Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Был Никита молод, наивен и, конечно, даже не подозревал, что тысячи и тысячи его земляков из Западной Украины насильно депортированы в Читинскую область. На новой работе, однако, долго оставаться в неведении он не мог. Узнал. Подумал. Кое-что сообразил. Остальное, что не мог понять, решил узнать у земляков. Таким путем попал он на шахту, где трудились украинцы, его братья. Он увидел оборванных, вечно голодных, измученных людей, теряющих облик человеческий, и был потрясен. Потрясение оказалось тем более сильным, что Васинюк отличался искренностью и честностью и, к тому же, слепо верил в прекрасные, но насквозь фальшивые коммунистические идеалы. С глубокой верой в гуманность коммунистической партии, лично товарища Сталина милиционер Васинюк начал бомбардировать пламенными письмами ЦК КПСС, различные министерства, даже "вождя народов". Он честно описывал все то, чему был свидетелем, убеждал, просил, умолял… Ни одного ответа на свои письма Васинюк не получил. Зато на него было заведено "наблюдательное дело" в цензуре, а сам он – взят под особое наблюдение оперативными работниками управления МГБ. С тех пор все его письма задерживались, тщательно изучались, регистрировались, и брались на учет все его связи. А новоявленный Дон-Кихот не унимался. Видя, как страдают его земляки, он стал утешать их в бараках, землянках, где они жили, проводил с ними вечера, говорил, что продолжаться до бесконечности такое не может, что партия обо всем узнает и восстановит справедливость… Вскоре появилась у него и девушка из среды спецпереселенцев. После демобилизации он собирался на ней жениться.

Проходили недели, месяцы. Бедный Васинюк начинал постигать жестокую правду. Он, в частности, понял, что жениться на своей избраннице ему не удастся до тех пор, пока она не вырвется из среды ссыльных, то есть не переберется куда-нибудь в благополучные края, где над нею не будет тяготеть великий грех ее родителей. Не отдавая отчета в тщетности своих усилий, Васинюк обивал пороги различных авторитетных организаций, прося о содействии, и по-прежнему писал письма… Увы, лучше бы он обращался к каменной стене!

Писал он на украинском языке, другого не знал. Мне приходилось читать его письма. Я воочию видел, как от листка к листку меняется его настроение, как под воздействием доставшихся ему бед он все более озлобляется и из преданного родине комсомольца превращается в ее врага, врага партии и правительства, доведших страну "до ручки", а людей до положения скотов. Со временем, убедившись в бесполезности апелляций к не верящей слезам Москве, он все свои письма стал направлять на родину, в Западную Украину – родичам и друзьям. В этих посланиях не было уже и следа былой веры в справедливость советской власти. Совсем даже напротив, в них живописались ужасы ссылки, жестокость руководства, невозможность добиться справедливости… Он дошел до того, что открыто начал отговаривать земляков от вступления в колхозы. "Организация колхозов, – открытым текстом писал он, – приведет к тому, что у вас не станет хлеба, как нет его в советских колхозах".

Конечно же, по стандартам "ПК" его письма квалифицировались как антисоветские, "антиколхозного содержания". По ним составлялись "меморандумы" и спецсообщения в управление МГБ. И в один прекрасный день честный советский милиционер Васинюк исчез.

Среди переселенцев поползли упорные слухи, что Васинюк был провокатором: ходил, мол, ходил, вроде бы от их имени строчил жалобы, а тут вот взял да и скрылся. Мигом всех позабыл! Если б его в другое место перевели, небось написал бы! Такие разговоры ходили между людьми, возможно, не без инициативы заинтересованного ведомства, то бишь тех же органов. Но мы-то в "ПК" отлично понимали, что произошло: обычный финал, следовавший за нашими "меморандумами" и "спецсообщениями".

Цензору "Украинской группы" попалось однажды безобидное письмо, но он обратил внимание на слова: "Написал бы тебе красным карандашом, но такого не имею, и купить его здесь негде". Цензор подумал: не все ли равно, каким карандашом написано письмо? И пошел посоветоваться с начальством. Было решено письмо отправить по адресу, а за перепиской отправителя отныне установить наблюдение. Спустя некоторое время выяснилось, что между получателем и отправителем заранее было условлено: если письмо будет написано красным карандашом или красными чернилами, это будет знак, что в ссылке живется очень плохо. В одном из последующих писем отправитель даже писал о своем намерении писать кровью.

СЕКРЕТНОЕ УСТРОЙСТВО ВСКРЫТИЯ «ДОКУМЕНТОВ» /ПИСЕМ/

Л. Авзегер. 1953 год, после увольнения из «органов»

Старший упопномоченный отдепа "В" капитан Рива Львовна Гопьденберг (спева), ценэор международного отдепении Леопопьд Ионасович Авэегер и сотрудник военной ценэуры № 115 Нина Лаэун.

План размещения почтамта и отдепения ПК г. Чите.

Страница из трудовой книжки Л. Авзегера с благодарностями за хорошую работу.

Страница из трудовой книжки Л. Авзегера с пометкой об увольнении по приказу 17/сс (совершенно секретно).

Группе сотрудников МГБ – слушатели вечернего университета марксизма-ленинизма при Читинском горкоме партии. Сидят (слева направо): начальник следственного отделения капитан Иванов-Михайлов, зам. начальника no политчасти областноrо управления МГБ подполковник Сорокин, зам. начальника отдела "В" подполковник Сазонов, инспектор отдела кадров управпения МГБ (фамилии не помню). Стоит (слева направо): оперуполномоченный отделения военной цензуры № 10 капитан Лавров, сотрудник 5-ro отдела МГБ (фамилии не помню), сотрудник того же отдела капитан Никитин и переводчик Авзегер.

Младший лейтенант Леопольд Авзегер. 1945 год, перед началом службы в МГБ.

Один из многих отказов польского ОВИРа Л. Авзегеру в выезде из ПНР в И3раиль.

Приходилось быть свидетелем «комичных» случаев. Ежегодно в те недобрые времена проводилась по всей стране общегосударственная кампания за единодушную подписку на заем. Подписка, как ныне говорят в СССР, проводилась на добровольно-принудительных началах. Партийным руководителям «спускали» план – кто где и на сколько должен подписаться, после чего начиналось «выжимание» плана с явным уклоном в сторону его перевыполнения. В ход шли самые грубые методы принуждения: угрозы, шантаж, даже аресты. Что ж, на предприятиях, в колхозах, где трудились «вольные», эти методы приносили плоды.

Но как заставить подписаться на заем переселенцев – озлобленных, ненавидящих советскую власть вместе со всеми ее "патриотическими начинаниями"? Удивительно, но хитроумные большевики-ленинцы вкупе с чекистами и тут выкручивались.

На шахтах, в леспромхозах несчастных ссыльных сгоняли на общее собрание. Какой-нибудь записной "пламенный" оратор клялся и божился перед ними, что в скором времени их дела будут пересмотрены и дальнейшая их судьба решится по справедливости. Но для этого, конечно же, "делом надо ответить на заботу партии и правительства", то есть всем, как одному, выполнить свой патриотический долг и добровольно подписаться на заем. Ну, скажите, кто при таких обстоятельствах не отдаст не то что месячную, – годовую зарплату?!

Верили лжецам, со слезами благодарности подписывались, а большевики, поняв, что рыбка клюет, еще и торговались, уговаривали дать побольше, что, понятно, будет учтено благодарной родиной. Отнимали последний кусок у обездоленных людей, которые, прожив всего три-четыре года при советской власти, не могли еще знать, на какие низкие трюки способны идти ее достойнейшие представители во имя какой-то жалкой премии или даже благодарственной грамоты парткома.

Но подобные фокусы удавалось проделывать только один раз. Ибо через год, при новой подписке на новый заем обманутые уже не верили никаким посулам и обязательно напоминали об обещанном пересмотре, требуя выполнения взятых обязательств. Без этого отказывались давать деньги. Что ж, лекарство находилось. Большевички в таких случаях переходили к прямым угрозам, заявляя, что факт отказа от подписки на заем будет расценен как групповое враждебное выступление против государства со всеми вытекающими отсюда последствиями. Любой советский человек знает, что это не были пустые угрозы. Если никакие уговоры не помогали, переходили к действиям…

Увы, наш бдительнейший "ПК" во всех указанных мероприятиях играл незавидную роль помощника карающих органов. Все описанные выше детали известны мне из прочитанных писем, в которых спецпереселенцы делились со своими родичами "новостями". Так вот, мы "оперативно разрабатывали" наиболее злокозненные "документы" и поставляли псам-оперативникам дополнительный материал для эффективной борьбы с "контрой".

Исчезали массы людей. При этом никто из них даже представить себе не мог, как была устроена машина, перемалывавшая их кости. А ведь выглядела она предельно буднично, просто. За обычными канцелярскими столами сидели обычные простые люди. Сидели тихо, что-то там такое читали, что-то записывали, изредка курили, попивали чаек… А результатом всей их деятельности было горе, была смерть. После того, как обвиняемые по нашим меморандумам-донесениям получали соответствующие сроки, дальнейшая проверка их писем уже не входила в функции сотрудников "ПК". Согласно лагерному режиму им разрешалось отправлять одно письмо в полгода. Их письма подвергались тщательной проверке лагерной цензурой, так что перлюстрация таких писем только зря отнимала бы у нас время. На лагерных "кумов" вполне можно было положиться.

По роду своей деятельности я, конечно, не мог охватить суть технологии уничтожения людей во всех ее проявлениях. Мне была известна лишь моя "узкая" роль в этом важном государственном деле. А были "ответвления", подобно метастазам, они охватывали всю страну".

х х х

О том, что все письма военнослужащих, находившихся за границей, проверялись военной цензурой, я уже говорил. Но и к солдатам и офицерам, проходившим службу внутри страны, тоже не было никакого доверия, поэтому их письма также подвергались проверке. Особенно проявилось это после того как в Забайкалье появились солдаты – выходцы из западных областей Украины и Белоруссии. Иначе и быть не могло, потому что многие из них изъяснялись в такой «любви» к Советам, что у властей, наверное, мороз по коже пробегал. Молодые солдаты в письмах к родным откровенно признавались, что ненавидят «оккупантов украинского народа», что за них ни за что на свете сражаться не будут, что служба у них невыносимо тяжелая, что их заставляют говорить только по-русски, то есть на незнакомом им языке, и т. д. Все свои надежды на избавление они связывали с борьбой бандеровцев, говоря также, что опыт и знания, полученные в советской армии, им пригодятся в будущей войне с «москалями» за освобождение родной Украины.

Вот образчик характерной переписки солдата. Автор – некий Богдан Бишко из села Дережичи Дрогобычской области. Совершенно открыто он все свои надежды возлагал на бандеровцев, писал о своей ненависти к советской власти:

"Вместе с теми, из "закутка", я еще буду сражаться за наше освобождение, и я уверен, что мы тоже добьемся свободы. Я знаю, что несмотря на сопротивление наших крест, ьян, у вас сейчас насильно организуют колхозы. Наших братьев и сестер ссылают в Сибирь, и в то же время русскими заселяют наши города и села. Почему я должен здесь терпеть голод, холод, а в то же самое время русский солдат из Сибири находится на моей земле. Я знаю, что льется кровь наших братьев, но я уверен, что так долго не будет продолжаться, нам тоже помогут, и мы будем свободны. Этому усатому придет тоже конец".

Письма Бишко переправлялись в военную контрразведку "Смерш", и в скором времени наивный малый исчез из поля нашего зрения.

Как известно, кроме писем почта доставляет также бандероли и посылки. В большинстве случаев они отправлялись учреждениями, поэтому лишь изредка цензура задерживала для выборочной проверки экземпляр-другой. Граждане много таких отправлений не делали, тем не менее группа "Списки" тщательно отбирала подозрительные, могущие представить "оперативный интерес" свертки или ящички. Просматривались книги. То были советские издания, но ведь среди листов книги нетрудно было вложить тайное посланьице, а на листах ведь можно было и кое-что написать! Этим занималась оперуполномоченная Третьякова.

Однажды после вскрытия оказалось, что из книги вырезан весь текст, оставлены только края и твердая обложка. Из книги таким образом была сделана коробка, в которую аккуратно вложили шоколадные конфеты. Ни удивительного, ни, тем более, преступного ничего здесь не было. Но вот ведь беда какая: автором книги оказался сам товарищ Сталин, а подвергшийся такой кощунственной операции труд – его знаменитые "Вопросы ленинизма". Вину отправителя усугублял еще и тот факт, что даже большой портрет Сталина был вырезан, осталась только подпись к нему. Пришлось конфисковать изуродованную книгу и придать факту политическую окраску. Судьба отправителя была предрешена. Буквально на следующий же день его фамилия появилась в "списках" "ПК", а вскоре им занялись оперативные работники МГБ.

Я описываю работу читинского "ПК", не более. Но тайной проверкой письменной корреспонденции была охвачена буквально вся страна. В каждом, даже самом захудалом районе, где только имелось почтовое отделение, обязательно действовал пункт "ПК". Количество его сотрудников зависело от количества жителей района, от количества корреспонденции, отправляемой с его почтового отделения или получаемой им. Обычно в районном пункте "ПК" работало от двух до четырех человек. Для лучшей конспирации эти наши сотрудники были обязаны носить форму одежды работников связи, точно такую же, какая полагалась другим почтовикам. Будущему сотруднику пункта перед отправкой в район, на место службы, давался подробный инструктаж, который проводила старший оперуполномоченный отдела "В" капитан Р. В. Гольденберг, ответственная за работу всех пунктов "П К" Читинской области. Случалось, что перед отправкой в район будущий сотрудник проходил стажировку в читинском отделении "ПК", и только после полной подготовки ему давали "путевку в жизнь". Даже самый крохотный пункт "ПК" имел свои "списки". Отобранные согласно этим спискам письма передавались в условленном месте сотрудникам районного отделения МГБ. Происходило это "действо" точь-в-точь как в шпионских кинофильмах: двое с портфелями сидели рядышком где-нибудь на вокзале или в ресторане; не разговаривали, не переглядывались, делали вид, что друг друга не знают; между тем, делался незаметный обмен портфелями, после чего оба, разумеется, не одновременно, поднимались и расходились в разные стороны. Районные сотрудники "ПК" зарплату получали по общей ведомости с почтовыми работниками. Кроме того, они дополнительно "кормились" и по ведомости районного отделения МГБ. Не сидеть же им на мизерном окладе почтовиков!

Вот что такое конспирация по-советски, господа!

МЕЖДУНАРОДНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Сотрудники этого отделения занимались исключительно международной корреспонденцией. В Чите не было специального международного почтамта, поэтому международное отделение находилось вместе с отделением «ПК». Оно занимало две большие, совершенно изолированные комнаты, в которых работали восемь сотрудников. Считалось, что их работа являлась наиболее секретной и ответственной в отделе "В". Все сотрудники международного отделения имели офицерское звание и должность оперуполномоченных, тем самым ясно было, что и зарплата у них повыше, чем, скажем, у сотрудников военной цензуры или «ПК».

Существовало непреложное правило: вся без исключения международная корреспонденция проходит контроль в международном отделении. Письма для этой группы отбирались все той же группой "Списки", клались в специальный ящик и передавались в международное отделение. Там уполномоченный Мурина вскрывала их, после чего они поступали на "обработку".

Деятельность этого отделения считалась настолько засекреченной, что даже нам, цензорам "ПК", вход туда был строго воспрещен. Возглавлял отделение старший лейтенант Пуликов Александр Матвеевич, подчинявшийся только начальнику отдела "В". По известным уже нам причинам глубокой конспирации, решено было в международном отделении даже телефона не ставить. Связь отделения с внешним миром поддерживалась самая необходимая, тем более что мир этот был сужен до областного управления МГБ и горкома партии. Больше начальник отделения Пуликов ни с кем не имел права общаться. Он пользовался в этих целях телефоном нашего "ПК", номер которого, кстати, знало всего несколько человек.

Все международные Письма не только вскрывались, регистрировались, тщательно проверялись, но также подвергались химической обработке. Считалось, что здесь наиболее вероятно прохождение всякого рода тайнописи и шифровок. Их химическую обработку проводили инженер-химик Валентина Николаевна Гладких, фотограф Лева Солодухин и оперуполномоченный лейтенант Макиенко. Для международных писем не существовало принципа выборочного контроля – вскрывалось и проверялось все, что должно было уйти за границу, а также все, что поступало из-за границы в Читинскую область.

Я уже говорил, что языки никогда не служили преградой в проверке писем. В международном отделе также имелся список цензоров, владеющих иностранными языками и языками народов СССР, с указанием их места работы и фамилии, имени, отчества начальника отдела "В", в адрес которого эти письма, вместе с сопроводиловкой, следовало направлять. Вообще, ничто не могло, не должно было помешать вскрытию и проверке писем. Даже сургучная печать. Однажды я видел такое письмо в руках у Пуликова. Судя по всему, с сургучными печатями ему еще не приходилось иметь дело. Он сказал, что срочно отправляется в областное управление МГБ, чтобы заказать в тамошних мастерских такую печать. Попутно хочу заметить, что моя именная сургучная печать тоже была заказана Пуликовым и изготовлена в тех же мастерских МГБ. Но я не уверен, знал ли он сам, где расположены те мастерские. В одном лишь я убедился: там работали опытнейшие мастера. Про них даже легенды сочиняли – если, мол, потребуется для МГБ подковать блоху, то и с такой работой они справятся. Ясно, что изготовить по образцу сургучную печать для этих умельцев было плевое дело.

Мне приходилось проверять письма международного отделения. Обычно их было немного.

Но я считался переводчиком в этом отделении, и иногда делал для него переводы с польского или немецкого текста. Нередко, по просьбе начальника отделения, я также принимал участие в составлении его спецдонесений в управление МГБ.

Все без исключения лица, ведшие переписку с заграницей, были взяты на учет в международном отделении. На каждого заводилось наблюдательное дело тотчас же по получении первого заграничного письма. С тех пор каждый из них становился объектом наблюдения. В наблюдательном деле содержались также все анкетные данные автора и получателя писем. Эти сведения добывались агентами секретных служб второго, международного отдела. Отдельно заводились наблюдательные дела на тех, кто вел переписку с так называемыми "странами народной демократии", отдельно – на лиц, поддерживающих связь с капиталистическими странами. Конечно, не все письма конфисковывались, но прохождение каждого письма с указанием даты, новых связей, степени родства и некоторых других сведений обязательно отмечалось в тех сверхсекретных досье.

Существовал обширный перечень требований к корреспонденции, пересылаемой гражданами СССР своим заграничным родственникам или друзьям. В одной из бесчисленных секретных инструкций было прямо указано на то, что письма, идущие за рубеж, не должны содержать сведений, прямо или косвенно подрывающих авторитет СССР в глазах граждан иностранных государств, что нельзя пропускать сообщения, которые могли бы быть использованы врагами во вред нашей стране. И наоборот: из-за границы запрещалось допускать проникновение чужих, нежелательных взглядов. Можно себе представить, насколько привольно, широко, как говорится, в меру своей испорченности, каждый цензор мог толковать подобные указания!

Но несмотря на то, что инструкции жесточайшим образом регламентировали международную переписку, в них невозможно было предусмотреть все случаи жизни. Цензору вменялось поэтому в обязанность прежде всего давать политическую оценку каждого письма, а при малейшем сомнении дело следовало решать в пользу конфискации письма. Вот почему изымались не только послания с так называемым "антисоветским содержанием", не только весточки, где авторы, пусть осторожно, но все-таки пытались рассказать правду о своей жизни, но и совершенно невинные письма сугубо частного, личного содержания. Советский гражданин, напри-мер, просил своего заграничного корреспондента прислать ему икону. Разве можно было поощрять поступление в атеистическую страну предметов религиозного культа? Конечно же, такое письмо конфисковывалось. Другой просил американского или канадского родственника помочь ему материально. Разве это не свидетельство низкого уровня жизни, бедности в стране победившего социализма? такое письмо, естественно, изымалось. Не пропускались даже письма с фотографиями. Почему? Так ведь на фотографиях были запечатлены советские люди, а по их внешнему облику – по одежде, по выражению лиц совсем нетрудно было догадаться, как им живется в Советском Союзе. Хорошо помню: любая фотография, на которой были запечатлены граждане с грустными физиономиями, рабочие в старой спецодежде, в фуфайках, подлежала конфискации.

Одновременно цензоры обязаны были следить за тем, чтобы в страну не просачивались сведения о жизни рабочих и служащих за рубежом. Незачем советским людям знать, что там делается, за кордоном, и, не приведи Господь, начать еще сравнивать свое существование с тамошним. А, значит, цензоры вели непримиримую борьбу с любым восхвалением западного образа жизни, опять же испытанным методом конфискации "вражеской пропаганды". Независимо от содержания, конфисковывались все письма за границу, написанные репрессированными, ссыльными, заключенными, спецпереселенцами. Согласно инструкции все указанные категории лиц были лишены права на переписку с заграницей, хотя им-то самим об этом, понятно, не сообщали.

Нет сомнения в том, что многие из тех, кто вел переписку с заграницей, догадывались о существовании суровой цензуры. Вот почему, описывая свое житье-бытье, они стремились проявить максимум находчивости, изобретательности, изворотливости. Цензору вроде бы и придраться к их письмам невозможно было: жилось им прекрасно, буквально всем были довольны, до небес превозносили советскую власть, давшую им счастье свободного труда… И он обязан был угадать тайные замыслы авторов этих писем. И действительно, в самом конце письмеца – ложкой дегтя – содержалась скромная-прескромная просьба: прислать на память посылочку. Ах так, посылочку? Конфисковать! Чтоб знали впредь, что не к лицу советскому человеку: клянчить подачки у граждан, проживающих в охваченных гниением капиталистических странах.

Многие граждане СССР трепетали перед лицом произвола властей, поэтому вести личную переписку с заграничными родственниками опасались. Они прибегали к услугам посредников, третьих лиц, чаще всего пожилых людей, пенсионеров, которым уже нечего было терять. Переписка с Израилем, к примеру, в те годы была попросту невозможна. Письма с адресом вновь созданного еврейского государства изымались, а сведения об их авторах отправлялись во второй, международный отдел областного управления МГБ.

Так вот, чтобы обойти цензуру, обвести ее вокруг пальца, советские евреи прибегали к помощи посредников, проживавших в Польше. Один такой случай мне хорошо запомнился. Мой знакомый Иосиф Росбергер уехал из СССР в Польшу и поддерживал переписку со своим соседом и другом детства. Но, прожив в Польше несколько месяцев, Росбергер выехал в Израиль. Он во что бы то ни стало желал продолжать переписку с другом, состоявшим в рядах КПСС и успешно продвигавшимся по служебной лестнице. Хитрый Рос-бергер, перед выездом из Польши в Израиль, оставил брату, проживавшему в Польше, определенное число конвертов с написанными на них его, Росбергера, рукой адресами: друга в Советском Союзе и своего, обратного, уже на имя брата. Брат получал из Израиля письма, вынимал из них листки, адресованные далекому советскому другу, вкладывал их в надписанные конверты и опускал в почтовый ящик. Таким вот путем переписка между двумя друзьями продолжалась больше года, причем советский друг нового израильтянина даже не подозревал, что получает весточки от человека, примкнувшего к злейшим врагам социализма и советского государства – сионистам.

Подобных случаев было немало. Причина их возникновения – животный страх перед властью, которая считала преступлением даже самую невинную связь с гражданами капиталистических государств, независимо от их национальности или социального происхождения. Ведь в те времена (да и сейчас тоже) в анкетах имелся такой дьявольский пункт: "Имеются ли родственники за границей?" Тот, кто честно признавался в наличии таких ужасных родственных связей, непременно брался на заметку органами. Еще хуже приходилось тому, кто утаивал родство, если тайное каким-либо образом становилось явным. "За сокрытие биографических данных" людей исключали из рядов КПСС, увольняли с работы, а в особо "тяжелых" случаях даже репрессировали.

Неудивительно поэтому, что подавляющее большинство граждан СССР, у которых "не было" родственников за границей, и связей с ними не поддерживали. Но находились смельчаки, открыто признававшие наличие родства и открыто переписывавшиеся, а также хитрецы, скрывавшие родство, но поддерживавшие переписку указанным выше способом или другими методами, о которых мне не известно. Ухищрения бывали разные. Нет сомнения в том, что во многих случаях находчивым людям удавалось обхитрить цензуру и благополучно пересылать свои послания. С другой стороны, однако, можно с уверенностью сказать, что в тех посланиях не содержалось никаких сведений, заслуживавших внимания органов, что, как правило, каждое такое послание являлось гимном советской власти и коммунистической партии Советского Союза.

И еще: мне известно немало случаев, когда в конце концов органам все же становилось известно об использовании посредников в переписке советских граждан с заграницей. При этом далеко не всегда, не сразу ими принимались крутые меры. Объясняется это тем, что чекистам важно было поиграть в кошки-мышки с "хитрецами": проследить за их связями, за дальнейшей циркуляцией писем… Только наивные люди могут полагать, что их ухищрения долго останутся тайной для советской тайной полиции.

Комично выглядели потуги граждан, имевших заграничных корреспондентов, во что бы то ни стало выглядеть великими патриотами своей родины. Вот несколько из панегириков, которыми были густо пересыпаны буквально все письма: "У нас сейчас идет большое строительство, мы строим уже коммунизм…", "Живется нам прекрасно, все работаем, ни в чем не нуждаемся…", "Наша партия и правительство проявляют о нас огромную заботу…", "Благодаря родной партии мы, пенсионеры, получаем прекрасную пенсию и всем обеспечены…"

Не правда ли, искренность потрясающая! Интересно, что сами цензоры, прекрасно зная цену таких заявлений, потешались, читая их. Но пропускали. От людей требовали лжи, люди лгали, цензура пропускала ложь в расчете на заграничных простачков. Как мы теперь доподлинно знаем, то не был ошибочный расчет: простаков в свободном мире – хоть отбавляй!

Но далеко не все умели лгать так, как того хотелось коммунистам. Вам о чем-нибудь говорят такие строки: "У нас прибавление в семье, Наточка благополучно родила дочурку. Я стал дедушкой. Сейчас нас в семье уже семеро. Как хорошо, что у нас большая, прекрасная комната в двадцать пять квадратных метров! Мы в ней все помещаемся…"?

Да, многие простые люди старались самым искренним образом жить в мире с властями, с чекистами и писали хвалебные письма заграничным родичам. Но надо же было обладать очень изощренным умом, чтобы скрыть все теневые стороны жизни. Не всем был дан такой талант, а потому ослиные уши режима нет-нет да и выпирали из писем. Как в приведенном выше отрывке. Любой цензор отлично знал: как бы человек ни хвастался своей замечательной жизнью в стране Советов, – один только факт, что семья из семи человек проживает в одной комнате, крест-накрест перечеркивает его дифирамбы и во всей неприглядности показывает истинное лицо советского режима-прижима.

Еще курьез: "Получили вашу посылку и очень вам благодарны, что не забываете нас. Однако я должен вам сказать, что мы ничем не нуждаемся, у нас всего вдоволь. Поэтому большинство ваших вещей нам не понадобились и мы их сдали в комиссионный магазин. Представьте себе, мы этого даже не ожидали, на следующий день этих вещей не стало, и я получил деньги. Ну а деньги, они всегда нужны, у нас семья большая и расходы большие…" Комментарии, как говорят журналисты излишни.

Смешно, не правда ли? Так давайте же смеяться. Над тем, что несчастные люди доведены до такой степени страха. Над тем, что их заставляют так бессо: вестно лгать. Над тем, что из людей они превращаются в трясущийся кисель… Нет, не до смеха тут! Не смеяться над авторами таких писем надо, даже не жалеть их – судить следует тех, кто наводит такой страх на "свободных" граждан, издеваясь не только над ними, но и над законами собственной страны. Может, такое время наступит?

Путем тщательного отсеивания "нежелательных" писем за рубежи Советского Союза попадали исключительно только светлые, оптимистические сообщения, вызывающие и ныне такие примерно суждения у западных обывателей: "Наши газеты ругают Советский Союз: нет, мол, там ничего, только очереди есть, голод есть, нищета… А посмотрите, как они сами пишут о себе, о своей жизни…”. Что можно сказать по их поводу?

У людей, не знакомых с советским образом жизни, не знающих советских порядков, практика переписки с применением лжи может вызвать только недоумение. Им трудно понять причину такой практики. В совершенно секретной инструкции "международного отделения" содержалось следующее предписание: "Заграничный житель, получающий письма из Советского Союза, должен быть уверен, что в СССР прекрасная жизнь, люди всем довольны, всем обеспечены, ни в чем не нуждаются и ничего не просят… " И, как уже было сказано, обыкновенный советский человек знает, что полагается писать и как реагировать на события. Если он хочет, чтобы его письмо дошло до получателя, у него не может быть иного пути, кроме беспардонного вранья. И по сей день этот "закон лжи" остается в силе. И сегодня советский гражданин знает, что любое его письмо может попасть в руки КГБ, которое сделает из него соответствующие выводы. В свою очередь, советские органы делают все от них зависящее, чтобы письма рядовых граждан были постоянным источником дезинформации и дезориентации иностранных граждан. И, представьте, преуспевают в этом! Я лично имел возможность неоднократно наблюдать за тем, как на Западе некоторые наивные, прекраснодушные люди верят такой липовой писанине. Официальные органы пропаганды Советского Союза могут лгать, рассуждают они, – но граждане – зачем им писать неправду в частных письмах? Вот так создается ложное представление о положении в стране победившего социализма. Насильственно навязываемый оптимизм – одна из функций МГБ-КГБ.