Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
* * *
Слух о «разговорах про мир» дополз до кубриков за сутки. Вслух не спросил никто. Спрашивали иначе.
Дьякон зашёл в док по своим делам. Постоял. Поглядел на леса.
– Подводную часть красить к осени или как?
– Кампания не кончена. Красить к сроку.
– Ага, – сказал дьякон и ушёл довольный.
Боцман поймал меня у сходни. В руке он держал бумагу.
– Зимнее обмундирование. Заказывать?
– Заказывать.
– Всё?
– Всё по штату.
Кок был третий и самый прямой.
– Капусту солить на весь штат?
– Соли.
Он ушёл.
* * *
Я сидел над этой припиской долго. В моей другой жизни это называлось Портсмут, и там за стол садились после Цусимы – наша делегация со связанными руками, их – на белом коне. Здесь конь утонул восьмого июня. За какой стол, в каком городе и на чьих условиях сядут теперь – не знала ни одна книга из тех, что я читал.
Вечером я пришёл на Пушкинскую к чаю – это уже становилось расписанием, первым моим расписанием не о войне. Вера читала вслух письмо от матери из Читы: мать писала, что молебен о победе стоял у них три часа, что цены на чай безбожные и что жениху надлежит беречься теперь пуще прежнего, ибо самое обидное – уцелеть на войне и простудиться на радостях. Мы смеялись; за окном стучали топоры – город строился и вечером.
Утром в доке начинали перебирать второй дейдвуд. Потом третий. Потом стволы, клапаны, сальники – всё по ведомости, до осени.
Глава 24
Рука мастера
Блокадная служба началась с того, что противника не стало. Дивизион вышел из дока за неделю: дейдвуды перебраны, кронштейны склёпаны заново, подводная часть выкрашена к сроку, как дьякон и спрашивал ещё в июне, – и никто не сказал вслух, что спрошено было «к осени или как».
Западный пролив дивизион держал с середины июля: две смены на линии, одна на Мозампском плёсе. Корейский берег лежал в дымке справа, пустой и тихий; Мозампо, месяц назад набитое чужими вымпелами, стояло с голым рейдом: три ушедших туда миноносца разоружились у пирса своей же волей, по телеграфу из Токио.
Работа состояла из досмотров. Большинство несло честный груз по честным коносаментам – рис на Шанхай, лес на Чифу, керосин куда угодно, кроме Японии. Этих отпускали через полчаса, и капитаны махали с мостиков без обиды.
Один англичанин попробовал характер. Лёг в дрейф по первому выстрелу, принял партию вежливо, бумаги подал безупречные – и при этом заявил письменный протест «против стеснения свободы мореплавания», с копией консулу и в газеты. Груза запретного при нём не оказалось ни фунта; протест мы приняли, приобщили и отпустили его с миром – и через неделю читали в шанхайском листке его же интервью: капитан жаловался на задержку и отдельно, с удивлением, отмечал, что русские вели себя «до скуки корректно».
Между досмотрами жила линия: уголь с транспорта раз в четыре дня, смена дозорных пар по свистку, обед по расписанию, почта раз в неделю из Артура.
Блокада не топила Японию: она её высушивала.
* * *
Раз в несколько дней попадался другой.
Германца взяли на четвёртый день, у самой кромки. Шёл в Фузан. По коносаменту – сельскохозяйственные машины.
Лёг в дрейф по первому окрику. Трап подал раньше, чем спросили. Капитан ждал у трапа сам.
Досмотровую партию вёл мичман с «Блестящего»; рассказывал он потом дважды, и оба раза одинаково. Бумаги ему подали в руки. Коносамент, судовая роль, свидетельство. Чернила почти не просохли.
– Спешу с приливом, – сказал капитан.
Мичман смотрел бумаги полчаса. Не нашёл ничего.
Полез в трюм.
Ящики стояли по-хозяйски. Найтовы свежие, крепление новое. Мичман потрогал рым. Потом поднял голову на стрелу.
Под жатки такой не берут.
Он велел вскрыть верхний ящик. Вскрыли. Внутри лежала жатка – разобранная, в масле, честная.
Мичман сел на корточки. Полез рукой между ящиком и настилом. Настил под ладонью просел.
Рука ушла до локтя и легла на железо. Плоское, холодное, в заводской смазке.
Он не стал вынимать. Вылез, обтёр руку о брюки и приказал вскрывать настил.
Под машинами лежало полтораста тонн броневой стали в болванках.
Пароход пошёл в Артур с призовой партией. Капитан, подписывая протокол, ругался не на нас, а на грузоотправителя: тот клялся, что «всё согласовано».
* * *
Сбой пришёл ночью, на вторую неделю.
Линия смены шла по воде, тралённой неделю назад. Воду объявили чистой. Ходили по ней с тех пор каждый день, без оглядки.
В четверть второго под скулой «Расторопного» встал столб. Глухой, тяжёлый. С той нотой, которую из нас каждый знал на слух. Мина.
Я был на линии в шести милях. Услышал раньше доклада. «Сторожевой» дал полный ход.
Пока бежали, в голове провернулось всё расписание беды. Какая переборка. Какой крен. Сколько до отмели.
Прибежали – расписание отменилось.
У его борта, пока заводили буксир, пахло гарью и мокрым железом; из носового люка подавали наверх обожжённых – молча, привычной цепочкой, перехватывая за одежду.
Первого приняли на руки и понесли на корму. Он не кричал. Он говорил – быстро, тихо, не переставая, и никто не разбирал что.
Второй шёл сам. Руки нёс перед собой на весу, ладонями вверх, и не давал к ним притронуться. Ему поднесли кружку. Он посмотрел на кружку, потом на свои ладони. Матрос понял и поднёс сам, к губам. Тот отпил два глотка и отвернул голову.
Из носового люка ещё выходил пар. Тонкой струёй, вверх, в свет.
Командир – из бравцев, принявший корабль месяц назад, – стоял на разбитом полубаке с фонарём и считал своих вслух.
Я велел поднять журналы – вахтенный и тральный, оба.
Их привезли на катере через час. Я читал их у того же фонаря, стоя. Полосу тралили в ночь на семнадцатое. По расписанию. Расписание было моё. Раз в неделю, дивизионным нарядом, с отметкой в журнале.
Отметка стояла. «Полоса чиста, к ходу свободна». Против неё – моя рука.
Я перелистнул назад, к началу блокады. По графам стояло, куда уходили катера в остальные ночи: на уголь к транспорту, за почтой в Артур, под досмотровые партии на купцов. Работы им нашлось на все дни недели, кроме одного. Ту неделю я разметил сам, за столом, в первый день на линии, – и остался доволен тем, как ровно легло.
Я закрыл журнал и подержал его закрытым.
Командир подошёл сам. Лицо в саже, фуражки нет. Стал во фронт.
– Ваше высокоблагородие. Команда налицо. Двое обожжённых, один с ключицей. Переборка держит.
Не спросил, кто объявил ему эту воду чистой.
– Идите к своим, – сказал я.
Он пошёл. Я отдал журналы вестовому.
– Одинцову к подъёму флага. Расписание тралений переписать. Не раз в неделю – раз в трое суток. Всеми катерами. С нынешней ночи.
Вестовой записал. Спросил, до каких пор.
– До распоряжения.
«Расторопный» удержался на воде. Переборка носовой кочегарки выдержала, машина осталась суха. Аварийная тревога была отработана так, что старший механик потом просил занести в журнал «благодарность за выучку». К рассвету «Расторопного» увели на буксире на Мозампский плёс, кормой вперёд, осевшего, но живого.
* * *
Утром катера с тралами взяли на той воде ещё четыре мины. Свежие. Поставлены не раньше трёх суток назад – смазка на минрепах не успела обрасти. Поставлены грамотно: не поперёк фарватера, где ищут, а вдоль кромки протраленной полосы.
Первую подняли к полудню и подвели к борту на плотике. Сизов работал с минным квартирмейстером, в четыре руки; я смотрел сверху, с катера.
Плотик качало. Сизов стоял на коленях у рожка, по локоть в воде, и диктовал ровно, как за столом, а квартирмейстер писал огрызком карандаша, придерживая тетрадь подбородком.
– Углубление шесть футов при полной воде. Пиши: шесть. Это не под всякого – это под нас, под миноносную осадку. Броненосец сюда по глубине не сунется.
Он перебрал минреп ладонью до самого барабана.
– Вязан на два шлага с обносом, и по всем четырём одинаково. Пиши так же.
– Интервалы, – сказал он, не оборачиваясь. – Сорок сажен. Сорок. Сорок. Сорок одна: тут банка мешала.
Потом вытер руки о штанину и полез за второй.
Я стоял над поднятой миной на палубе трального катера. Рука мастера. Та самая, что ставила банки на наших створах перед генеральным сражением; та, что минировала Пудун; та, чей хозяин сошёл в Мозампо накануне чужого выхода и у которого, по словам пленного кочегара, было «много работы».
Флот его хозяев лежал на дне. Работа – осталась.
– Из Мозампо ставить не могли, – сказал Одинцов, разложив на столе карту с точками подъёма. – Рейд пуст, мы его видим насквозь. Ставили с малого: джонка, кунгас, рыбачий парус. Ночью, под берегом.
– Значит, он опять там, где был всю войну. – Я провёл пальцем вдоль корейской кромки: бухточки, островки, отмели. – Между нами и берегом.
Охоту начали до темноты, не дожидаясь ничьих разрешений. Дозорные пары сдвинули к берегу, на кромку отмелей; лодки под берегом стали брать и осматривать, а у корейских рыбаков – через переводчика, за серебро и соль – спрашивать не «кого видели», а «кто нанимает».
На вторую ночь взяли лодку у островка: сети в ней были, рыбы не было, а сетям в том месте делать нечего.
Хозяину было лет пятьдесят, и он сел на палубе, куда указали, поджав ноги, и стал ждать. Переводчик наш, из владивостокских, переводил ровно, не смягчая и не прибавляя. Я велел дать рыбаку серебро и меру соли; он взял и то и другое, отодвинул к ноге и поблагодарил.
– Кто нанимает лодки на ночную рыбу?
Он отвечал длинно, а переводчик выслушал до конца и передал коротко.
– Он говорит: русские уйдут через месяц, а японец останется. И он останется, и жена, и дети, и лодка. Говорит, что считать умеет.
– Скажи ему, что мы платим сейчас.
– Он говорит, что сейчас – это ваша цена. Его цена – потом.
Я велел посадить его под фонарём, на виду, рядом с теми, кого сняли с других лодок до него, и оставить так.
Фонарь над ними горел во всю силу. Борт стоял под самым берегом. В трубу с того берега лица под фонарём читались наперечёт. Сидели они рядом и между собой не говорили. Друг на друга тоже не смотрели.
Я ушёл на мостик и стал ждать. Рыбак сидел ровно, поджав ноги, и смотрел не на нас – на тёмную полосу берега.
Через полчаса он сказал что-то, не поворачивая головы. Переводчик поднялся ко мне.
– Спрашивает, долго ли будет гореть фонарь.
– Скажи: до утра.
Переводчик сошёл вниз и передал. Рыбак выслушал и опустил голову к коленям.
Через час он назвал фамилию скупщика, платившего за ночную рыбу вдвое, и место, где тот платит.
Потом заговорил снова, тише и много короче, и переводчик передал.
– Просит не записывать.
Одинцов уже стоял с раскрытой книжкой.
– Записывай, – сказал я.
Донесение ушло Макарову в тот же день: мины свежие, постановка кустарная по средствам и мастерская по исполнению, почерк прежний, человек – тот самый. Ответ пришёл к ночи: «Найти. Время не ограничиваю. Способ – тоже».
План созрел на третью ночь, над картой. Этот человек всю войну работал по нашим привычкам: бил в стыки вахт, в протраленные полосы, в уверенность. Значит, ловить его следовало его собственной привычкой. Мы начали готовить ему кромку: полосу, которую демонстративно протралим, объявим по всем правилам чистой, пустим по ней пару дымов по расписанию – и будем смотреть на неё ночами в двадцать глаз с тёмной воды. Рыбаки зовут это ставить садок. Одинцов, вычерчивая схему, назвал по-своему: «Наживка и рукав, Андрей Николаевич. Как учили». Мы оба помнили, чем был оплачен тот урок прошлым летом.
* * *
Консульство в Шанхае разыскало семью Вана – лавочника с пристани, который зимой продавал нам тропы и молчание и которого в феврале увезли в море и не вернули. Вдова с двумя сыновьями жила в наёмной комнате при складе фирмы «Вучан»; старший сын, четырнадцати лет, работал на упаковке чая. Ей передали – через консульского переводчика, под расписку – долг мужу за зимние услуги, удвоенный, и бумагу, по которой фирма «Вучан» получала подряд на снабжение наших призовых стоянок зеленью и рисом.
Расписку она подписала оттиском пальца, и в донесении была ещё опись мелочей: комната три на четыре, на стене – лубочная картинка с джонкой, старший сын на вопросы отвечал за мать и по-английски, младший всё время молчал и держал её за рукав; подряд для «Вучана» выправили на имя старшего. Переводчик добавил от себя, в конце донесения, что вдова спросила только одно: наказан ли человек, из-за которого увезли мужа. Консул велел ответить «ещё нет». Вдова, выслушав перевод, повторила одно слово: «ещё».
Я читал это донесение вечером, после вахты, и держал его в руках дольше, чем нужно бумаге.
Когда я убирал донесение обратно в папку, под ним лежал мой собственный список, переписанный набело для журнала охоты: двое лодочников, фамилия скупщика, место, где он платит. Я положил донесение сверху, завязал тесёмки и убрал папку в рундук.
С госпитального судна, ушедшего в Артур, о Гаврилове писали через фельдшера дивизиона: ходит по палубе, скандалит с врачами о сроке выписки, осколок носит на шнурке – «до штурвала не расстанусь». Я велел фельдшеру отвечать, что штурвал ждёт и торопиться не надо.
«Расторопный» тем временем латали на Мозампский плёс своими силами – до дока он мог дойти и позже, а линия недосчитываться вымпела не хотела. Бравский командир ходил по своему побитому кораблю с видом человека, у которого украли и вернули часы.
У половины команды в кубриках лежали теперь газеты с портретами «героев генерального сражения», и комендоры узнавали себя в гравюрах.
Сводка «с той стороны» лежала в той же папке и была короче прежних: в Токио сменился кабинет – ушли обещавшие победу; долг перевалил за полтора миллиарда иен; внутренний заём взамен лондонского дал четверть подписки; армия в Маньчжурии стояла целая – и снабжать её было нечем.
* * *
Портсмут назвали в двадцатых числах июля.
Телеграмма пришла открытая, через все агентства разом: президент Северо-Американских Соединённых Штатов Рузвельт предложил воюющим сторонам направить уполномоченных для переговоров о мире; местом избран Портсмут, штат Нью-Гэмпшир; Япония ответила согласием немедленно, Россия – на другой день, «идя навстречу человеколюбивому почину».
Я прочёл это слово и посидел над ним, как сидят над старым адресом, по которому когда-то жил. В другой моей жизни этот город значил: связанные руки, Витте, «полусахалин», уступки, за которые его потом травили газеты. В этой – туда ехали другие люди с другими бумагами, и за их спиной стояли блокадные линии и призовые стоянки.
В кают-компании телеграмму читали вслух, и спор вышел старый: не отдадут ли за столом то, что взято на воде. Огарёв высказался в том смысле, что дипломат – это человек, которому жалованье платят за слово «уступка»; старший офицер возразил, что с нашей блокадой уступать можно разве что из вежливости. Я слушал и молчал.
Флаг-капитан, пересылая телеграмму по эскадре, приписал одно слово, без объяснений: «Держим».
Я вернулся к карте с точками подъёма мин и стал считать – привычно, по-старому, как считал всю войну. Человек в морских сапогах работал в одиночку, с лодок, под берегом, – и работал не для войны, которой больше не было, а для стола в Портсмуте.
Ответ Макарова на моё донесение о садке пришёл через сутки и состоял из одного слова, которое я уже видел на этих бланках: «Одобряю». Ниже, другим карандашом, рукой флаг-капитана: «Журнал вашей охоты ведите сами. Есть мнение, что читать его будут долго».
Приказ по дивизиону на эти три недели уложился в четыре пункта: линию держать, как держали; тралить по расписанию, ни днём раньше; садок у кромки готовить без шума, силами одной смены; о всяком чужом парусе под берегом – доносить мне лично, в любой час. Люди, отвыкшие от ночной работы за эти недели, услышали знакомую музыку – ночную, нашу.
Дипломаты собирались через три недели. Найти его нужно было раньше – пока чужим козырем на зелёном сукне не лёг чей-нибудь борт.
Глава 25
Вторая копия
Садок стоял пустым две недели.
Полоса у кромки жила по расписанию, как ей и полагалось: тралы днём, дымы по часам, ночами – тёмная вода и двадцать глаз с неё. Минёр не клевал.
Я отстоял на садке четыре ночи. Машина под тобой стоит, и оттого слышно всё остальное – как тянет из кочегарки тёплой золой, как перекатывается под скулой вода, как на баке кто-то шёпотом считает собственные вдохи, чтобы не заснуть стоя. Берег лежал слева чёрной полосой без единого огня, и в этой полосе где-то был человек, который не спешил.
Одинцов, сверяя по утрам пустой журнал наблюдений, мрачнел ровно на одно деление в сутки. На второй неделе он положил передо мной страницу с отметкой, которая в сводку не попала бы никогда: в среду кунгас с вершами прошёл под нашими дымами днём, не тем галсом – вдоль полосы, целиком, от края до края.
– Он не ждёт, Андрей Николаевич, – сказал Одинцов. – Он на нас смотрит.
– Верши у него где?
– По всей полосе. В том и дело: к вершам ходят поперёк, от одной к другой. Он прошёл вдоль.
Я прочёл отметку ещё раз. Час, галс, ветер – две строки. Ни имени, ни лица, ни груза: тень лодки под нашим дымом в среду пополудни.
– Что предлагаете? Снять пару с оста и посадить на рыбаков?
– Не на рыбаков. – Одинцов смотрел мимо меня, в переборку. – На этого.
– По чему опознаем? По галсу?
Одинцов не ответил.
Так пройдёт и любой хозяин верш, знающий свои места лучше, чем мы свою карту. Такие приходят на десятый день, на пятнадцатый, на двадцатый, когда двадцать глаз с полосы – уже восемь. Я сказал: подождём. Одинцов вписал отметку в журнал наблюдений своей ровной рукой, там, где она никому не мешала, и больше о ней не заговаривал.
* * *
А в первых числах августа пришло дело, которого никто не ждал, – не с моря. С почтой из Артура мне доставили предписание: прибыть для дачи объяснений в комиссию, образованную «для обследования обстоятельств снабжения флота в кампанию 1904–1905 годов». Внизу, среди подписей членов комиссии, стояла одна жандармская – ротмистр с харбинской дороги, из тех, что стерегут КВЖД, фамилия незнакомая. Я перечёл подпись ротмистра дважды. Потом сложил предписание и убрал в китель.
Огарёв, узнав, выразился коротко:
– Началось. Тыловые крысы едят друг друга, а звать будут нас – нюхать.
Макаров, которому я доложил об отъезде, отпустил меня без единого вопроса и с одним напутствием: «Говорите там, как реляции пишете. Оба ваших падежа». Он, стало быть, читал – и родительный, и наградной.
* * *
Комиссия сидела в Артуре, в здании порта, и допрашивала – по-канцелярски вежливо – всех, через чьи руки шло снабжение похода. В комнате пахло сургучом и остывшим чаем; за окном клепали – док работал.
Их было четверо: интендантский полковник из Владивостока, корабельный инженер, штаб-офицер по судной части – и ротмистр с торца, отдельно, немолодой, со скучным лицом хорошего игрока. По тому, как трое смотрели на четвёртого, было видно – его сюда не звали, его прислали.
Вёл полковник, по-свойски: мои же зимние рапорты о недостаче лежали перед ним подшитые и пронумерованные, и было странно видеть эту бумагу, полгода пролежавшую под сукном, в новом качестве – уликой. Спрашивали по дням и по ведомостям: про уголь Камрани, про доковую очередь мая, про недостачу, которую мы с Одинцовым и начальником миноносцев нашли зимой и не смогли довести до виновного, – ту самую дыру, к которой вели все подписи и не приводила ни одна. Я отвечал, как писал реляцию: что было – было, чего не было – не было. Бумаги, которые я видел, были всегда безупречны; так я и сказал.
Ротмистр за первый час не сказал ни слова. Теперь отложил перо:
– Уточните. Вы хотите сказать, что порядок в бумагах был признаком беспорядка в деле?
– Я хочу сказать, что живое хозяйство не бывает гладким. Гладкой бывает только его опись, если опись делали позже и с умыслом.
Он записал. По тому, как он записал – не торопясь, слово в слово, – я понял, что эту мысль он уже слышал, и не раз.
– Векшин, – сказал ротмистр, не поднимая головы. – Подполковник по интендантству. Имя знакомо?
– По артурскому делу о гнилой солонине. Четвёртый год. Закрыто «за недостатком».
– Мы его открыли. – Он перевернул лист. – В Харбине, весной, на железнодорожных нарядах: вагоны с интендантским грузом, которые никогда не доезжали, и накладные, которые доезжали всегда. Тянули за нить всё лето, вполголоса, пока шла война. После победы стало можно в полный голос.
– Нить дошла до флотского снабжения, – сказал ротмистр. – А в флотском снабжении каждая вторая ведомость военного времени несёт в углу одну и ту же заверяющую подпись. Аккуратную. Ровную. Без наклона.
Он выложил передо мной три ведомости. Подпись была одна.
Ставров.
– Он не крал, – сказал штаб-офицер по судной части, с досадой человека, у которого улика не даётся в руки. – Мы искали. Ни счёта, ни имения, ни камней. Жалованье, книги, вицмундир.
– Он заверял, – сказал ротмистр. – Приводил в порядок. Сводил концы там, где им не полагалось сходиться. Каждая гладкая ведомость его руки хоронила чью-то дыру: солонину Векшина, чужой уголь, вашу доковую очередь.
– Потому что несходящиеся концы позорили ведомство, – сказал полковник.
Он сам услышал, как это вышло, и до конца дня больше не заговорил.
Ротмистр повёл пальцем по доковой очереди мая, строка за строкой.
– Очередь двигали дважды, – сказал он. – Второй раз – этажом ниже, за деньги; это мы знаем. Первый раз – кто?
За окном клепали. Полковник кашлянул и подсказал мне – мягко, по-отечески, как подсказывают своему:
– Форс-мажор боевой обстановки. Так и запишем: обстоятельства.
Лазейка была хорошая. Она даже не была ложью.
– Запишите фамилию, – сказал я. – Маринин. В мае я дал дивизиону негодную таблицу циркуляций – считал двенадцать кораблей по обводам трёх. Строй сломался, «Бодрый» навалился на «Смелого». «Смелого» я поставил к мастерской вне очереди. Из очереди за это вычеркнули «Бравого» – с разболтанным дейдвудом. В первый раз очередь двинулась оттуда.
– Последствия? – спросил ротмистр.
– «Бравый» лёг на дно с четырьмя людьми. Подшипник ждал дока с мая и не дождался. Дока, подвинутого дважды: первый раз мной, второй раз за деньги. И заверенного один раз – рукой без наклона.
Он записал и это – тем же пером и с тем же довольством, с каким писал про Ставрова. Перо шло ровно и остановилось на моей фамилии, чтобы её подчеркнуть.
* * *
Вечером, между двумя днями допросов, я сидел на Пушкинской.
Дом был тот же, и лампа та же, и та же вязаная скатерть с обожжённым углом, – и после комнаты, где пахло сургучом, здешний запах распаренного чая был почти невыносим тем, что ничего от меня не требовал.
Она выслушала ровно столько, сколько я мог рассказать: там, где я останавливался, она не спрашивала. Потом взяла чайник, подержала его на весу, будто взвешивая, и поставила обратно.
– Тебе за твои показания что-нибудь будет?
Я ответил честно: не знаю.
– Я не считал, – сказал я. – Некогда было считать.
Она молча налила ещё чаю. Извиняться я не стал; я сидел, смотрел, как в стакане устаивается муть, и думал о человеке, который полтора года сводил концы там, где им не полагалось сходиться.
Чай был крепкий и остыл раньше, чем я его выпил.
* * *
Огарёв, как выяснилось, ошибся наполовину: нюхать нас действительно позвали – но человек, которого ели, крысой не был.
Ставрова я увидел в Артуре – в последний раз в мундире.
Он сам нашёл меня, в порту, у доковой стенки; был без папки – второй раз за наше знакомство, – и от этого руки его выглядели безработными. Суд общества офицеров при штабе назначили на пятницу; исход был известен обоим: предложат подать в отставку, и он подаст. Уголовного дела не будет – заверение не хищение; будет бумага о несоответствии, подшитая в личное дело навсегда.
– Пришёл отдать, – сказал он без предисловий и протянул мне ключ – маленький, от несгораемого шкафа. – В штабной канцелярии, мой стол. Там копии. Все, что я снимал с четвёртого года: ведомости до исправлений, наряды до заверения, очереди до передвижки. Комиссия получила свои – эти надёжнее: они старше.
Я держал ключ и молчал. Ключ был лёгкий; четыре фамилии с «Бравого» весили больше. Он смотрел на воду – как тогда, на юте «Петропавловска».
– Вы понимаете, что это? – спросил я наконец.
– Понимаю. Это моя вторая редакция. – Он усмехнулся одними углами губ. – Я всю войну причёсывал первую – и всю войну снимал копии с непричёсанной. Сам не знаю зачем.
– Почему мне?
– Потому что вы единственный на этом театре, кто написал в реляции фамилию виновника – свою собственную. Комиссия возьмёт из этих бумаг то, что валит Векшина и его этаж. Остальное – очереди, уголь, «Бравый» – им не понадобится. А вам понадобится.
Ключ я в тот же день сдал под расписку председателю комиссии – при двух свидетелях, с описью часа и минуты. Себе оставил одно: право прочесть, когда комиссия кончит. Председатель, подумав, записал и это право – отдельной строкой.
Я вспомнил Камрань, зной, тень тента и его голос: «Вы дурно кончите, Андрей Николаевич». Он кончал дурно – отставкой, бумагой о несоответствии, тылом до конца дней. И стоял при этом спокойнее, чем я его когда-либо видел.
– Вы тогда ошиблись адресом, – сказал я. – В Камрани.
– Нет. – Он поднял воротник: с моря тянуло. – Я просто не знал ещё, что нас двое.
– Трое, – сказал я. – Мой навал. Чужая взятка. Ваша подпись. «Бравый» шёл ко дну от всех троих.
Он принял это не моргнув.
– Тем более, – сказал он.
* * *
На суде я был свидетелем – одним из четырёх.
Собрание сидело молча. Ставров отвечал стоя. Коротко. Без единой попытки украсить.
Свидетелей вызывали по одному. Меня – третьим. Я сказал то же, что комиссии. Собрание выслушало. Ставров на меня не смотрел. Ни разу.
Председатель спросил, признаёт ли он, что его заверения покрывали чужие злоупотребления.
Он ответил, глядя перед собой: «Признаю. Прошу занести дословно: я наводил порядок в бумагах, полагая это службой, и не проверял, что под бумагами. Под ними оказались люди».
Больше вопросов не было.
Суд в пятницу занял сорок минут. Ставров подал в отставку в тот же день, испросив единственное: разрешение сдать журнал военных действий эскадры лично преемнику, по описи. Ему разрешили. Опись, рассказывали, заняла втрое дольше самого суда, и преемник вышел с неё бледный.
Уходил Ставров по портовой стенке, в статском, с одним чемоданом, – спина у него была прямее, чем в мундире. У трапа парохода он обернулся – не на меня, на рейд – постоял секунду и поднялся по сходням, не оглянувшись больше ни разу.
* * *
В дивизион я вернулся к середине августа – с распиской за ключ в бумажнике и с чувством человека, отсидевшего чужую вахту. Море встретило по-своему: за время моего отсутствия садок не тронули, полоса жила по расписанию, и Одинцов доложил обстановку одним словом: «Тихо».
Телеграмма из Портсмута пришла в понедельник, открытая, через агентства: конференция открылась; уполномоченные обменялись полномочиями; Россия заявила, что «прибыла говорить о мире, а не о перемирии, и о мире на основании положения, которое стороны занимают». Газеты уже перепечатывали это «положение, которое занимают» на все лады.
Я читал телеграмму на мостике, на вечерней вахте, когда с оста, с тёмной уже воды, замигал фонарь дозорной пары – три короткие вспышки, две длинные. Условный. Наш.
На садке была поклёвка.
* * *
Кунгас шёл вдоль кромки с моря, без огней.
Дозорная пара окликнула. Он не остановился. Он вывалил за борт что-то тяжёлое – плеснуло коротко и густо, как плещет не бочка, – и лёг на берег, на вёслах, как на гонках.
Дальше садок сработал по расписанию, ради которого его держали. Одна тень отрезала берег. Вторая села на весло-след. Ни выстрела. Ни прожектора. Темнота была наша, мы в ней год жили.
Я пошёл на ост. Две мили мы шли над тем, что ушло с кунгаса на дно минуту назад. Никто не знал что. Все знали, чем это бывает. На мостике молчали.
Его взяли на второй миле, прижав к отмели. Борт о борт, скула о скулу. Кунгас хрустнул и черпнул. Гребцы попадали на банки. Боцман перешёл к ним раньше, чем они встали, и первое, что он сказал, было не «руки вверх».
– Рамы, – сказал он. – Тихо. Рамы.
Дальше говорили шёпотом. Четыре мины в рамах ходили под ногами вместе с водой. Ждали фонарь.
В кунгасе было двое гребцов-корейцев, мокрых от ужаса, и груз: четыре мины в перевозочных рамах, инструмент, банка с суриком.
И никого третьего.
* * *
Гребцов допрашивали до полуночи.
Переводчик был из портовых, с китайского и корейского; я велел ему переводить дословно, включая «не знаю».
Имени мастера у них не было.
Сперва оно было. Старший назвал его сразу, и переводчик выдал мне два слога. Я велел записать. Через четверть часа, другим заходом, слогов стало три. На третьем старший подумал, посмотрел, как я записываю, – и вернул два, но не те.
– Он говорит, что человек тёмный и имя помнит плохо, – сказал переводчик.
– Дословно.
– Дословно: «какое надо, такое и было».
Кто платил – рыбный человек. Потом лавка. Потом рыбный человек из лавки. Они отвечали охотно и подробно, глядя мне в лицо, и подкладывали тот ответ, от которого лицо теплело. Боялись они не нас – нас они видели: фонарь, мундиры, погоны. Боялись того, кто остался на берегу.
Тогда я перестал спрашивать про человека и начал спрашивать про ночь.
Во сколько сошёл. Где сошёл. Что нёс в руках. Что сделал руками первым. Кто грёб и сколько ночей назад.
Прошлой ночью он ходил с ними и ставил первую партию сам. Нынешнюю они везли уже одни: он никогда не ходит с грузом две ночи подряд. Вчера сошёл у рыбачьей пристани – раньше груза, за милю до дела. Немолодой. В тяжёлых морских сапогах. Где он теперь – не сказали, потому что не знали.
Про сахар не спросил никто.
Старший, объясняя, как мастер сидел на корме и ждал, вдруг поднял руку к лицу и показал: держал что-то маленькое в кулаке и грыз углом рта, боком, часто. Переводчик замялся: слова он не подобрал.
Кунгас, рамы, инструмент и банка сурика легли в опись – Одинцов составлял её при фонаре, тут же, на мокрой палубе, и один раз переписал номер второй мины – единственная его помарка за всю войну. Было от чего: четыре мины в рамах предназначались нашей полосе, под наши же дымы по расписанию.
Садок сработал наполовину.
Под рамами, на дне, нашлась жестянка сахара – начатая. Вторая за войну. Одинцов дописал её тем же пером, отдельной строкой.
– Он не ходит с грузом последнюю милю. Не ходит две ночи подряд. Грызёт сахар и бросает жестянки. Это всё привычки, Николай Саввич. За них и возьмём.
Мины сдали в Артур, гребцов – комиссии: их наём оплачивался через того же скупщика «ночной рыбы», а лавка скупщика – это выяснили к утру – стояла на деньгах, ходивших когда-то по векшинским нарядам.
Под утро я велел подать журнал наблюдений и нашёл вторую неделю. Отметка стояла там, где Одинцов её оставил: в среду, кунгас с вершами, вдоль полосы, от края до края, под нашими дымами. Ровной рукой, между двумя пустыми ночами, никому не мешая.




























