

Через воду до нас доносило обрывки. Номер. Румб. Опять номер. Голос был простужен, зол и никуда не спешил.

Румбы он называл мои – те самые, с утренних листков. Только теперь их выкрикивал человек. По одному. И каждый дважды.

Транспорты разошлись. За ночь он собирал их ещё раз.

На одном из пароходов чья-то нервная рука зажгла было гакабортный огонь. Сосед справа рявкнул в рупор такое, что огонь погас, кажется, сам, от стыда.

К полуночи ворочали обратно. Старикам никто ничего не сказал. Поводыри стояли уже там, где надо.

Строй лёг на прежний курс целым. Больше ничего не зажгли.

Моя завеса шла всю ночь с растворёнными к осту глазами – и не увидела ни тени.

– Как на учении, – сказал Гаврилов. – Только кораблей больше.

Он сказал это, не сходя глазами с картушки, и до конца вахты не сказал больше ничего.

А утром ост был пуст.

Чист, вымыт, безмятежен – до самого горизонта. Одинцов трижды обошёл с пеленгатором вокруг компаса. На третьем круге он стал брать пеленги заново, с первого румба.

– Потеряли, – доложил он. – Первый раз за пять суток мы одни.

* * *

В полдень меня вызвали на «Суворов» – не для разноса: флаг-капитан разложил на штабном столе большую карту, от Аннама до Владивостока, и возле неё уже стояли штурман и начальник миноносцев.

Такой карты я не видел с Артура: на ней жили три моря разом.

У Шантунга стоял красный кружок с датой – Макаров; сводка пришла ночью, кружным путём, через Чифу, и была в ней одна строка, которую в этом штабе год не надеялись прочесть: первая эскадра – семь броненосцев, «Баян», крейсера – вышла в море и держится на меридиане Шантунга, между нами и Того. Балтийский лейтенант из штабных прочёл это вслух дважды, с одинаковым недоверием.

– Артурская эскадра в море, – сказал он наконец. – Год назад за такую сводку рассказчику набили бы физиономию. На Мадагаскаре – точно набили бы.

Я смотрел на этот кружок дольше, чем следовало. Где-то там, в полутора тысячах миль, старик, отдавший мне два пакета, сам вывел свой флот в море – семь броненосцев, год простоявших в осаде, – и встал между нами и всей японской силой: приманкой и щитом. Рожественский, проходя вдоль стола, тронул красный кружок пальцем – коротко, как проверяют, не сотрётся ли, – и ничего не сказал.

У Корейского пролива стояли три синих косых креста – Владивостокский отряд: «Россия», «Громобой», «Рюрик» – все три, живые, вторую неделю резали японские каботажные дороги на виду у Камимуры, отходили к северу, возвращались, и сводки при крестах лежали короткие и вкусные, как трофеи: у Гензана взяты и потоплены два войсковых транспорта, каботаж между Симоносеки и Фузаном встал – шкипера отказываются выходить без конвоя.

Камимура с четырьмя броненосными крейсерами дёргался за тремя рейдерами на всей длине своей цепи, не смея бросить пролив и не умея догнать. Три против четырёх. Я сосчитал дважды и промолчал.

А сам Того молчал. На всей огромной карте, среди кружков, крестов и дат, его не было нигде. Ни кружка. Ни креста. Ни даты. Флаг-капитан, перечисляя обстановку по морям, дошёл до этого места, сказал: «Сведений нет», – и перешёл к углю.

– Ваше мнение, лейтенант? – Флаг-капитан спрашивал без подвоха, по-рабочему. – Вы у нас по ночным засадам первый.

Я смотрел на карту и прикидывал, как прикидывал бы он: у него две цели, идущие на соединение, и он может бить только одну; ждать у Цусимы – пропустить Макарова к нам, идти к Шантунгу – открыть нам Цусиму, а разорваться нельзя.

– Я бы ждал не у пролива, ваше высокоблагородие. Проливов много, а точка встречи у нас одна. Где бы она ни была назначена – он будет искать её. Ему нужна не Цусима. Ему нужно наше рандеву.

Начальник миноносцев оторвался от карты – впервые без счёта.

Тут же, у карты, штаб принял и второе решение – молчать: станциям эскадры работу на передачу запретить вовсе, вплоть до соединения, пусть ищущий слушает пустоту. Приказ развезли по отрядам катерами, под расписку.

Расходились от карты молча; у двери начальник миноносцев придержал меня на полшага – коротко, без свидетелей:

– Ночной поворот ваша завеса отработала чисто. Я записываю не только царапины, лейтенант. Ведомость у меня одна, графы – разные.

Завеса – да.

Про таблицу он не сказал. Таблицы он не видел.

Отвечать я не стал. Тронул козырёк и пошёл к катеру.

* * *

Ночь после совета телеграфная рубка «Суворова» не спала.

Юг молчал. Впервые за неделю. Торопливая искра, что вела нас от Ван-Фонга, пропала из воздуха вместе со своими дымами.

Зато заговорил норд. Работа размеренная, сильная. Станция большая – не миноносец.

В рубке горела одна лампа под зелёным колпаком. Пахло озоном, лаком и крепким холодным чаем. Смены сидели по четыре часа – больше уши не держали.

Порядок был простой. Каждый чужой разговор – строкой в тетрадь: время, сила, почерк.

Красноглазый телеграфист снял с головы телефон и подал мне. Я приложил к уху.

Сперва только треск. Потом сквозь треск пошло: ровно, мерно, сильно. Одно и то же. Пауза. И снова то же самое.

– Откуда? – спросил я.

Он развёл руками.

– Направления искра не даёт, ваше благородие. Силу даёт. Почерк даёт. Больше ничего.

Он забрал телефон и ткнул пальцем в тетрадь.

– Сила растёт четвёртую ночь, – сказал он. – И это, ваше благородие, не разговор. Это розыск. Спрашивает одно и то же. Помногу раз.

– А ему?

– А ему не отвечают. Наш южный пропал – его зовут, а его нет.

Вторая смена спала тут же, на палубе рубки, поперёк, в шинелях – чтобы не терять четверть часа на переход. Тетрадь телеграфист писал уже левой рукой. Правая к четвёртому часу не разгибалась.

Мы шли на север тёмными. Тетрадь за четвёртую ночь приняла двести восемнадцать чужих строк. Своих в ней не было ни одной.

* * *

«Цусима пуста» пришла восьмого мая, и пришла дважды.

Сперва – сводкой через Чифу, скучным консульским сводом: «Рыбаки и каботаж сообщают: в проливе и у Мозампо больших дымов нет вторую неделю; угольные склады Мозампо грузят пароходы, назначение неизвестно». Потом – живьём: встречный германский пароход, остановленный крейсером для опроса, показал, что шёл Цусимским проливом четверо суток назад и не видел там ни единого военного дыма. Шкипер, говорят, был этим обстоятельством совершенно доволен: меньше военных – спокойнее фрахт. Опросный лист с его показанием штаб размножил и разослал по отрядам.

Наш экземпляр пришёл с катером. Лист был в две графы: слева вопрос, справа ответ – за шкипером, слово в слово.

Военные суда в проливе – нет. Дымы на горизонте – нет. Миноносцы, дозоры, сторожевые катера – нет.

«Нет» стояло почти в каждой графе. В остальных шкипер писал про уголь, погоду и фрахт.

К вечеру сводку – небывалое дело – приказано было прочесть по всей эскадре, вслух, перед фронтом команд. И я услышал то, чего не слышал ещё никогда, – как смеются сорок кораблей.

Это начиналось негромко, с бака на бак, через воду: месяц. Месяц ждал нас в самой узкой двери Востока, копил, готовил, расставлял – а мы прошли другим коридором, и вся его засада, вся эта прославленная западня, простояла пустой, как театр, в который не приехала труппа.

Наш боцман, каменный человек, трижды перечитал сводку у грот-мачты вслух – для всех вахт по очереди – и всякий раз к слову «пуста» добавлял от себя одно и то же непечатное определение пролива, от которого команда сияла.

В нашей кают-компании Лобов по такому случаю выставил к ужину припрятанную банку варенья – не пили: поход, – и Сизов, намазывая галету вареньем в палец толщиной, изложил общее чувство едва ли не благоговейно: «Это ж сколько добра человек накопил – и всё зря. Мины небось смазывал. Каждую. Сети штопал». Я смеялся со всеми.

* * *

Меня вызвали на флагман с этой же сводкой в руках. В штабной каюте было не до смеха.

– Пролив пуст – значит, он в море, – сказал Рожественский. Карту он держал под ладонью, всей пятернёй. – Со всем флотом. И ищет он теперь одно: точку, где мы сойдёмся с Макаровым. Найдёт раньше, чем сойдёмся, – будет бить нас по частям, сперва одних, потом других. Не найдёт – примет бой против соединённого флота, и тогда пусть ему помогает его судьба. – Он повернулся к штурману. – Сколько до точки?

– Четверо суток нынешним ходом.

– Сделаем трое. Сигнал по эскадре: ход девять узлов. Механикам стариков – держать сколько выдержат. – И карандаш лёг остриём на точку рандеву. Коротко. Как проверяют, не сотрётся ли.

Через час эскадра прибавила ход. С мостика «Сторожевого» было слышно, как позади, в темноте, тяжелеет дыхание кильватерной колонны: сорок кораблей, от новейшего броненосца до крейсера старше меня годами, выжимали из машин всё, что те могли дать, и ещё немного сверх того.

Из труб у стариков пошли искры – рыжее крошево, коротко, с каждой второй трубы; до воды они не долетали. Днём такого не было.

К одиннадцати «Мономах» отвалил из строя – на полкабельтова, не больше, – и подтягивался обратно сорок минут. Через час отвалил опять. Я засёк по часам оба раза.

Гаврилов стоял на руле ровно, по-праздничному. Форштевень резал тёплую воду, и вода отвечала – шипела громче обычного, по-походному.

Перед сном я разложил у себя свою карту – маленькую, отрядную, с одной-единственной точкой в Жёлтом море. К этой точке с юга шли мы. К ней же с норда, между чужих засад, шёл сейчас Макаров со своим воскресшим флотом. Впереди было три дня полного хода.

Эскадра больше не шла. Она бежала – и впервые за всю эту войну русская эскадра бежала не от кого-то, а к кому-то.

Глава 9
Дыра

Нас снова нашли утром девятого – и на этот раз я знал, как именно.

Дымы встали на осте при первом свете, на прежней вежливой дистанции, будто и не было трёх суток слепоты. Я видел, как нас брали, – своими глазами, со своей же дуги: в третьем часу ночи, обходя завесу, я оглянулся на эскадру и не увидел её – сорок тёмных кораблей растворились в темноте чисто, по-артурски. А в стороне от того места, где они растворились, висели над водой две праздничные гирлянды – и от них, как от фонаря над воротами, сама собой рисовалась вся невидимая улица. Ночь перед тем была лунная – ущербная луна вставала поздно и светила сквозь облачную рвань; эскадра шла затемнённой, как заведено, – вся, кроме двух кораблей, которым конвенция велела гореть. «Орёл» и «Кострома» несли свои гирлянды мористее строя. Я доложил об этом ещё в Камрани. Меня тогда назвали паникёром.

На «Суворове» в это утро паникёром меня уже не называли.

– Двойная гирлянда, ваше превосходительство. – Я положил на стол кальку с ночной прокладкой: створ госпитальных огней, снятый с него пеленг, расчётная точка дозорного. – Пеленг и дистанция в одном подарке. Другого объяснения у меня нет: ночью нас взяли по госпиталям.

Рожественский смотрел на кальку недолго.

– Помню ваш камраньский доклад, – сказал он. – Вы были правы, я – нет. Дальше.

По штабной каюте прошло короткое движение – как от сквозняка.

– Госпиталям с заката держаться за горизонтом, огни жечь там; к утру подтягиваться. Флаг-капитан – исполнение. Что ночью, лейтенант?

– Атака. Дымов к вечеру соберётся больше, чем нужно для слежки. Луна встаёт поздно и идёт низко, в облачной гряде: до полуночи – сумерки, после – пятна. Пойдут волнами, с тёмной стороны. Первую волну завеса встретит. Вторая придётся на стык смен. Туда, где у нас дыра.

Слово легло на стол, как позавчерашний хлеб. Про дыру в этой каюте помнили все: она была записана в вахтенный журнал моей рукой и его словами.

В планшете у меня, под ночной прокладкой, лежала вторая калька – та же дуга, но с третьей сменой на ней: миноносцы внутренней линии, снятые от транспортов и поставленные на стык. Я возил её с апреля. Положить рядом с первой – два движения.

– Резерва нет, – сказал Рожественский. Не мне – себе.

Резерв был.

Я держал руку на планшете и не открыл его. Ломать ордер за двенадцать часов до атаки пришлось бы под мою подпись.

Стык я решил закрыть своим звеном.

Рожественский смотрел не на меня – в переборку, поверх голов.

– Значит, так. Обеими сменами этой ночью командуете лично вы. Линии – не светить и не стрелять. Транспортам сомкнуться. Команды накормить горячим до заката, койки – по-боевому. Всё, господа.

Каюта задвигалась, зашуршали бумаги, флаг-капитан уже писал. Я собрал со стола свою прокладку. Вторую кальку сложил вчетверо, по старым сгибам, и убрал в планшет.

* * *

У нас койки скатали и увязали в сетках вдоль мостика ещё засветло, и в этих тугих валиках потом всю ночь держалась дневная теплынь, так что, проходя в темноте, я всякий раз задевал их плечом, как задеваешь спящего.

Расписание на обе смены я писал сам, после полудня, на кормовом мостике: бланк на планшете, планшет на колене. Две смены, восемь миль дуги, участки по звеньям. Развод сходился на два сорок – по часам вахты; другого места у него на бумаге не было. Я вписал это время и обвёл дважды, чтобы сигнальщики потом не переспрашивали.

Планшет под бланком был тот же, и вторая калька лежала в нём на прежнем месте.

Вечер – перекличка. Я обошёл семафором обе смены, звено за звеном: проверка сводов, участки, часы. Командиры отвечали коротко и правильно. «Блестящий» ответил последним. Сигнальщик у него был скорый, с щегольским росчерком на конце фразы, – этот почерк узнавали по всей завесе.

Ответил – и не кончил. После уставного «понял» его фонарь помолчал и заговорил снова, ровно и длинно, без всякого росчерка, как говорят, когда за спиной у сигнальщика стоит командир и диктует по слову: смену разводить не разом, а внахлёст, по звеньям, – первое звено сдаёт участок второму и снимается с дуги только после того, как второе на нём встало; а если внахлёст никак, то сдвинуть весь развод на час раньше, пока луна не села в гряду и на воде ещё хоть что-нибудь видно.

Свет шёл ко мне долго, по букве, и я дочитал его прежде, чем Одинцов договорил вслух.

Он был прав. Такой шов затягивают одним из двух: третьей сменой или внахлёстом. Третьей смены у завесы не было.

Оставался внахлёст, и внахлёст я знал с другой стороны: на одной дуге в одну минуту работают два звена, которые друг друга не ждут, – и первый же силуэт между ними опознают неправильно.

– Развод по расписанию, – продиктовал я. – Стык держу своим звеном.

Одинцов отмахал это в спину уходящему свету. «Блестящий» помолчал дольше, чем нужно на «понял», – и ответил «понял».

А следом добавил от себя командир, и его дьяконский бас разобрали, наверное, и без семафора:

– Сегодня без фокусов, Андрей Николаевич?

– Сегодня всё по уставу. По нашему.

* * *

Стая собралась к закату – Одинцов насчитал на осте одиннадцать дымов и бросил считать, потому что за ними вставали новые. С «Суворова» отработали короткий сигнал готовности, и по эскадре он прошёл без единого повторного запроса.

Стемнело быстро, по-южному. Луна поднялась к десятому часу – ущербная, тяжёлая – и увязла в облачной гряде: свет сочился пятнами, и пятна эти медленно ходили по воде, как прожектора, которых никто не зажигал. Море светилось: каждый бурун, каждый след на воде ночь подписывала фосфором.

Госпитали ушли за горизонт ещё с закатом, и впервые за поход за кормой эскадры не горело ничего рукотворного. В этой темноте сорок кораблей ждали, и ждала завеса – растянутая на восемь миль впереди, звено к звену, как настороженный перемёт.

* * *

Первая волна пришла в одиннадцатом часу, с зюйд-оста, и пришла по-хозяйски: над завесой лопнул осветительный снаряд, за ним второй – из глубины стаи работало что-то покрупнее миноносного калибра. Они хотели видеть, куда идут.

Увидели.

Завеса встретила их фронтом, на полных ходах.

– Право десять. Полный.

«Сторожевой» лёг на пересечку. Второй и третий пошли за мной, уступом. Мы не стреляли. Мы становились на дороге.

Первый отвернул сразу. Второй – увидев наш бурун. Третий не отвернул.

Он шёл лоб в лоб.

– Носовое – огонь.

Ударили. Мимо. Ещё. Мимо.

Он не отвернул и на пяти кабельтовых.

– Так держать.

Он ответил не из пушки. С хода, с невозможного угла, лишь бы не даром.

Фосфорная строчка вышла у него из-под скулы и пошла. Не в нас. Под корму, мимо, в трёх саженях. Я видел её всю, от борта до конца: зелёная нитка на чёрной воде, ровная, деловая. Она уходила в пустое море. Туда, где по его расчёту стояли броненосцы.

Там стояла вода.

Он разошёлся с нами бортами и ушёл в темноту, разряженный, ни с чем.

Над головой лопнуло. Свет встал над завесой, качаясь на парашюте. И выел глаза начисто.

– Так держать! Второй – справа!

Тройка шла вслепую, как шла минуту назад. Я командовал по памяти.

Свет догорел и упал. Море вернулось – чёрное, в зелёных строчках.

Южный край жал Огарёв. Дважды за час его бурун проходил у меня по носу, и оба раза следом, отворачивая, шёл чужой. Севера я не видел вовсе. Оттуда всю волну шла стрельба, короткая, парами: Вельский держал свой край так, чтобы это было слышно.

Нам тоже прилетело: осколок вспорол планширь в аршине от Одинцова и ушёл, не представившись.

Я вёл свою тройку через этот огонь и успевал думать одно: они рассчитывали на завесу при броненосцах, слепую и глухую в чужой тени. А напоролись на завесу за восемь миль до броненосцев.

* * *

К полуночи первая волна выдохлась. Семь или восемь фосфорных строчек прочертили пустую воду там, где эскадры не было и быть не могло. Волна отвернула на ост – собираться и думать.

Смены докладывали по очереди, тенями. Совсем даром не обошлось и это: на «Бодром» осколками посекло двоих у кормового орудия, на «Громком» перебило фал и снесло вьюшку. Мелочь, доложили мне. Я внёс её в журнал завесы.

«Бодрый» отвечал верно и не сразу: на уставное «понял» кладут два счёта, а он держал четыре, и я стоял и слушал эту паузу до самого конца. За ней была их палуба: двое у кормового, фельдшер над ними с притушенным фонарём – и сигнальщик, который отвечает мне и всё это время смотрит туда.

Гаврилов не сменялся с вечера, и руль он держал по-прежнему ровно, а вот плечи у него за эти часы свелись к шее и обратно уже не разводились, сколько он ни перехватывал рукоятки.

Одинцов считал дымы на осте по дальним вспышкам, сбился, начал сначала и сбился опять – а потом оглянулся на меня, чего за ним не водилось с самой Камрани.

Я взял бланк и продиктовал по звеньям первой смены тот самый запрос, в котором вечером отказал «Блестящему», только грубее и проще: держать участки за стык, не разводясь.

Ответы пришли сразу, и все до одного были «есть».

Я смотрел на эти «есть» и слушал, как «Бодрый» держит свою паузу в четыре счёта. Час они бы мне отдали. Отдали бы негодным.

– Отставить запрос. Развод по расписанию.

Одинцов отмахал отмену и ничего не спросил.

* * *

Два сорок. Стык.

Я стянул своё звено к самому шву заранее. Больше дать было нечего.

Первая смена снималась с дуги. Люди по восемь часов на постах. Вторая растягивалась, принимая участки. На четверть часа завеса становилась забором с выломанными досками.

Ни ракеты, ни выстрела с их стороны – вторая волна шла на слух и на счёт. Я почувствовал их раньше, чем увидел: по тому, как замолчала своя вода.

И они пришли в шов. С оста. Тихие.

Остальная волна в этот час ломилась в дуги наотмашь, со светляками над головой, для шума – тратила торпеды в фосфорную пустоту. Эти двое шли молча. На дело.

Две тени. Ход полный. Курс – в разрыв, мимо дуг, к линии.

«Блестящий» стоял ближним к шву. Он не успевал ни отжать, ни отрезать. Он успевал одно.

Он развернулся поперёк их курса и встал.

Залп в упор. Ещё. Сверкнуло у него на баке. На миделе. Он стоял. Отвечал двумя стволами. Тени доворачивали. Полторы минуты. Ровно те, за которые вторая смена сжимала шов с концов.

– Право на борт! Полный!

«Сторожевой» шёл к нему через чужой огонь. Гаврилов держал руль без слова. Снаряд лёг перед скулой – окатило. Второй прошёл выше – по ушам мазнуло горячим. Кто-то на баке коротко, шёпотом выругался. Никто не пригнулся: некогда.

Ближняя тень выкатилась из-за «Блестящего» – на пистолетной, на двух кабельтовых, разворачиваясь для пуска по нему, стоячему.

Сизов ждал этого часа с Камрани.

– Аппарат – пли!

Толчок. Фосфорная строчка ушла от борта – прямая, торопливая, наша. И упёрлась.

Тень переломилась светом изнутри – короткой вспышкой в самом корпусе, будто в ней зажгли и тут же захлопнули печь; потом дошёл звук, тяжёлый, двойной. Она осела кормой.

У аппарата, в отсвете чужого пожара, я мельком увидел лицо Сизова. Он не крестился и не скалился. Он смотрел на свою работу, как печник смотрит на первую протопку сложенной печи.

Вторая тень отвернула. Ей вслед с фланга уже работал «Буйный» – насевший, злой, балтийский; его комендоры проводили её огнём до края свечения, и уходила она, волоча за собой рыжий язык пожара.

Шов сомкнулся. Вторая смена стояла на местах, целая и злая. Больше в него не постучали.

До рассвета я держал завесу в струне, а «Сторожевой» – у борта «Блестящего».

Бросательный дошёл с первого раза, проводник выбрали быстро – руки у них ещё были. Перлинь завели в носовой клюз, я дал малый вперёд и потянул. Конец вышел из воды, отжался, зазвенел – и лопнул. Его резало о планширь, вывернутый наружу рваным цветком; железо там было ещё горячее, от него шёл пар: по этому месту всю ночь били водой.

Второй завели правее, через уцелевший клюз. Я снова дал ход, едва выбрали слабину. Ждать я не мог: рассвет, дымы на осте, побитый миноносец у меня на конце.

Лопнуло на второй минуте. Обрывок хлестнул по надстройке и лёг на палубу мокрой змеёй.

С «Блестящего» командовали приёмкой сами. Дьякон стоял у них на баке – в фуражке, примотанной бинтом поверх, – и бас его этой ночью ещё держал.

– Мат под скулу! А ход давай ползком, Андрей Николаевич. Ползком.

Мат подложили. Я дал ползком. Пошло с третьего.

* * *

Утро десятого мая считало.

«Блестящий» шёл у нас на буксире с креном на левый борт, с обгоревшим щитом носового орудия и дырой в первой трубе, сквозь которую при желании можно было разглядывать облака. На его юте лежали пятеро, накрытые брезентом, и шестой – комендор, не доживший до фельдшера получаса. Утром «Блестящий» семафорил медленно, по-ученически, с паузами не там. Про скорого я не спросил.

К полудню «Блестящего» приняла под борт «Камчатка»; её мастеровые уже на подходе висели на леерах, прикидывая работу, и старший инженер прокричал в рупор что-то ободряющее про «недели не простоите».

Мы проходили с буксиром вдоль линии, и на броненосцах люди снимали фуражки.

Командир «Блестящего» нашёл меня глазами с борта, когда заводили второй конец. Голос у соборного дьякона сел до хрипа.

– У нас за такие фокусы… – Он не договорил своей старой шутки. Махнул перевязанной головой. – Учите дальше, Андрей Николаевич.

* * *

Панихиду служили на юте «Блестящего» в шестом часу, когда солнце ушло за «Камчатку» и её краны легли на воду длинными тенями; иеромонах добрался к нам катером, невзирая на ход, и стоял на чужой развороченной палубе так, будто служил у себя в приделе.

Свёртков было шесть. Их зашили за день – парусиной, по-старому, и в ногах у каждого положили груз; лежали они на оструганной доске, накрытые Андреевским флагом, и доску держали двое, потому что палуба под ней была в буграх от ночного.

Дьякон стоял в головах, и фуражку он снять не мог: она была примотана к голове бинтом ещё с ночи, и так, в фуражке, он всю панихиду и отстоял – единственный на юте с покрытой головой.

Читать над ними по бумаге было некому: у дьякона к вечеру голос сел совсем, и он только показал мне на своё горло, потом на список.

Список писал корабельный писарь, и писал он скверно, торопливо, с нажимом не в ту сторону, так что я разбирал его буквы, как разбирают чужую прокладку. Первые три фамилии я прочёл ровно, на четвёртой запнулся и прочёл её так, как она была написана. Из строя негромко поправили – не меня, а бумагу. Я повторил, как надо, и дочитал все шесть.

Потом пел иеромонах, и под «Со святыми упокой» доску подняли ногами вперёд и положили на планширь, и по горну каждый свёрток уходил из-под флага сам, тяжело, почти без всплеска: вода стояла ровная, тёплая, майская, и закрывалась над ними так же ровно.

Караул дал три залпа.

Доску унесли последней. Она была мокрая. Матрос вытер её рукавом и понёс под мышкой.

* * *

Разбор на «Суворове» вышел коротким.

Я доложил счёт стоя, по бумаге: торпед противник сжёг впустую четырнадцать, попаданий в линию – ноль; у него один истребитель потоплен, второй ушёл горящим; у нас «Блестящий» на буксире и шесть человек.

Флаг-капитан записывал за мной. На четырнадцати перо у него пошло скоро, на шести – стало, и цифру он поставил дважды: сперва не в ту графу, потом зачеркнул и вписал куда надо.

Рожественский дослушал и сказал, глядя в журнал:

– Дыра выстрелила. Я обещал спросить с себя – спрашиваю. Третьей смене завесы – быть: миноносцы внутренней линии передаются в завесу, транспортам сомкнуться и терпеть. В вахтенный журнал занести: предупреждение лейтенанта Маринина от шестнадцатого апреля подтвердилось делом девятого мая. – Он закрыл журнал. – Готовьте представления на отличившихся. На всех, без разбора эскадр.

Планшет висел у меня на ремне. Вторая калька была в нём; за апрель и май сгибы на ней протёрлись до дыр в пересечениях. Клапан я застегнул.

Начальник миноносцев писал представления сам, при мне, пером, которое от нажима прорывало бумагу, и я видел первую строку его списка: командир эскадренного миноносца «Блестящий». Вторую он начал с фамилии Сизова.

– Минёр ваш, – сказал он, и перо не остановилось, – с двух кабельтовых, в ночном деле, с первого выстрела. Я такое видел на призовых стрельбах. Днём. По щиту.

– Он год ждал, ваше высокоблагородие.

– Вот и напишем: год готовился. Это начальство понимает лучше, чем «ждал».

Телеграфное молчание эскадра держала и теперь: докладывать Макарову было нечем и незачем – до точки оставалось меньше двух суток.

Из штабной каюты я вышел с тем усталым звоном в голове, который бывает после выигранных ночей, – и наткнулся на тишину.

У трапа «Суворова» стоял катер с «Осляби». Молодой врач с «Орла» – его перехватили с утренним нарядом – поднимался по трапу через ступеньку, с саквояжем, не отвечая на вопросы и ни на кого не глядя.

– Флагману второго отряда хуже, – сказал мне вполголоса знакомый флаг-офицер. – Со вчерашнего вечера. Просили не разглашать: эскадре после такой ночи положена радость, а не… – Он не договорил и отвернулся к борту.

Я оглянулся на «Ослябю». Высокий трёхтрубный силуэт шёл в строю ровно, как всегда. На его корме дрогнул и пополз вниз флаг – и тут же вернулся на место. Ошибка сигнальщика, сказали потом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю