Текст книги "Лейтенант (СИ)"

Автор книги: Левиафан Кейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25
Берег

Группу я повёл в море впервые той же ночью – четыре миноносца, моя группа, моя ответственность, моя бессонница на годы вперёд.

Приказ был – разведка: дойти на норд-ост, за Дальний, к Бицзыво, выяснить, что за транспорты объявились у берега, сосчитать и вернуться; в бой без нужды не ввязываться, людей и корабли беречь. Приказ простой – только на воде такие обрастают сотней мелочей, и любая может стоить всего.

Я держался за поручень на мостике головного; дрожь машин под ногами была ещё чужая – не «полтавская», тяжёлая и уверенная, а мелкая, злая, торопливая, дрожь миноносца, готового и бежать, и кусаться. Я привыкал к новой своей высоте – высота невелика: четыре скорлупки, две сотни человек. И всё-таки между мной и морем теперь не стоял никто – ни Успенский, ни Огарёв, ни Макаров. Решал я.

Группа была сборная, наспех сколоченная из того, что нашлось под рукой у Макарова в его вечной гонке. «Сторожевой», на котором я выходил всю весну, шёл головным; за ним – ещё два таких же «сокола», поменьше счастьем и побольше ржавчины. В хвосте – тихоходный миноносец прежней постройки, с командой, однако, злой и сплаванной.

Командиры их были старше меня годами, а двое и чином не ниже; группу повёл лейтенант не по старшинству – старшинства у меня не было. Наставление о разведке и тралении писал я, фарватеры эти знал я. Макаров, не любивший тратить лишних слов, сказал отрядному коротко: «пусть ведёт тот, кто считал».

Они подчинились не с радостью, но без фронды; я знал цену этому шаткому старшинству и опираться на него не собирался – доказывать своё мне предстояло каждую ночь заново.

И впервые за эту зиму я не знал, чем кончится ночь.

Странное, ни на что не похожее чувство – выходить в темноту без справочника. Прежде на каждой развилке у меня в голове лежала готовая страница: что было «в тот раз», чем кончилось, где банка, где засада, чего ждать к рассвету. Я расходовал эти страницы скупо и точно, и они держали меня на плаву всю зиму.

Теперь страница была чиста. Бицзыво не значилось в моём справочнике ничем, кроме голого факта высадки – без чисел, без подробностей, как помнят давно прочитанную книгу: один общий вкус. Я шёл в эту ночь вслепую, на ощупь, на выучке и на удаче – как все люди ходят в свои ночи. И, к собственному удивлению, обнаружил: это не так страшно, как я боялся. Я был командиром четырёх миноносцев в тёмном море, и этого было довольно, чтобы работать.

Снимались в полночь, по-тихому. Развели боны; группа по одному, в кильватер, прошла узким горлом прохода – мимо тёмной громады Золотой горы, мимо притушенных огней Электрического утёса, где нас знали и пропускали по условному сигналу. За боном дохнуло открытым морем – тем особенным запахом большой ночной воды, от которого у моряка всегда что-то подбирается внутри. Берег пошёл слева тёмной стеной.

Я взял курс на норд-ост и почувствовал, как четыре корпуса послушно легли мне в кильватер, в одну нитку – на основании одной макаровской фразы и одного исписанного мной наставления. Это доверие весило больше всей «Полтавы».

Шли без огней, малым ходом, прячась в тени берега. Дитерихс, увязавшийся за мной с «Сторожевого» и исполнявший при мне за штурмана и за адъютанта разом, негромко докладывал глубины и пеленги. Сигнальщики висели на крыльях мостика; внизу, у машин и у аппаратов, люди ждали. В их молчании была плотность, какая бывает перед делом, исхода которого не знает никто – в том числе и я.

Так мы и шли – час, другой – вдоль чёрного берега, на малом ходу. Лотовый мерно бросал лот и вполголоса подавал глубины; рулевой держал по компасу и по моему молчанию. Раз я приказал застопорить и переждать – впереди, у мыса, померещился чужой силуэт; постояли, вгляделись – оказалась скала, двинулись дальше.

Я отвык за зиму от этого простого, голого ремесла – вести корабли в темноте, держать строй, читать берег по редким огням и по чутью; отвык за бумагами, докладами, штабными боями. А ведь с этого я и начинал в ноябре, вахтенным начальником на «Полтаве», – только теперь за спиной шла не одна палуба, а четыре.

К двум часам ночи слева по носу, там, где берег заворачивал к норду, небо над водой стало не таким чёрным. Не зарево – отсвет: множество огней, прикрытых, осторожных, свет большого скопления людей и железа, какого не бывает у мирного берега. Мы подходили к Бицзыво.

* * *

То, что открылось нам из-за мыса, я не забуду до конца обеих моих жизней.

Бухта была полна кораблей. Транспорты – десятки транспортов, грузные, высокобортные, облепленные баркасами, как туши мухами, – стояли на якорях вдоль всего берега, насколько хватал глаз в ночной мгле. Между ними сновали катера и шлюпки; на воде дрожали цепочки притушенных огней.

А у самой кромки прибоя угадывалось то, ради чего всё это пригнали через море. Люди. Тысячи людей. Армия сходила на чужой берег – пехота, лошади, орудия, повозки, – медленный муравьиный поток, переливающийся с воды на сушу. Мористее, между десантом и нами, лежали низкие силуэты боевых кораблей охранения.

Я по привычке считал. Транспортов за тридцать. Это не набег, не демонстрация. Это армия – корпус, два, – которую высаживают на Квантун, чтобы отрезать Артур от своих, обложить, задушить.

Чисел мой справочник не помнил. Но что это такое, я знал и так: вот она, «сухопутная блокада» из моих книг. Одиннадцать месяцев осады. Цзиньчжоу, Зелёные горы, форты, Высокая, голод. И в самом конце – сдача, которой не должно случиться, если я хоть чего-нибудь стою.

Охранение стояло со знанием дела: крейсера, истребители, выставленные ровно, заслоном – без генерального боя сквозь него не прошёл бы и весь наш флот. Японцы делали всё методично, без спешки и без суеты, как делают работу, в исходе которой не сомневаются. Высадить, прикрыть, обеспечить – и снова, ночь за ночью, пока на квантунский берег не сойдёт столько штыков, сколько нужно, чтобы взять Артур с тыла. Вот с этой методичностью нам и предстояло воевать.

– Силища, Андрей Николаевич, – выдохнул рядом Дитерихс, и в голосе его, мальчишеском, дрогнуло то самое, что дрогнуло в эту минуту во всех нас. – Куда ж их столько. Неужто не сбросить?

– Не сбросить, – сказал я. И сказал правду – ту, что знал без всякого справочника, одним взглядом на эту бухту. – Четырьмя миноносцами армию в море не спихнёшь, мичман. Тут флот нужен, весь, и днём, и под огнём их броненосцев. И то ещё надвое: сколько мы их утопим, столько они нам подвезут к утру. А наше дело сегодня другое. Сосчитать и донести. Считайте транспорты. Точно считайте. От нашего счёта зависит, как штаб станет думать о завтрашней войне.

Я считал и не мог насчитать края. Транспорты уходили за транспорты, дымы за дымы; за каждым силуэтом, который я заносил в счёт, открывался следующий.

Я смотрел, как с борта ближнего транспорта спускают по сходням лошадей. Лошади упирались, скользили на мокром настиле; их тянули под уздцы вниз, к качающимся баркасам. Следом сносили на руках вьюки и зарядные ящики. Буднично, по-крестьянски, под лошадиный храп и матерок.

Над водой висел ровный, не стихающий гул – не шум боя, а шум труда. Скрип талей, плеск вёсел, чужая ругань, мычание, конское ржание, лязг железа о железо. Пахло угольным дымом, потревоженным илом и – едва-едва, через всю бухту – лошадьми и людьми, плотным запахом большого скопления живого. Пахло не войной. Пахло переселением, ярмаркой, чем угодно мирным и огромным.

На мостике стояла тишина. Сигнальщики, рулевой, Дитерихс – все смотрели на ту сторону молча. О чём молчит каждый, я знал.

Сосчитать нам дали не всё.

В половине третьего от линии охранения отвалил истребитель. Низкий, быстрый. Пошёл на нас.

– Заметили, – коротко сказал Дитерихс.

Может, и не нас – наш дым, нашу тень у мыса. Неважно. Я положил группу в отворот, к берегу, в его чёрную тень. Дал ход не полный, бурунный, выдающий, а тот предельный, на котором ещё крадутся.

– В бой не ввязываться, – сказал я для мостика. Спокойно, тише обычного, как всегда под ударом. – Уходим. Мы своё взяли. Мы их видели. Донести – вот геройство на эту ночь. Остальное – мальчишество, за которое платят чужими жизнями.

Японец резал угол. Мы тянулись к тени. Минуты сделались длинными. Он был быстрее, но шёл на просвете, а мы – в тени; он искал нас глазами, а мы его уже держали в окулярах. Прожектор хлестнул по воде. Раз. Мимо, выше труб. Другой. Снова мимо. Сзади нехотя гукнуло орудие – недолёт, белый куст воды, опал. И всё.

Тень берега сомкнулась за нами, как занавес. Кто-то на мостике шумно выдохнул сквозь зубы; я не стал смотреть кто. Японец потерял нас в путанице мысов и не полез следом – в темноту, к чужому берегу, может статься, заминированному. У него был приказ стеречь транспорты; транспорты он стеречь и остался. А мы ушли. На зюйд-вест. Домой. В планшете и в моей голове лежала единственная добыча этой ночи – счёт.

Двадцать семь транспортов. Я записал это число в книжку – последнее число этой зимы, первое число той войны, что начиналась за кормой.

* * *

Обратный путь прошёл без приключений – самое лучшее, что можно сказать про военный поход. Перед рассветом мористее нас прошли большим ходом, не заметив, два японских крейсера – шли к Бицзыво, прикрывать высадку. Мы переждали их, прижавшись к берегу и застопорив машины; я слышал, как у себя за спиной, в темноте, дышат люди, не позволяя себе кашлянуть. Когда дымы их ушли за горизонт, я снова дал ход.

Группа держалась хорошо: никто не отстал, никто не сцепился, никто не зажёг лишнего огня; дистанцию и место в строю держали ровно. Я привёл их домой целыми, всех до последнего кочегара.

В Артур мы вошли на рассвете, с серым небом и серой водой, с той чистой усталостью, какая бывает после дела, сделанного без потерь. Я сошёл на берег и поехал прямо в штаб – донести, пока счёт горяч и пока его не остудили пересказы.

Доклад мой был короток: место, время, число вымпелов, осадки, поведение охранения, вывод. Вывод я позволил себе один, и не из справочника – из того, что видел этой ночью своими глазами: высаживается армия, не отряд, и цель её не берег, а Артур с суши. Считать надо не дни до её появления под крепостью, а недели – и недель этих немного.

Меня выслушали внимательно: кто-то записывал, кто-то переглядывался, над картой склонились головы. Чьи-то пальцы отмеряли циркулем расстояние от Бицзыво до Цзиньчжоуского перешейка – то самое, пройдя которое японская армия запрёт Артур с суши, как пробку загоняют в бутылку. Теперь и штаб видел то, что я увидел ночью с мостика; мне для этого понадобились четыре миноносца и бессонная ночь – им хватило моей бумаги.

Бумага о Бицзыво пошла наверх – к Макарову, к наместнику, в Петербург. И где-то на её пути, я знал, сидел в угловой комнате человек, который прочтёт её первым и сделает свою отметку. Война переезжала на сушу, на его длинный берег, – там начиналась его игра, а не моя.

Самого Макарова я увидел мельком, уже уходя: он быстрым шагом пересекал приёмную, на ходу бросая распоряжения флаг-офицеру, – весь движение, весь нетерпение, та неубывающая злая энергия, которой он держал эскадру. Увидев меня, он остановился на секунду.

– Бицзыво? – спросил он, хотя уже знал; он всегда уже знал.

– Двадцать семь транспортов, ваше превосходительство. Армия. Не отряд.

– Знаю. – Он смотрел на меня тем своим взглядом, в котором не было ни тепла, ни холода, один работающий расчёт. – Сосчитали – хорошо. Сосчитали и вернулись без потерь – ещё лучше: в море нынче в цене не геройства, а возвраты. – Он уже двигался дальше, но через плечо, мимоходом, уронил то, что я унёс с собой на всю войну: – Морскую вашу зиму вы отслужили на отлично, лейтенант. Теперь готовьтесь к худшему. Море честное: тут видно, кто на тебя идёт. На суше пойдёт другое – там убивать нас будут не японцы, а свои же бумаги да свои же дураки, и спасать придётся не от Того. Считать вы умеете – это полдела. Идите. Учитесь остальному.

И ушёл – стремительный, седой, живой; тот, кого не должно было быть на этом свете уже три недели, – и кто был, потому что один лейтенант однажды сосчитал верно. Я глядел ему в спину и думал, что вот она, главная моя награда: не крестик на кортике, а эта спина, уходящая по коридору отдавать приказы живым голосом.

Бумажный бой будет потом, а сейчас я вышел из штаба на крыльцо и остановился.

Утро поднималось над Артуром – тихое, ясное, апрельское; город лежал внизу, целый, белый, ещё не тронутый, с дымками над крышами, с колоколами к заутрене. Он не знал и не желал знать, что этой ночью в шестидесяти милях к норд-осту на его землю сошла его смерть.

В гавани на бочках стояла эскадра, целая и живая; за городом поднимались сопки, рыжие и голые, и через месяц по ним поползёт вверх, к фортам, сухопутная война.

Моя зима кончилась: задача, ради которой я очнулся в этом теле в ноябре, – не дать войне начаться с разгрома, встретить её готовой, спасти Макарова и эскадру, – была решена. Не вся история, не вся война – одна зима, одна тетрадь, одна развилка.

Но развилка состоялась: история свернула с накатанной колеи и катилась теперь не по моим книгам, а по живой, никем не написанной дороге. И на этой дороге Макаров был жив, эскадра цела, и у России в Тихом океане был флот.

А моя война только начиналась: там, за сопками, на берегу, куда этой ночью сошёл Оку со своими дивизиями, лежала сухопутная кампания – и о ней мой справочник снова знал почти всё. Цзиньчжоу, Наньшань, Зелёные горы; имена генералов, даты штурмов, цена каждой высоты.

И одно имя среди всех – имя человека, на котором продержится сухопутная оборона, как Артур держался на Макарове. Его мне предстояло сберечь так же, как я сберёг адмирала: без него крепость падёт раньше срока. Я знал день его гибели – и знал даже, что его убьёт. И у меня снова был полный карман страниц – и один-единственный шанс истратить их так, чтобы они стоили чьей-то жизни.

Михеев ждал меня внизу, у пролётки. По обыкновению он бормотал себе под нос, для порядка вселенной: неплохо бы их благородию поесть и поспать, пока дают, потому что после, чует его сердце, давать перестанут.

– Чего там, вашбродь, на берегу-то? – спросил он, подавая мне руку на подножку. – Сказывают, япошка валом валит. Правда аль брешут?

– Правда, Михеев. Валом.

– Ну, – сказал он, подумав. – Стало быть, опять работа. – Он влез на облучок и разобрал вожжи. – А вы поешьте всё ж таки, вашбродь. На голодное брюхо и беду встречать несподручно.

Я чуть не засмеялся и обещал, что поем; на душе было тяжело и ясно – разом.

Я в последний раз оглянулся на берег.

Где-то там, за рыжими сопками, на сошедшую с моря землю ступала новая война – длинная, сухопутная, та, которой я ещё не жил, а только читал о ней в книгах. Книги я помнил, но главные мои бои и главные мои потери были ещё впереди, на этом берегу.

Расписание этой войны уже лежало у меня в голове – и составлять его набело предстояло заново, и снова за всех.