444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 3 (СИ) » Текст книги (страница 8)
Лейтенант. Том 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Лейтенант. Том 3 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14
Твердая земля

Твёрдая земля напомнила о себе в последний день мая – человеком.

Подполковника с сухопутной пылью на сапогах я увидел на «Петропавловске» в приёмной у Макарова – и не сразу понял, что меня в нём зацепило. Потом понял: пыль. Настоящая, рыжая, маньчжурская пыль на сапогах и на фуражке, за тысячу вёрст от ближайшей сухой дороги. Человек вёз её с собой, как документ.

Порученец от Линевича добирался к флоту двенадцать суток: поездом до Харбина – с двумя стоянками из-за подорванного пути, – дальше на юг с воинскими эшелонами, последние вёрсты до Артура – верхом при казачьем разъезде. Обо всём этом он говорил скороговоркой, как о погоде. Макаров принял его при карте и позвал троих: флаг-капитана, Рожественского и меня. Зачем меня – не объяснил.

В приёмной он сидел прямо, не касаясь спинки, и на качку – лёгкую, внутреннюю, рейдовую – реагировал всем корпусом, как на обстрел. Моряки, проходя, косились сочувственно: человек с той войны.

– Сыпингай держим прочно, ваше превосходительство. Армия окопалась, резервы подходят, японец выдохся – после Мукдена он на большой шаг не способен, это видно по всему. Но и мы шага не сделаем до осени: снабжение – одна колея, пополнения сырые. Командующий велел передать на словах, простыми словами… – подполковник на мгновение смутился и передал, видимо, дословно: – На суше конца не видно. Кончайте на воде, Степан Осипович. Вся Россия теперь смотрит на вашу воду.

Он вёл ладонью по карте – по жёлтой суше, где стояли, вцепившись друг в друга, полумиллионные армии, – и моряки вокруг стола смотрели на эту ладонь не отрываясь. Подполковник рассказал, между прочим, что под Сыпингаем солдаты по обе стороны фронта косят один и тот же луг – по очереди, не стреляя: сено нужно всем. Никто за столом не улыбнулся.

Спрашивали его жадно. Флаг-капитан – о снарядном голоде: правда ли, что батареи считают выстрелы поштучно.

– Считают, – сказал подполковник. – И до Мукдена считали. Теперь подвезли, стало легче. Только по той же колее, по которой идут снаряды, увозят раненых, и разъехаться им негде.

Спросили про сырые пополнения: много ли толку от людей, которых учат в эшелоне.

– Стреляют плохо, – сказал он. – Патронов на выучку не дают, дают на дело. Зато роют с первой ночи, без всякой науки: ложится и роет.

Спросили – уже не по делу, – чем дышит солдат на четырнадцатом месяце.

Подполковник подумал дольше, чем над снарядами.

– Чаем, – сказал он. – Письмом. Тем, что сосед жив. Больше ничем. Газеты к нам приходят такие же старые, как к вам.

Спросил и я.

– До осени вам не сдвинуться, – сказал я. – Одна колея, и та кормит весь фронт; пока накопите на большой шаг, накопит и он.

Подполковник ответил не сразу. Он снял ладонь с карты и оставил её на весу.

– Не сдвинемся, – согласился он. – Всё так и есть.

Я попробовал сравнять счёт.

– У нас тоже платят, – сказал я. – И мы хороним. Только не в землю, а в воду. Оттуда не поднимешь.

Подполковник не стал спорить.

– Виноват, – сказал он. – Я не в укор.

И повёл ладонь дальше по жёлтому – к своей колее, к своим резервам, тем же ровным голосом, что и до меня. Через минуту, объясняя что-то флаг-капитану, он сказал: «у вас тут, на воде, чисто». Ещё через сколько-то сказал это второй раз и сам не услышал.

Флаг-капитан на второй раз глянул на меня. Я разглядывал карту.

Макаров посмотрел на меня и не сказал ничего.

Потом подполковник спросил сам, единственный раз, и вопрос был не штабной: правда ли, что Того теперь обязан прийти. Ему ответил Рожественский – коротко, как отрезал: «Правда. Затем и собрались».

Ещё в середине доклада, между делом, Макаров подвинул через стол свёрток для Линевича – без церемоний: цейсовский бинокль из личных, «командующему от командующего, на счастье». Подполковник принял свёрток и до конца разговора держал его на коленях обеими руками.

– Передайте командующему, – сказал Макаров, – что флот своё слово скажет до осени. Полагаю – много раньше.

Подполковник уехал в тот же вечер, увозя маньчжурскую пыль обратно. Мне запомнилась его спина у трапа: он спускался в катер осторожно, по-сухопутному, не доверяя воде ни на вершок.

* * *

Почта пришла через Артур на другой день – первая большая почта с зимы: мешки писем, посылки, перевязанные бечёвкой пачки газет.

Мешки делили по кораблям при общем молчаливом нетерпении, какого не бывает и при делёже призовых; Лобов принёс мою долю торжественно, на вытянутых руках, и удалился с тактом старого камердинера.

От Веры было письмо на шести листах, и я читал его дважды: первый раз – залпом, второй – как лоцию, по строчке.

Госпиталь переезжал из землянок обратно в отстроенный корпус; в городе открылась гимназия, а на Морской крутят синематограф; на Пушкинской зацвели уцелевшие липы – те, что год простояли в санитарных повязках из рогожи, их так и звали «ранеными», – и под ними, писала Вера, гуляют так, будто никакой войны нет, – «и я, Андрей Николаевич, вдруг увидела, что не могу на них сердиться: пусть гуляют». Про раненых – скупо и точно, по-сестрински: столько-то, таких-то, «тяжёлых теперь везут с суши, морских почти нет – и по этому одному я знаю о ваших делах больше, чем пишут газеты». Отдельным абзацем, со всей серьёзностью, сообщалось, что в шестой палате поселился кот, наглый и рыжий, что выздоравливающие назвали его Тралом – «в честь вашего ведомства», – и что Трал этот успел стянуть у старшего врача полкотлеты, чем окончательно утвердился в штате. В конце, после подписи, стояла приписка мелко: «Кольцо ваше ношу на шнурке под платьем – на пальце нельзя, старшая сестра бранится. Пусть его. Шнурок надёжнее».

Письмо я сложил по её сгибам и до вечера носил в нагрудном кармане.

Я отвечал вечером, при лампе, и писал ей о дивизионе то, чего не написал бы в рапорте: про тетрадь с чайными кругами, про кока и сгущённое молоко, про то, как дьякон скучает по строю. Про Трала я просил передать, что ведомство гордится тёзкой и жалует ему довольствие: полкотлеты в сутки, сверх стянутого. Ещё написал – и долго думал, писать ли, – что дивизион мой на сегодня самое живое из всего, что я в жизни строил, и что людей в нём я знаю теперь по шагам на трапе.

Конверт ушёл с обратной почтой на артурском пароходике, вместе с сотнями таких же.

* * *

С газетами вышло сложнее.

Газет пришло больше, чем писем, – российских, месячной и двухмесячной давности, и расхватали их быстрее посылок.

Пачки были старые – январь, февраль, март: пока они плыли и ехали, новости в них скисли в историю. Листы были захватаны до ветхости ещё в дороге: почта шла через десятки рук, и каждая пара рук оставляла на этих серых страницах свой след – загнутый угол, махорочную труху, чей-то ноготь, жирно подчеркнувший строку. Но на баке их читали так, будто всё случилось вчера, – вслух, по складам, сгрудившись вокруг грамотного комендора: Петербург, девятое января, стачки, Путиловский. Комендор читал ровно, как читают святцы, и слушали его так же.

Читал он то, что было напечатано, а напечатано было казённое: прискорбные события, толпа, беспорядки, приняты меры к восстановлению порядка.

– Погоди, – сказал кто-то из круга. – Перечитай то место. Там про то есть – стреляли или нет?

Комендор вернулся и повёл пальцем по столбцу сверху вниз, шевеля губами, не пропуская ни строки; дошёл до низа, перевернул лист, поискал на обороте. Поискал ещё раз.

– Нету, – сказал он. – Меры приняты. А стреляли – не сказано.

Круг помолчал.

Я шёл по палубе по своему делу и застрял за спинами, не обнаруживая себя. На этом баке я был единственный, кто знал ответ. Я постоял, пока комендор искал в третий раз, и пошёл дальше.

В кают-компании «Сторожевого» газетный лист лёг на стол между чайниками. Никто его не брал. Он лежал развёрнутый, серый до ветхости, и чайный круг медленно расползался по нему поперёк столбца.

Молодой минный офицер, из последнего выпуска, придвинул лист к себе за угол и нашёл то место – про меры.

– Как же так, – сказал он. – Мы тут, а они там…

Он не докончил. Огарёв на него не смотрел.

– Кто «они»? – спросил Огарёв, не отрываясь от стакана.

– Те, которые вышли. К Зимнему.

– А ты бы вышел?

Минный офицер посмотрел в свой стакан, потом на Огарёва, потом опять в стакан.

– Не знаю, – сказал он.

– Вот и они не знали. – Огарёв допил, поставил стакан и отодвинул его от себя на два вершка. – Они там – потому что податься некуда. Ты тут – потому что присягал. Кончим здесь – разберёмся и там, а вперемешку не выйдет ни того ни другого.

– А если там не станут ждать, пока мы кончим?

– Значит, не станут.

Минный офицер покраснел до воротника и до конца чая просидел, отвернувшись к иллюминатору. Но, уходя, лист он не забрал – подвинул обратно на середину стола, к чайникам.

Лобов, собирая посуду, добавил своё, тихо и ни к кому: у него в Питере свояк на Путиловском, и по свояку он знает, что «люди не с жиру шумят».

Один требовал газеты изъять «до конца кампании», и требовал громко; другой махнул рукой: старьё, через неделю сами на цигарки пустят.

До ночных дозоров оставалось четыре часа, вопрос закрывался одной строкой в тетради – и тетрадь я открыл. Строка складывалась сама, гладкая и казённая: печатные издания, полученные с почтой, сдать вахтенным начальникам к такому-то часу. Я обмакнул перо и держал его над листом.

Начальник миноносцев в это время говорил не со мной. Он сказал флаг-офицеру, коротко и тяжело, поверх моего плеча:

– Изымете бумагу – останутся слухи. Слухи хуже.

Мне он этого не говорил.

Перо обсохло. Я закрыл тетрадь: строка в ней осталась чистая.

* * *

На «Сторожевом» вечером подсел на бак – не начальником, покурить – и послушал. Спорили не о царе и не о стачках. Спорили о земле.

– Три десятины на четыре двора, – говорил кто-то в темноте, ровно, как читают опись. – Отец пишет: межу перепахали. Был суд. Суд сказал – по старому.

– А по старому это сколько?

– Три десятины. На четыре двора.

– Земля-то есть, – сказал другой. – Она вон, за Харбином, пустая лежит. Мы за неё который год воюем.

– Туда ехать – год.

– А сюда мы за сколько доехали?

Никто не ответил. Кто-то засмеялся коротко и оборвал сам себя.

Потом перешли на получку. Считали вслух, загибая пальцы: сколько выходит на бумаге и сколько доходит на руки после вычетов. «После войны» звучало через два слова на третье – как «после Пасхи» в посту. Комендор с перевязанной когда-то кистью – тот самый, с «Бодрого», его перевели к нам с пополнением – читал приятелям письмо от сестры из Иванова и на самом важном месте прятал лист в карман.

– А вы что скажете, ваше высокоблагородие? – спросил комендор, не смутившись. – Вы у нас который год всё наперёд знаете.

– Наперёд не знаю, – сказал я честно. – Знаю одно: чем мы тут кончим, тем там начнут. Домой вернётся не тот флот, который уходил, – его слушать будут иначе. Вот и весь мой прогноз, братцы.

Они замолчали.

Я ждал, что переспросят, – не переспросили. Комендор покатал в пальцах цигарку, так и не закурил и сунул её за ухо.

Потом боцман, выждав сколько положено, поднялся и разогнал круг: «Побалакали – и будя. Второй смене – через час на дугу». И люди пошли по местам с видимым облегчением.

Я ушёл с бака, унося своё всегдашнее: знание, которое годилось только в работу. Работа стояла на рейде в три смены.

* * *

Сводка пришла второго июня, с вечерним телеграфом из Чифу. Ночью её подтвердил перехват. Чужая искра, молчавшая три недели, заговорила разом на десяти голосах. Красноглазый телеграфист «Суворова» принимал этот хор и определил его по-своему. Определение пошло по флоту раньше официальной сводки: «Раскудахтались – стало быть, снялись с насеста».

Того зашевелился.

Каботажники видели главные силы на выходе из Мозампо. Считали за тридцать вымпелов, с угольщиками. За сутки до того замолчал весь японский каботаж от Фузана до Симоносеки. Транспорты его армии встали в портах, как вкопанные: море на время боя ему было нужно пустым. Чифуская сводка кончалась фразой консула, скучной по форме и оглушительной по сути: «Фрахты на север не берёт никто ни за какие деньги».

На внешний рейд флот перетянулся за одну вахту. Утра не ждали.

Темно, чужие якоря под бортом. Счёт саженей – голосом с бака, на весь рейд.

– Малый вперёд. Так держать.

Лязгнула цепь. Лебёдка взяла втугую. Кто-то выругался – коротко и по делу. Броненосец прошёл в кабельтове, показал корму, ушёл в черноту.

Расписание не сходилось. «Блестящий» стоял в ремонте, дуга его оставалась пустой. Закрыть было нечем, кроме огарёвской смены.

– На «Смелый»: принять дугу «Блестящего». Сниматься немедля.

Фонарь заморгал. «Смелый» ответил уставным – без единого слова от себя. Огарёв сдал вахту три часа назад. Вставать ему теперь опять. Я это знал. Двинул.

– Отдать якорь.

* * *

Совет собрался в час пополуночи и был короток по-макаровски. Помню сводку в его руке и одну фразу, сказанную между делом:

– Ну вот и он.

Никто не переспросил, кто «он».

Решения уложились в четверть часа. Флоту – пары держать с вечера. Стоянку сменить на внешний рейд, тесноты не держать: Артур девятьсот четвёртого. Разведочной завесе – выдвинуться на сто миль. Моему дивизиону – с этой ночи дозоры боевыми: мины в аппаратах, три смены, никаких учебных условностей. Место боя не решали – не сегодня; но я видел, как Макаров и Рожественский, не сговариваясь, посмотрели на одну и ту же точку карты – мористее Эллиотов, за банками, где году назад никто не поставил бы русский флот и куда теперь Того предстояло идти самому.

Мой дивизион в этих пунктах значился третьим, и, слушая, я уже расписывал в голове: какую смену куда, сколько мин, кого на связь с разведочной завесой. Начальник миноносцев, сидевший рядом, делал в своей тетради те же пометки – мы сверились глазами и, не сговариваясь, убрали карандаши одновременно.

С «Петропавловска» я уходил последним катером. Ночь стояла тихая, парная; на рейде, невидимые, работали три мои смены.

Дозоры я в ту ночь проверил все. Опросил фонарём смену за сменой. Ответы приходили короткие и правильные: дивизион тоже слышал сводку и тоже не спал. На «Громком» начальник миноносцев отозвался последним – ответил по форме и тут же запросил расписание смен на сутки вперёд, хотя получил его вечером. С «Камчатки» отбил дьякон, вне своего окна связи: «Блестящий» выйдет из ремонта через двое суток – просил вписать его в третью смену заранее. Я ответил, что впишу, но за срок не ручаюсь: расписание здесь составляла не наша сторона. Спать я не ложился: не спалось не от тревоги – от собранности, знакомой, артурской, которую я не чувствовал с генеральной ночи.

За кормой, на востоке, небо начинало сереть. Где-то там, в трёхстах милях, серело оно и над тридцатью вымпелами – их вёл к нам человек, который год выигрывал эту войну у всех.

У всех, кроме нас. Исправлять это он шёл сам.

Глава 15
Последняя попытка

«Блестящий» вышел из ремонта четвёртого июня, за два часа до заката, – и «Камчатка» провожала его, как провожают из дома выросшего сына: всей командой у борта, с напутственными криками мастеровых. Мастеровые оставили о себе память и внутри: на переборке его кают-компании, рассказывали, красовалась медная табличка кустарной работы – «Чинен с любовью. Плавучая мастерская „Камчатка“, июнь 1905 года».

Дьякон обошёл дивизион малым ходом, показывая себя: новая стеньга, свежая обшивка, заново выправленная площадка носового орудия. Шесть новых имён значились в списках его команды вместо шести ушедших за борт у той дыры – пополнение он принял ещё у мастерской и, говорили, три вечера подряд читал новикам вслух из дивизионной тетради. На «Сторожевом» он застопорил машину и прокричал в рупор – бас его за месяц у мастерской не только не сел, но, кажется, отъелся:

– Успел, Андрей Николаевич?

– Успели, – ответил я в рупор. – Похоже, к самому сроку. Становитесь в строй, командир: ваша смена сегодня в деле.

За ужином в кают-компании было шумно ровно настолько, чтобы не было слышно тишины. Огарёв рассказывал случай из мичманской юности – рассказывал в четвёртый раз за год, и все четыре раза случай кончался по-разному. Слушали в четвёртый раз.

Срок стоял в воздухе с полудня. Разведочная завеса с утра дважды доносила о дымах на зюйд-осте; к вечеру дымы умножились и легли широкой дугой, охватывающей Эллиоты с моря. Того подходил – но подходил не весь: главные силы, по прокладке штурманов, держались за сто миль, а к нам катилась его лёгкая свора.

Команды ужинали засветло, горячим, с двойным чаем; на юте «Сторожевого» Сизов при последнем свете перебирал приборы своих аппаратов. Лобов обходил корабль со своей вечной суконкой и надраивал всё медное подряд, как перед смотром; на замечание боцмана, что к бою медь без надобности, ответил, не оборачиваясь: «Зато утром будет видна. Утро – оно чьё-то будет».

Диспозицию на ночь мы с начальником миноносцев и Огарёвым расписали засветло: три смены в три дуги, «Баян» и два крейсера – поддержкой за завесой, флот – на внешнем рейде под парами, без единого огня. Госпитали – в глубину, за острова, со всеми их конвенционными гирляндами; «Орёл» с «Костромой» уходили туда засветло, и вся эскадра, не сговариваясь, смотрела вслед их белым бортам дольше, чем требовало дело.

– Как в январе, – сказал начальник миноносцев, оглядывая с мостика темнеющий рейд. Он воевал здесь зимнюю кампанию с её ночными щупами и знал, о чём говорит. – Только тогда нас было двенадцать старых, а теперь – вон сколько и каких.

– Тогда справились двенадцатью.

– То-то и оно. – Он улыбнулся во всю ширину; за год я такого за ним не помнил. – А нынче и подавно грех.

* * *

Луна в ту ночь встала полная, бесстыжая – худшая из ночей для минной атаки.

Они пришли в первом часу. Волнами, как мы и считали.

Первую волну завеса съела на дальней дуге, даже не разбудив эскадру. Четыре тени сунулись, получили, отвернули. Одна ушла с пожаром. Доклады легли на стол один за другим – по строке каждый.

Вторая пошла умнее. Широким веером. Интервалы разнесены – не охватишь одним звеном. Она выдавливала наши дуги к флангам, вежливо, без сцепки. Смена Огарёва вязала её манёвром, смена дьякона – только что из ремонта, злая, – резала фланг. И тут подал голос Одинцов, сидевший на пеленгах:

– Ваше высокоблагородие! За веером, на створах – малые хода! Двое… трое! Стопорят машины – интервалами!

Одинцов мог не договаривать. Эти запинки – стоп, минута, ход – мы оба слышали у Ван-Фонга.

Стоп – минута – ход. Пока миноносные волны выдавливали завесу и собирали на себя наше внимание, позади них, на выходных створах рейда, тихо и деловито работали заградители: Того запирал нам дверь, из которой завтра предстояло выходить его встречать. Атака была шумом. Мины были делом.

До створов смене было мили три чистой воды, и всю эту воду ей предстояло пройти полным – то есть с буруном по клюз, с искрой из труб, под луной, которая с полуночи стояла над рейдом ровно и светила на обе стороны. Стоп – минута – ход можно отбить и нарочно, затем только, чтобы мы сняли звено с веера и погнали его туда, где нас ждут. Я взял на это один такт. Одинцов ждал, и карандаш у него в руке стоял на месте.

– Смене начальника миноносцев – створы. Полным. Бить заградителей, волну – пропустить: её съедят Огарёв с крейсерами.

Зюйд-вест, обещанный штурманами, к полуночи дотянулся и до нас – бил в мокрую скулу, срывал верхушки волн; чай, принесённый мне с вечера, так и остыл в стакане на нактоузе: за два боя к нему не нашлось минуты.

* * *

Дальше ночь разошлась на два боя.

За кормой – смена Огарёва с «Баяном». Отсветы за островами вставали и гасли; по ним я считал чужие отходы. Веер редел.

Впереди – створы. Смена начальника миноносцев шла на заградителей полным ходом. Луна выдала её на первой миле. Четыре буруна, белых, как мел. Все четыре я видел с мостика. С той стороны их увидели раньше.

Первым дотянулся «Блестящий». Месяц назад он собою закрывал ту дыру – теперь вышел из ремонта прямо в скулу головному заградителю. Три кабельтова. Беглый. Дьяконский бас в рупор было слышно, наверное, и в Мозампо. Заградитель не досеял ряд – покатился к отмели, волоча огонь. Один. Оставался второй.

Второго прижал «Громкий». Прижал – и получил. Два снаряда в полубак. Звон железа через воду. Крик – короткий, будто заткнули.

Дальше я не видел ничего. Отсветы. Полосы по воде. Чужая корма, вспухшая огнём. Вспышка. Пауза. Вспышка. Я считал вспышки и ждал рупора.

Рупор молчал. Дольше, чем нужно.

Рупорный голос начальника миноносцев я слышал через воду сам – он командовал смене отход и сбор, и к третьей фразе голос сел, а к пятой выправился злостью. Доклад пришёл ровный, по всей форме, только с паузами не там, где положено дышать:

– Заградитель выброшен на отмель… горит. Створ чист до половины… «Громкий» боеспособен. Раненых трое… в том числе… – пауза, и дальше со злостью на собственную слабость: – В том числе командир смены. Осколок в бедро. С мостика не сойду, не дождутся.

Счёт я сложил про себя. Створ – наполовину. «Громкий» – на ходу. Командир смены – на ногах, злостью. Силуэтов на сборе – четыре. Все четыре.

Смена Огарёва к трём часам дожала веер: тот огрызнулся напоследок торпедами с предельной дистанции – следы их прошли ничьей водой, никого не задев, – и стёк на зюйд.

Третьей волны не было. К четырём утра море вокруг Эллиотов опустело; заградитель на отмели выгорел носом, осел и дымил до рассвета.

* * *

Утро подвело итог.

Заградитель – корма его так и не занялась – дал главное: пленных. Их было одиннадцать – обгорелых, мокрых, замотанных в наши одеяла; фельдшер перевязывал их в лазарете «Камчатки», в том же отсеке, где лежали наши.

Кочегары оказались китайцы с Пудуна, нанятые в Шанхае «на угольные перевозки», и старший у них был жилистый седой старик с руками, до локтя исписанными угольными шрамами, – такими руками берут лопату. Он лежал третьим от переборки, между нашим комендором с обожжённой спиной и своим же кочегаром, которому фельдшер только что срезал с ноги остатки штанины, и смотрел в подволок. Переводчик присел к его койке на корточки; я стал в ногах, потому что стула в отсеке не было, а если бы и был, я бы в этом отсеке не сел.

Первые полчаса старик отдавал нам одни числа: сколько угля брали в Мозампо, сколько платили, за сколько нанимались, – числа он помнил все, до последнего доллара, и выговаривал их ровно и зло.

– Втрое против берегового обещали, а за месяц не заплатили ни разу. Говорят: после дела.

Он сказал это «после дела» так, что мне не понадобился переводчик, – а я стоял в ногах его койки ровно затем, чтобы предложить ему то же самое: скажи сейчас, получишь после – после дела, после войны, когда-нибудь. Обещал я, положим, по конвенции; только конвенция в этом отсеке не лежала, а лежал он, и своего у меня для него не было ничего, кроме одеяла, в которое его завернули.

Я спросил про того, кто их нанимал и кто вёл у них всё минное хозяйство, – и старик отвернул лицо к переборке. Так мы простояли минуты три; фельдшер за спиной резал бинт, кто-то из наших просил пить, и никто в этом отсеке никуда не торопился – торопился один я.

Потом старик спросил – коротко, не поворачивая головы.

– Спрашивает, повесят ли их.

– Кормить будут по матросской даче, как своих, а кончится война – отпустим по домам.

Переводчик перевёл; старик повернулся и посмотрел на меня. Потом приподнялся на локте, насколько позволяли ожоги, поклонился – коротко, вежливо, – и начал сдавать дела.

Сдавал он обстоятельно: с оговорками, с поправками на память, останавливаясь после каждой приметы и проверяя по моему лицу, довольно ли, или доставать ещё.

– Немолодой, – переводчик выкладывал их по одной, как выкладывают товар. – Сапоги морские, не по погоде: в Шанхае, в мае – в сапогах. О сроках торговался, как приказчик: всё про дни. Сахар грыз передними зубами – брал из жестянки, грыз и запивал чаем.

– В Мозампо сошёл на берег перед самым выходом; сказал: дальше сами, у него много работы.

Я записал приметы, поблагодарил старика по-русски – он понял без переводчика – и вышел на палубу.

* * *

Человек моего ремесла снова уходил за полшага до встречи. Но теперь за ним оставался след из вещей: обгорелые минные клетки заградителя – те самые «длинные ящики» пудунских ночей, – да жестянка сахара в уцелевшей кормовой каюте, начатая и брошенная. Одинцов, составлявший опись трофеев, дошёл до этой жестянки и повернул ко мне лист. Мы не сказали ничего. Жестянку он вписал в опись отдельной строкой, и я поставил рядом свою подпись.

Свежие банки на створах тралили до полудня – катера с артурской парой тралов Шульца работали под прикрытием «Баяна». Восьмую мину Крутиков поднял сам и минёрам не отдал: сидел на банке катера, мокрый по локоть, и перебирал минреп через ладонь.

– Меряли, – сказал он. – У этой и у той, что перед ней, – одно и то же. До вершка. Мы так не выверяем: мы кладём по таблице и надеемся на прилив. Рука мастера.

Он смотал минреп и положил рядом с собой.

– Одного не сделал. Тут бы на сажень глубже – и не подняли бы мы её сегодня.

Северный створ Крутиков к вечеру честно объявил чистым «на девять десятых»: последнюю десятую съедала малая вода, и дочищать предстояло уже на выходе, перед самым строем. Я спросил, нельзя ли поставить в графу единицу. Он ответил, что поставить можно и что тогда эту единицу будет вытраливать завтрашний строй.

«Всё – к маю» его хозяева рассчитывали верно, да только май мы у них украли ещё у Цусимы.

Ночь не прошла флоту даром: побитый полубак «Громкого», семеро раненых – среди них рулевой Крапивин, которому осколком перебило пальцы на левой руке и который до конца отхода держал штурвал правой, – и одна хромота: начальник миноносцев сошёл наконец с мостика – на костыль, выданный фельдшером под расписку, – и на все уговоры лечь ответил, что койка в лазарете от него никуда не уйдёт.

Про боцманмата, который всю вторую половину дела держал его у поручня, мне рассказали только к обеду. Фамилии его в докладе не было.

* * *

Совет собрали в полдень, на «Петропавловске», и он был последним перед делом – это чувствовалось по тому, как мало говорили и как много смотрели на карту. Собрались все: оба командующих, младшие флагманы, командиры отрядов; Небогатов сидел по правую руку Макарова и делал пометки в маленькой записной книжке гимназического вида. Начальник миноносцев прибыл с костылём и на предложенный стул посмотрел так, что стул убрали.

Разведка сходилась: главные силы Того – в ста двадцати милях, идут экономическим, при них угольщики и всё его минное хозяйство, какое уцелело. Крейсера Энквиста с рассвета держали их в виду – Того не прятался. Он не торопился. Ему было некуда торопиться и некуда отступать: за спиной у него лежала Япония, которой нечем стало возить войну.

Штурманы доложили погоду на двое суток: ветер зюйд-вест три-четыре балла, к ночи стихающий, видимость хорошая. Кто-то из младших флагманов заметил вполголоса, что и погода нынче служит по нашему своду. Никто не улыбнулся.

Макаров провёл ладонью по карте – там, где мористее Эллиотов синели глубины и рыжели банки.

– Здесь, – сказал он. – Принимаем здесь, господа. На своей воде: банки – наши, глубины – наши, за спиной – свой рейд и своя мастерская. Год он выбирал нам поле – под Артуром, у Цусимы, везде. Теперь поле выбрали мы, и пусть попробует не прийти.

– Придёт – примет бой там, где мы год готовили ему встречу, – сказал Рожественский.

Точное построение – кто в линии, кто в охвате, где дивизион и когда его час – Макаров оставил до соприкосновения: «Порядок боя пишется по противнику, а противника мы увидим завтра». Спор о колоннах и курсах вспыхнул на этом же слове. Младший флагман артурского отряда – я год просидел с ним на советах и так и не спросил фамилии – попросил расписать хотя бы порядок ворочания: кто первый, на какой дистанции, в какую сторону. Ему возразил командир одного из балтийских отрядов: расписанный порядок отменится первым же попаданием, и ломать его будет хуже, чем не иметь вовсе.

Артурец на это ответил, что ворочать он всё равно будет по флагману. Балтиец открыл рот и закрыл.

Начальник миноносцев наклонился над картой, не выпуская костыля, положил палец на банку мористее Эллиотов и повёл им к весту, показывая, где она кончается. Все смотрели туда. О колоннах больше не говорили.

Под конец Макаров прошёлся вдоль стола и остановился напротив меня – впервые за совет:

– Дивизион готов, капитан второго ранга?

– Готов, ваше превосходительство.

Макаров уже смотрел в карту. Больше меня ни о чём не спросили.

* * *

Расходились молча. На палубе меня догнал Рожественский – на ходу, не замедляя шага:

– Ваш дивизион получит ночь, Маринин. Готовьте людей к тому, о чём просились в Камрани.

Катер бежал к «Сторожевому» по тихой воде, и я смотрел на свой дивизион – двенадцать тёмных силуэтов на внешнем рейде. Крайним к весту стоял «Блестящий»: новую стеньгу его я узнал бы теперь из тысячи – она была на полсажени короче старой, мастеровые срезали по живому.

Вечером я собрал командиров смен на четверть часа, без бумаг. Говорить оказалось нечего. Мы выпили чаю, помолчали, и дьякон, поднимаясь, высказал общее одним своим басовым словом: «Пора».

Ночь на рейде стояла работой: принимали последние снаряды и мины, сдавали на транспорты лишнее – бумаги, сундуки, всё, чему в бою не место.

Он примет бой. Ему нечем ждать. Завтра мы выходим первыми.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю