444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 3 (СИ) » Текст книги (страница 3)
Лейтенант. Том 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Лобов, сдав погрузку, доложил итог по-своему: ямы полны, мешков по палубе на двое суток сверх, у манджурцев рука лёгкая. И прибавил, помолчав, в сторону убегающего назад тёмного берега:

– Хороший корабль, вашбродь. Стоит год, а держит себя, как в кампании. Команда – золото, только глаза у всех голодные. Нам бы их голод – да в наши ямы, заместо кардифа.

Той же ночью, на вахте, я дописал в книжку под пятью фамилиями шестую строку. Не имя – приметы, все, что набрались за три порта: торгуется, как чиновник, – не о цене, о сроках; сахар грызёт передними зубами; сапоги морские, без блеска; срок всему ставит один – май. Май значил эскадру. Пустых строк я больше не держал.

Глава 5
Двадцать тысяч миль

Вода поменяла цвет на шестые сутки. Жёлтый след Янцзы отстал в первую же ночь, зелень Формозского пролива смыло на третьи, а здесь, южнее, море сделалось густо-синим, стеклянным по гребням, и в полдень от него ломило глаза. Солнце стояло почти над клотиком, и из палубных пазов выступала смола и липла к подошвам.

– Как в бане, только веника не дали, – доложил Лобов, поднявшись на мостик с камбузной пробой. – Чай велел давать горячий. От горячего потеешь правильно, а от тёплой воды – квёло.

Пробу я снял, чай одобрил. Из нас двоих в тропиках прежде бывал он один – гальванёром на «Памяти Азова», в девяносто пятом, когда та шла на Восток. Зима осталась в Артуре – со льдом, с тралами, с санями у госпитального крыльца, – а здесь у войны было другое хозяйство: мокрая парусина тентов, зацветшая вода в анкерках, масло в машине, ставшее жидким, как чай.

Уголь «Манджура» горел ровно. Одинцов вёл прокладку так, что за шестеро суток мы ни разу не увидели чужого дыма: торговые дороги он обходил счислением, загодя, как обходят отмели.

Огарёв обходил машинные отделения по утрам с той же въедливостью, с какой зимой обходил минные погреба, и доложил первым – ровным хозяйственным голосом, каким докладывают о перерасходе угля.

– Смена не выходит по часам, Андрей Николаевич. Режу пополам, ставлю на дверцу по двое – всё одно вынимаем. Кочегарный квартирмейстер просит экономический до заката: отдышимся, а ночью по холодку наверстаем.

Наверстать по холодку было нечем: холодок здесь заводился к полуночи и держался часа два. Кальки у меня за пазухой были на первое марта и дешевели с каждыми сутками, а сколько ещё простоит эскадра на этом рейде, не знал, надо думать, и сам Рожественский.

– Ход прежний, – сказал я. – Дойдём – отоспятся.

Огарёв подождал секунду, приложил руку к фуражке и пошёл вниз.

Кочегара вынесли через час, при мне. Двое вытянули его на палубу через светлый люк, взяв под мышки, и уложили в тень от тента, головой к комингсу, – привычно, без спешки. Старший зачерпнул парусиновым ведром забортной воды и вылил ему на грудь и на голову, потом ещё раз и ещё; вода была тёплая, как в лохани, и стекала с него чёрными ручьями, потому что рук и лица она уже не брала. Кочегар лежал с открытым ртом, и рёбра у него ходили часто и мелко.

Я стоял в трёх шагах и смотрел на трубы: дым шёл ровный, светлый, без искры.

Лобов принёс к люку свой чай, горячий, как обещал. Воду для него брали из анкерков, а вода в анкерках цвела с четвёртых суток; Лобов цедил её через марлю в два слоя.

К вечеру я вызвал Одинцова на мостик с прокладкой. Он развернул её на планшете и придавил углы биноклем.

– Ход какой ставить?

– Экономический.

Одинцов записал слово в книжку тем же почерком, каким писал пеленги. Потом взял циркуль, промерил остаток до Камрани, переставил раствор второй раз и третий.

– Приход переложим на сутки позже, Андрей Николаевич.

– Перекладывайте.

Цифру хода в приказе по отряду я переправил сам, а Огарёву объяснять ничего не стал, и он ничего не спросил. Перо в тропиках писало жирно, и старая цифра осталась стоять под вычерком. Так этот лист и пролежал в папке до самой Камрани.

Того кочегара к тому времени увели.

* * *

Два низких дыма на зюйд-весте открылись утром седьмых суток. Им там и полагалось быть: у входа в Камрань, дозором. Мы встретили их едва не праздником.

Я приказал поднять позывные артурского свода. На переднем миноносце вспухло что-то трёхфлажное. В моих таблицах такого не значилось. Разбора они не ждали: у переднего расчехлили носовое орудие.

– Свод у них свой, – сказал Одинцов виновато, точно чужой свод сочинил он сам. – Наших зимних добавлений они знать не могут.

– Андреевский до места. Семафор открытым текстом: «Отряд из Порт-Артура. Пакеты командующему».

Семафор они прочли. Флаг разглядели. И всё равно сближались по-боевому – широкой дугой, не отводя ствола. С мостика нас долго рассматривал в бинокль офицер в белом кителе не нашего покроя. Сам миноносец был крупнее «Сторожевого» раза в полтора: высокобортный, чёрный. У ватерлинии тянулась зелёная борода. Свежей краски на нём не было ни аршина.

– Ишь, бортина, – вполголоса оценил Огарёв на крыле мостика. – Дом, а не миноносец. С таким бортом в нашу зыбь у Эллиотов только чай подавать.

– Из Артура⁈ – прокричали с «дома» в рупор. – Артур же в осаде!

– Был! – ответил я. – С января снята! Газет не читаете?

Я успел бы выкурить папиросу. Потом «дом» отработал машиной, лёг нам на раковину и повёл в бухту конвоиром, не зачехляя орудия.

* * *

Камрань открылась к вечеру – просторная, как доброе озеро, вода в закатной меди, и на этой воде стоял флот. Я видел рейд Артура в лучшие его дни, но такого не видел никогда: четыре новых броненосца одного профиля, тяжёлые, в чёрной походной окраске, за ними старики, крейсера, а дальше – транспорты без счёта, плавучий город с прачечными дымами, и где-то в этом городе мычала скотина. Двадцать тысяч миль дороги стояли на якорях и пахли углём, капустой и калёным железом.

А мористее всех, наособицу, держался пароход – белый, с широкой красной полосой по борту, чистый до неправды. Госпитальный «Орёл». Из всей эскадры свежая краска была на нём одном, будто его везли сюда отдельно от войны, обернув в папиросную бумагу.

Катер бежал к флагману, а я всё оглядывался на этот белый борт.

К «Суворову» меня доставили в семь пополудни, а к адмиралу повели в девять.

Вестовой отвёл меня под ют, показал скамью у среза и сказал: «Обождите здесь». Больше со мной за два часа не заговорил никто. Мимо носили бумаги – папки, конверты, сшитые пачки под мышкой, – и носившие смотрели сквозь меня тем ровным взглядом, каким смотрят на пиллерс: стоит, не мешает, обойти можно с обеих сторон.

Пакеты я держал за пазухой, под сюртуком, где они пролежали всю дорогу от Артура. За шесть суток тропиков они отсырели от пота, и сургуч на печатях отошёл и стал мягким, как воск у нагоревшей свечи; я трогал их через ткань пальцем – все пять на месте, – и всякий раз, потрогав, чувствовал себя дураком. Кальки в них старели с каждым часом, а склянки на «Суворове» били исправно, и за эти два часа я насчитал их четыре раза.

Дважды за то же время «Суворов» поднимал сигналы мателоту, и оба раза не учебные. Первый я разбирал, шевеля губами, как гардемарин на первом экзамене, и не разобрал ничего: свод у них был свой. Во втором я без таблиц взял «неудовольствие» и позывные провинившегося – их подняли крупно и держали долго, на виду у всей эскадры, покуда на мателоте не ответили «ясно вижу» и не подняли своё, длинное и оправдательное. Своего флагман разбирать не стал. Фалы у него пошли вниз.

В девять за мной пришли.

* * *

В штабном помещении пахло сургучом и лимонной водой. За длинным столом работали трое; ближний к двери стол я узнал раньше, чем человека за ним: бумаги стопками, уголок к уголку, чернильница точно по оси прибора.

– Андрей Николаевич. – Ставров поднялся: сухое лицо выбрито до глянца, и голос комнатной, ровной температуры. – Живы. Рад.

– Аркадий Петрович. Далеко вас перевели.

– Куда приказали. Здесь много дела для человека, любящего опись. – Он выровнял и без того ровную стопку. – Вас ждут. Не задерживаю.

Рожественский принял меня стоя, посреди каюты, где всей обстановки было – стол под картами да портрет государя над ним; под подволоком гудела вентиляторная тяга. Адмирал оказался тяжелее, чем на портретах в журналах: широкая кость, серая от седины борода, взгляд из-под тяжёлых век.

– Пакеты.

Я подал оба. Толстый, прошитый, с пятью печатями, он вскрыл сам – не ножом, пальцами, с сухим треском, – выложил кальки и минуты три читал верхнюю молча. Отогнул угол второй. Третьей. Штурманскую школу Макарова я знал и всё же засмотрелся: поля от Квантуна до Шантунга, дозорные дуги, сетки квадратов – год войны лежал на столе, сведённый в линии.

– Свежесть? – спросил он, не поднимая головы.

– Кальки на первое марта. Дозорные расписания противника – на десятое. Перемены за поход приказано держать в голове и доложить на словах.

– В голове, – повторил он без выражения. Вскрыл тонкий пакет. Письмо читал дважды – я понял по глазам, которые дошли до подписи и вернулись к началу. Лицо не переменилось нигде, а вот руки: письмо он сложил вдвое, аккуратнее, чем требовала бумага, и убрал не в стол, куда легло всё остальное, а во внутренний карман сюртука.

– Сколько у Макарова в строю?

– Семь эскадренных броненосцев, «Баян», четыре крейсера первого ранга. Миноносцев тридцать один, в дальнем дозоре постоянно – восемь. Верфи Артура на ходу, док принимает броненосцы.

– В Либаве мне докладывали: Артур не выстоит до Рождества. – Он смотрел не на меня, на кальки. – На Мадагаскаре пришло известие, что он пал, и трое суток эскадра жила с этим. У Сингапура английский лоцман поздравил меня с тем, что он стоит. Кому прикажете верить, лейтенант?

– Никому, ваше превосходительство. Пришлите штурманов – пусть перечертят кальки и проверят каждую цифру.

Из-за стола с картами поднялся флагманский штурман – сивый, сутулый, с измерителем, который он так и не выпустил из пальцев за весь разговор.

– Вы не обессудьте, лейтенант. – Измеритель в его пальцах отстучал о стол короткий такт. – У этой эскадры за кормой шестнадцать тысяч миль – я их мерил, – и всю дорогу нас кормили сказками про Артур – и про павший, и про живой, на всякий вкус. По всем выкладкам, какие нам читали в пути, вашей крепости полагалось пасть ещё в декабре.

– Выкладки были верные, – согласился я.

Штурман посмотрел на меня поверх измерителя – в первый раз за разговор. Рожественский разговора им не оставил.

– Сказки проверяются дозором. – Он накрыл кальки ладонью, как накрывают выигранную взятку. – Отряд зачисляю при эскадре отдельным звеном. Стоянка при миноносцах. Сами – каждое утро к флаг-капитану. Ночи ваши испытаю делом, и раньше того при штабе о них не рассказывайте: здесь сказочников и без вас довольно. Уголь и снабжение заявите сегодня же. Макарову… – Он не договорил, повёл рукой, словно стирая лишнее слово, и закончил другим: – Идите.

* * *

Утром отряд перетянулся к миноносным бочкам, и к полудню я сидел в кают-компании «Буйного», где было тесно, как в купе, а рубахи на спинах не просыхали. Собрались с трёх или четырёх «бэшек» сразу: командиры на флагмане, у стола – молодёжь и механики. Сперва разговор шёл казённый, в четверть силы.

При штабе о наших ночах говорить было не велено. Кают-компания – не штаб; казуистика вышла артурская, но я за неё держался.

Осколок я привёз с собой – тот самый, японской выделки, с рваным клеймом, вынутый из кожуха «Сторожевого» после шаньдунского прорыва. Теперь он пошёл по рукам. Брали его двумя пальцами, на вес, и передавали дальше не сразу.

– Стало быть, крейсер бил по вам с двадцати кабельтовых? – переспросил минный офицер с «Блестящего», молодой, с облупленным носом. – Ночью? По дыму?

– По дыму и по искрам из труб. Прожектора он открыл после третьего залпа, когда мы уже легли к отмелям.

– А сети? Правду говорят, что тралите собственными сетями?

– Неправду. Сетями рыбу ловят.

– Ход? – спросил пожилой механик «Буйного», с руками в несводимой угольной черни. За весь час это был первый его вопрос.

– Шесть узлов. На седьмом трал всплывает и идёт над миной поверху.

– Шесть, – повторил он и больше ничего не прибавил.

– А под тралом сколько? – минёр с «Блестящего» подался вперёд.

– Полста саженей. Трос слушают на слух: поёт ровно – пусто, сфальшивил – зацепили.

Я говорил ещё с минуту: про буйки, про разворот на два корабля разом, широкий, чтобы не сложить трал вдвое. Стало слышно, как за переборкой шипит пар. Про буйки на океанской зыби меня не спросили. Про дно, под которое трал вешают, – тоже.

– Все вы там длинные разговоры развели, – пробурчал механик. – Вы нам про ночи, господа артурцы, а вы наши машины спросите. Двадцать тысяч миль без дока. На бумаге мне двадцать шесть узлов положено, а я командиру больше восемнадцати давать боюсь – подшипники на честном слове. Эскадренных – семь с половиной. Вот и вся наша сказка.

Семь с половиной. Я посчитал это при них и вслух.

– Тогда мой трал вам не годится, – сказал я. – Он считан под шесть. На вашем ходу он пойдёт поверху и ничего не тронет.

Механик положил ветошь на стол.

За столом ждали, что я поправлюсь. Минный офицер с «Блестящего» подался вперёд первым.

– Так углубите. Груза на трал добавьте.

– Углубим – оборвём. Трос считан под ту же шестёрку.

– А эскадре, стало быть, стать посреди моря и ждать, покуда вы протралите?

Это спросили от переборки – кто, я не разглядел. Шесть и семь с половиной не сходились ни при каком раскладе, и третьей цифры у меня для них не было. Я так и сказал, теми же словами: третьей цифры нет.

– Привезли нам шесть узлов через двадцать тысяч миль, – сказали от переборки же. – Уважили.

Молодой с облупленным носом опустил глаза в стол. Механик к ветоши не потянулся: она так и лежала, где он её оставил.

– Затем нас и прислали, – сказал я. – Чтобы вашу сказку с нашей сложить. У вас за кормой мили, у нас ночи. Порознь…

Механик вытер ладони ветошью, будто собирался здороваться заново, но ничего не сказал. Я не торопил.

На палубе, провожая, минный офицер тронул меня за рукав и показал подбородком на воду. От борта «Суворова» отваливала шлюпка под трёхцветным флагом – французский офицер в белом возвращался к своему малому крейсеру, стоявшему у входа в бухту.

– Третий раз на неделе, – сказал минёр. – Кланяется, обедает – и считает. Каждый день считает нам сутки: Париж телеграфирует ему, а Токио – Парижу. Досчитает – уйдём в Ван-Фонг, из Ван-Фонга обратно сюда. Так и стоим.

Шлюпка шла ровно, вёсла ложились чисто. Малый крейсер стоял у самой горловины бухты – там, где вчера вечером конвоир провёл нас мимо его борта, в кильватер, не зачехляя орудия. Мы шли тогда на просвет, минут двадцать, и на мостике у него стояли и смотрели.

* * *

Вечером я увидел то, на что оглядывался с первого часа. Эскадра к ночи умерла для глаза: ни огня, ни искры, город на воде стал чёрным берегом. И только «Орёл», мористее всех, зажёгся весь – якорные огни, палубное электричество, красная полоса подсвечена, точно пристань в престольный праздник. Госпиталь. Конвенция. Положено.

Я смотрел на эту гирлянду. Дозорному с моря не нужно видеть броненосцы. Достаточно видеть госпиталь.

У дежурного флаг-офицера я спросил, нельзя ли ставить «Орла» ночами в глубину бухты, за мыс.

– Госпитальное судно несёт огни по конвенции, – флаг-офицер поднял бровь. – Погасите их – и его вправе топить, как военный транспорт. Вы это предлагаете?

– Я предлагаю мыс. Между ним и морем.

– А я вам предлагаю, лейтенант, не учить эскадру международному праву. Дошли как-нибудь двадцать тысяч миль без артурских советов.

За спиной у меня кто-то сказал негромко, но внятно: «В Артуре, видать, и своей тени салютуют». Я козырнул и повернулся не через то плечо – к трапу потом вышло в обход рубки. Спина у меня до самого катера была деревянная.

У трапа меня нагнал Ставров – с папкой, в аккуратном чехле от брызг.

– Слышал про огни, – сказал он вместо прощания. – Напрасно вы так, Андрей Николаевич. Здесь не Артур. Здесь полторы сотни бумаг в сутки, и на каждой исходящий номер. Макаров вас держал за находку. Здесь на находку графы не заведено.

– Опись я уважаю, Аркадий Петрович. Сам веду.

– Ведёте, знаю. – Он поправил чехол на папке: уголок к уголку. – Оттого и говорю вам без канцелярии, по-старому знакомству: уймите ваши ночи, пока их вам не уняли. Не уймёте – вы дурно кончите.

– Учту, – сказал я. – После мая.

– Отчего же после мая?

– Примета такая.

Он посмотрел на меня внимательно, как на строку, не сходящуюся в итоге, козырнул и пошёл вниз, в свою бумажную вахту.

* * *

За мной прислали на рассвете – катер под флаг-офицером, без объяснений. Флаг-капитан ждал в телеграфной рубке, тесной от аппаратуры и от людей.

– Ваш Шанхай. – Он подал бланк, не здороваясь.

Депеша пришла кружным путём – Сайгон, французский провод, подпись консула. Свод скучнее некуда, как и учили: «Груз ушёл в четверг с полной водой, накладная на Формозу. Приказчик выехал следом, почтовым, на юг».

– Груз – пароход с длинными ящиками, – перевёл я. – Тот, что скупил в Шанхае весь кардифф. Накладная на Формозу – бумага. Полная вода – вот правда: осадка, полный груз. Приказчик – человек, покупавший в феврале тропы. Едет за своим грузом. На юг. К нам.

– Это ещё не всё. – Флаг-капитан повёл рукой на телеграфиста. – Докладывайте.

– Третьи сутки слышим чужую работу, – сказал телеграфист, не отнимая от уха головного телефона; глаза у него были красные, суточные. – Серии короткие, торопливые. С позапрошлой полуночи сила искры втрое против прежнего. Он близко, ваше высокоблагородие. Дозоры дыма не видят, а он вот. Рядом где-то. Ходит и разговаривает.

Отвечать командующий запретил, добавил флаг-капитан. «Урал» просился перебивать чужую искру – ему ответили дословно: не мешать японцам телеграфировать. Пусть говорят. Слушать полезнее.

Я стоял над бланком. Пароход с минами вышел из Шанхая на юг. Искра ходит рядом и торопится доложить. Эскадру в Камрани не прячут – про неё пишут газеты. Искра торопилась не про эскадру.

– В пакете, что я привёз, – сказал я флаг-капитану, – сроки и точки встречного выхода. Пакет лёг на стол командующего в девять пополудни. С той же полуночи ваша искра пошла втрое. Об этом на эскадре знают пять человек.

– Шестого не бывает, – сказал флаг-капитан.

– В Артуре тоже так считали. Потом пересчитали.

Он не ответил. В рубке пахло озоном и горячим лаком. Аппарат молчал. И в это молчание чужая станция за горизонтом отстучала ещё серию – короткую, деловитую, как расписка в получении.

Я вышел на ют. Из-за мыса поднимался рассвет. Зыбь шла от океана – длинная, глаженая. Белый «Орёл» покачивал на ней последними ночными огнями. Всеми сразу.

Сроки и точки, что я привёз, были теперь не только наши. К ним шли с двух сторон.

До мая оставалось три недели с небольшим.

Глава 6
Всех калибров и возрастов

Экзамен назначили на вторую же ночь: флаг-капитан выразился коротко – командующий ждать не любит. К моему «Сторожевому» приписали «Блестящего» и «Бодрого», а Огарёв с Вельским остались нести внутреннюю линию у транспортов.

День ушёл на своды. Я собрал сигнальщиков с обеих «бэшек» у нас на юте, и мой квартирмейстер два часа гонял их по зимним добавлениям: короткий разговор фонарём в четверть силы, теневые позывные, «молчаливые» повороты по счёту времени. Балтийцы записывали быстро и через слово оглядывались на своего командира.

Квартирмейстер поставил фонарь на банку, накрыл бескозыркой и сдвинул её на палец, так что из-под края выползло серое пятно с ладонь величиной, – и сказал, что вот это и есть весь ночной разговор, другого не будет и не бывает. Рыжий сигнальщик с «Бодрого» прочитал первым, уверенно и неверно: принял двойное мигание за букву, тогда как это была наша артурская пауза, которой в их своде отродясь не значилось. Квартирмейстер поправлять словом не стал – просто повторил. Тот прочитал снова и снова не попал. На четвёртый раз попал.

– Ещё двадцать раз. – Квартирмейстер забрал бескозырку. – Потом с закрытыми глазами.

Балтийцы решили, что это шутка, и записали.

Командир «Блестящего», плотный капитан второго ранга с голосом соборного дьякона, слушал всё это, стоя позади своих людей и заложив палец в свод сигналов на нужном месте:

– У нас за такие фокусы снимают с вахты. Огни положены уставом.

– Устав писали для мира. – Я подвинул к нему фонарь под бескозыркой. – Ваш кильватерный японец прочитает раньше вашего мателота.

Он подумал. Палец из книги не вынул.

– Складно. – Бас его отдался на юте. – Только вы мне ответьте на одно, ваше благородие: ночью на мостике «Блестящего» кто стоять будет?

– Не я.

– И я так думаю. – Он обвёл глазами ют, сигнальщиков, фонарь под бескозыркой. – Стоять буду я. И если мы в темноте без огней навалимся на «Бодрого» – а мы навалимся, у меня рулевые третью неделю не спят по-человечески, – то с вахты снимут меня, а не вас. У вас схема. У меня корабль и команда.

– Приказ будет письменный.

– Так я и не отказываюсь. – Он закрыл свод и сунул под мышку. – Исполню. Вы только не путайте, ваше благородие: исполню по субординации, а не потому, что вы меня убедили.

Он пошёл к трапу – прямой, широкий, со сводом под мышкой – и там приложил руку к козырьку: флагу, не мне. Квартирмейстер снял с фонаря бескозырку, надел и велел балтийцам повторить с первого.

Вечером мы вышли.

* * *

Ночь была безлунная, с низкой облачностью. Я развёл звено веером на видимость тени. Учил держать дым ниже горизонта: кочегарам – не шуровать на перекладке, механикам – гнать пар ровно. Учил ждать.

На «Бодром» шуранули не вовремя, и из второй трубы вышел бурый ком. Повисел над водой минуту, потом сел.

Я послал два коротких, с «Бодрого» ответили: «Вижу». Больше не шуровали.

«Бодрый» по привычке зажёг кильватерный огонь. Сняли через полминуты. Я не тронул фонаря.

К двум часам я велел «потерять» «Блестящего». Отвернул звено на два румба и замолчал.

Тень справа истаяла. Стало пусто. Одинцов взял время.

Десять минут. Ничего.

Он искал, как учили: фонарь в четверть силы, теневой позывной, дважды коротко, с паузой. Отвечать я запретил. Гаврилов держал руль, Одинцов считал.

На пятнадцатой минуте позывной пропал.

– Бросил, – сказал Одинцов.

Он не бросил.

Через пять минут «Блестящий» встал на раковине – точно в своей воде, и ход держал наш. Окликнул он только потом, тем самым позывным, в четверть силы, вежливо, как ученик.

Я послал ему одно слово: «Верно».

Он ответил. Длинно.

Квартирмейстер читал вслух, по слову, и между словами была темнота:

– «Вы отвернули по счёту времени. Двадцать минут – два румба».

Мазок света под чужим козырьком не спешил.

– «Я вас нашёл вашей же арифметикой, ваше благородие».

Пауза. И ещё:

– «Так и японец посчитает».

Огонёк погас.

К четырём утра оба балтийца ходили тёмными и тихими.

На рассвете мы вернулись к эскадре, и сигнальные фалы «Суворова» были пусты. Час пусты. Два часа пусты.

– Не понимаю, – сказал командир «Блестящего», в третий раз оглядев флагман в бинокль. – За всякую мелочь – сигнал с неудовольствием. А тут – ничего. Совсем.

– Привыкайте, – сказал я.

* * *

Макаров, отпуская меня в этот поход, сказал у трапа: в чужом штабе не воюйте, пусть читает.

Французы тем временем вежливо выжимали эскадру из Камрани, и она снималась и вставала бухтой дальше, как ярмарка, которую гонят с площади на площадь; в Ван-Фонге я каждое утро отвозил в штаб короткий рапорт о ночной работе завесы, писанный скучным почерком ведомости, и с ним – кальку.

На пятое утро дежурный флаг-офицер, мичман с обгоревшим носом, принял папку двумя пальцами и, не раскрывая, положил её на стопку таких же.

– Входящий номер?

– Номера нет.

– Тогда это не бумага. – Он не грубил, он был занят. – Это ляжет сюда. – Он показал подбородком на стопку. – Тут с марта лежит.

Спорить я не стал. Уехал и написал шестой.

Папку возвращали к вечеру катером, всегда молча. На шестое утро я взялся за тесёмки и остановился: узел был не мой.

Я развернул кальку и поднёс к иллюминатору. По дугам шли точечные наколы измерителя – редкие, ровные, на каждой дуге, до последней.

Кто – я не знал. Спрашивать было не у кого.

Рапортов набралось семь. На восьмой день меня позвали.

На большом штабном столе кальки легли рядом с картой похода: охранение эскадры на переходе, расписанное по науке нашей артурской ночи. Миноносцы – не при броненосцах, где они слепнут в чужой тени и глохнут в чужом дыму, а вынесенной завесой навстречу темноте, тремя сменами: одна работает, одна отдыхает, одна стоит в готовности как резерв. При каждой смене – крейсер-поводырь, который собирает её звенья голосом теневых позывных. И отдельной строкой: госпитальные суда с их конвенционными огнями на тёмное время отпускать за горизонт, к утру подтягивать – конвенция предписывает им светиться, но нигде не сказано, что светиться они обязаны посреди эскадры.

Возражали двое, и по-разному.

– Мои командиры – не гардемарины, чтобы их переучивал лейтенант, – сказал начальник миноносцев эскадры – капитан второго ранга, лицо высушено всеми широтами похода. – Они привели корабли с Балтики. Без завес и поводырей.

– Привели, – согласился я. – И «Блестящий» с «Бодрым» за одну ночь взяли всё, что я мог им дать. Не потому, что я учил. Потому, что они умеют. Я предлагаю переставить корабли. Люди останутся при своей выучке.

– В походной описи, – Ставров говорил негромко и раскладывал слова, как бумаги, уголок к уголку, – миноносцы расписаны по отрядам. Ваша схема означает переписать поход. Каждое перестроение – это уголь, сигналы, риск столкновений и новые ведомости. Кто понесёт ответственность за то, чего ваша завеса не поймает?

– Я.

– Это слово, – сказал Ставров. – А я спрашиваю про подпись.

Флагманский штурман, не поднимая головы от кальки, постучал измерителем по разложенным листам:

– Дуги у него считаны верно. Я проверил все. При такой завесе ночная атака упирается в миноносцы за восемь миль до броненосцев. При нынешнем ордере – в броненосцы.

– Подпись будет, – сказал я. – На схеме, если её примут. Под каждой дугой отдельно.

Штабное помещение молчало; где-то в корме звякала посуда буфетной, сквозь открытый иллюминатор несло с берега зеленью и гнилью – Ван-Фонг стоял у самого борта, – и жара была такая, что сургуч на пакетах в шкафу, должно быть, размягчался сам собой, без свечки. Рожественский всё это время стоял у карты спиной к нам и ни разу не перебил. Потом повернулся.

– Завесу принять. Смен – две. – Он посмотрел на меня. – Третья смена – это люди и уголь, которых у меня нет. Госпитали останутся при эскадре. Всё.

– Ваше превосходительство, без третьей смены завеса после первого же ночного боя останется без резерва. Дыра.

– Дыра, – повторил он. – Запишите в журнал: докладывал, предупреждал. Когда дыра выстрелит – спрошу с себя. До тех пор – с вас.

– Есть. Две смены, – отозвался начальник миноносцев. Смотрел он при этом мимо командующего, на меня, и взгляд обещал: каждая царапина на его кораблях будет отныне записана на мой счёт.

А вечером на «Сторожевой» доставили пакет: копию схемы, заверенную штабом, с угольными ведомостями на обе смены. Внизу последнего листа, под чертой, стояла пометка – почерк ровный, буква к букве, без единой помарки: «Ответственность за действие и бездействие завесы – на предложившем. Внесено в опись похода. Ст.»

* * *

Двадцать четвёртого апреля, в воскресенье, была Красная горка.

На юте с утра поставили аналой и вынесли образ; иеромонах с «Суворова» объезжал эскадру катером по расписанию, точно угольщик, и до миноносцев добрался к восьми, охрипший уже на третьем корабле. Команда стояла в чистых рубахах. Комендор с носового, оглохший на правое ухо ещё в январе, крестился на полтакта позже всех – по чужим рукам; никто не ухмыльнулся. Пели вразнобой, но старательно; тенор Гаврилова вёл, как вёл он руль – ровно и без украшений.

Я отстоял службу вместе с командой, а после сел в каюте писать. Лист лучшей бумаги я ещё в Шанхае выменял у баталёра на английский перочинный нож; чернила на жаре густели, как смола, и я писал карандашом, твёрдым, чтобы не размазать.

«Вера Алексеевна. Нынче тот день, который Вы записали. Я его не потерял – я его занял, как занимают деньги: под проценты. Отдавать буду по возвращении, и чем дольше хожу, тем больше набежит. Судовой батюшка отслужил утром; я стоял и считал мили – грехи подождут. Выходит меньше, чем нам обоим кажется по ночам».

Написать я хотел ещё одно: что схему приняли, урезав на треть, и что дыра шириной в смену записана теперь на меня.

Карандаш вывел «Я расписался за» и остановился.

Лист был один. Твёрдый карандаш не берёт ни резинка, ни хлебный мякиш, только скоблить, – а по скоблёному ей писать я не стал бы.

Я положил карандаш поперёк листа и повернул лист другим краем к себе.

За переборкой в кубрике кто-то вполголоса дотягивал то, что пели утром, – для себя одного, и слов было не разобрать, только ход мелодии, ровный и неспешный, будто у человека впереди было сколько угодно времени.

Потом я поднял карандаш с листа и дописал начатую строку до конца: что расписался за терпение, которому здешняя вода меня выучила и которого во мне отродясь не было. Ниже приписал, что батюшке, если станет пенять ей на жениха, променявшего Красную горку на казённое море, дозволяется отвечать одним словом: служба.

Письмо ушло вечером с французским пакетботом на Сайгон, а оттуда – как повезёт: почта отсюда ходила кружная, в четыре пересадки.

* * *

Двадцать шестого с зюйд-веста поднялись дымы – много, гуще, чем ждали, и на одну длинную минуту вся эскадра смотрела туда молча. Потом с «Суворова» отработал опознавательный – новым, сведённым сводом, – и с горизонта ответили правильно.

Шёл Небогатов.

Впереди – «Николай», старый броненосец с высоким штевнем; за ним гуськом три маленьких броненосца береговой обороны, аккуратные, как игрушки из точёного дерева, осевшие от угольного перегруза так, что броневой пояс сидел в воде по самую кромку, следом «Мономах» – крейсер старше меня годами, – и хвост транспортов. Замыкала строй «Кострома», белая, с красной полосой по борту.

– Всех калибров и возрастов, – сказал Одинцов тихо, забыв опустить бинокль. – Это же надо было довести.

– Довели же.

Лобов стоял тут же, у лееров, и смотрел мимо броненосцев, на одного «Мономаха».

– Мы с ним в Нагасаки борт о борт зимовали, ваше благородие, – сказал он наконец. – В девяносто пятом. Я на «Азове», он рядом. Старик уже тогда был. А поди ж ты – дошёл. Через три океана, на своих машинах.

– Стало быть, и мы дойдём.

– Стало быть, так, – согласился Лобов, сморкаясь дольше обычного, и трап под ним зазвенел до самой машины.

Эскадра встречала их работой: сигналы, места в ордере, угольные ведомости. Но когда «Николай» проходил вдоль линии, на «Буйном» кто-то первым закричал «ура», и покатилось по всем палубам, нестройно, вразнобой, – и я орал со всеми, сорвав горло.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю