Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

НЕТ, МНЕ НЕ БОЛЬНО!

Помнится, незадолго до начала войны мне пришлось писать сочинение на тему крылатого изречения писателя Николая Островского: «Жизнь дается человеку только один раз, и ее надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…»

Считать ли мне "бесцельно прожитыми" годы, проведенные на цензорских должностях в МГБ?

Конечно, сейчас, на склоне лет, я отлично понимаю, какой оценки заслуживает моя тогдашняя патриотическая деятельность на благо социалистической отчизны. Конечно, если бы можно было время повернуть вспять, да снова начать жизнь, да с теперешним умом, – я бы постарался прожить ее по-другому. Но, с другой стороны, не было бы тогда на свете бывшего цензора Авзегера, которому, единственному, наверное, в мире, посчастливилось вырваться из коммунистического "рая". Не было бы, стало быть, и этих мемуаров, по которым любой желающий может себе составить представление о жизни в СССР, о такой ее неотъемлемой части, как тайная перлюстрация писем граждан "свободной" страны.

А теперь – риторический вопрос покойному Николаю Островскому, человеку, в чьей честности не может быть ни малейшего сомнения:

– Уважаемый Николай! В двадцать лет я прочитал Вашу искреннюю, честную, горячую книгу "Как закалялась сталь". Она произвела на меня неизгладимое впечатление, благодаря ей я, подобно Вам, стал убежденным коммунистом и делал все от меня зависящее, чтобы приблизить светлое будущее, о котором так светло мечтали Вы, во имя которого отдали свою молодую жизнь. Скажите же мне, Николай, скажите со всей присущей Вам прямотой: доживи Вы до середины пятидесятых годов, до годов семидесятых, не пришлось бы Вам с горечью сознаться, что годы отчаянной борьбы в гражданскую войну с беляками, с поляками и прочими врагами советской власти, годы индустриализации, коллективизации, годы ликвидации бухаринско-троцкистских и прочих оппозиций, словом, все годы Вашей длинной жизни прожиты напрасно? А, Николай? Честно, а? Ведь коммунистическая партия большевиков полностью обанкротилась – духовно, морально, выродилась в партию фашистского типа, какой она, впрочем, была с момента своего рождения, только ни Вы, ни я, ни миллионы других идеалистов не в состоянии были это разглядеть за дымовой завесой прекрасных лозунгов. Да и дожили бы Вы, Николай, до преклонных лет? С вашей честностью, прямотой – не стали бы Вы одной из первых жертв сталинского террора? Не поставили бы Вас к стенке наши доблестные чекисты? О, я знаю, Вы наверняка умерли бы с возгласом: "Да здравствует товарищ Сталин!" Только что бы это доказало?

Что Вы патриот, не напрасно проживший свои годы? Нет, извините, Николай! Свой гимн коммунизму Вы писали, будучи слепым не только в прямом смысле этого слова, но и в переносном. Человек, проживший жизнь и умерший слепым, напрасно прожил свои годы. Человек, бывший слепцом, но прозревший, понявший, постигший и признавшийся в своих заблуждениях, не может быть обвинен в напрасно прожитой жизни.

Такова нынче философия бытия, Николай!

Вот что я сказал бы Николаю Островскому, будь он жив. Но его давно нет, а оголтелая советская пропаганда продолжает спекулировать на его книгах, похваляясь тем, что в рядах партии коммунистов были такие люди. Полноте, господа-товарищи! Да был ли он одним из вас? Этот честный парень, принявший смертную муку за идеалы, противоположные тем, которые вы воплощаете в жизнь, был не вашим, а нашим. Диссидентом! Инакомыслящим! Борцом за жизнь, за счастье, за свободу, а не фашиствующим хулиганом типа нынешних коммунистов-ленинцев. Если я ошибаюсь, если все-таки он навсегда связал бы свой долгий век с вами, палачами собственного народа, то грош ему цена во веки вечные!

Нет, не больно мне за прожитые годы. Я многое видел, многое понял, честно признаюсь в своих заблуждениях и счастлив, что мне дано довести мои ошибки до сознания других людей. "Там" это было совершенно немыслимо. Надо было вырваться "оттуда", чтобы такое стало возможным.

Что ж, приближаясь к концу своей исповеди, я хочу подвести кое-какие итоги. Мне кажется, одним из таких итогов будет попытка обрисовать обобщенный тип советского цензора.

За время официального существования советской цензуры тип этот оформился полностью, как некий вид животных, причем отнюдь не редких, отнюдь не исчезающих. Сколько же их насчитывается сегодня в стране победившего социализма, людей, зарабатывающих на хлеб исключительно проверкой чужих писем?

Точный ответ могло бы дать Политбюро ЦК КПСС. Впрочем, едва ли. КГБ знает больше, но, конечно же, будет молчать. Нам остается только сделать весьма приблизительный подсчет: если в Чите в 1953 году числилось не менее трехсот цензоров, то в масштабах страны Советов, с учетом увеличения "поголовья" данного вида, их никак не меньше двухсот тысяч. Целая социальная прослойка, ничего не производящая, но хорошо оплачиваемая и весьма уважаемая, куда более авторитетная и могучая, нежели класс-гегемон, якобы властвующий в стране.

Военная цензура. Тайная цензура. Международная цензура. И еще одна, о которой я не упоминал: вполне легальная, открытая цензура печати, радио, телевидения, так называемый "лит", официально – Государственный комитет совета министров СССР по охране государственных тайн в печати".

О "лите" стоит сказать несколько слов. Хоть он и существует в виде отдельной организации, его подчиненная связь с МГБ – КГБ никогда не составляла тайны. Чем же занимается это разветвленное, имеющее филиалы во всех городах и в большинстве райцентров страны учреждение? Да все тем же! Слежкой за мыслями людей, разоблачением инакомыслящих, сокрытием правды о советском строе и коммунистической партии.

Только не в письмах трудящихся, а на страницах сотен, тысяч газет, журналов, брошюр, книг, издающихся в СССР, в передачах радио, телевидения, в кино, театре, в живописи и музыке. Все это прочитывается работниками "лита" от корки до корки, все просматривается, прослушивается и без соответствующего разрешения в свет не будет выпущено. Даже пригласительные билеты на свадьбы или дни рождения, заказываемые в типографиях, проходят через "лит". Даже плакаты обществ по охране природы. Даже театральные афиши. Каждое слово рецензируется. Ни одна типография не выпустит ни одной строки без разрешения цензора из Главлита… а для такой работы, как нетрудно догадаться, требуются легионы трудолюбивых, знающих свое дело шакалов. Конечно же, это коммунисты!

Итак, первая заповедь: цензор обязательно должен быть коммунистом. Беспартийному даже мечтать нечего попасть в число цензорских легионов.

Вторая заповедь: ни в коем случае не брать в цензоры интеллигентных людей. По ходу повествования я тут и там обрисовывал штришками образ советского цензора. Теперь, обобщая, скажу, что подлинный интеллигент не может быть цензором не только по причине неприятия им этой нечистой работы, но также, пожалуй, даже прежде всего, по причине его неприятия органами. Зрелый читатель помнит, как во времена Сталина, да и Хрущева тоже, честили "интеллектуалов". Так вот, это норма советского образа жизни: не доверять интеллектуалам, по возможности "давить" их, ибо от них исходят все беды коммунистического режима: инакомыслие, диссидентство, эмиграция, антисоветские "пасквили"… В стерильных цензорских рядах таким людям места нет!

Отсутствие чувства юмора – третья заповедь. Цензор обязан быть "серьезным" человеком, внешним видом своим он должен производить впечатление солидности, надежности, какой-то даже тяжеловесности и неповоротливости, то есть носить во внешнем облике и во внутреннем мире своем те же черты, которые отличают советский общественный и политический строй. И в большинстве своем они именно такие, наши советские цензоры. Анекдотами они не увлекаются, по мере возможности стараются даже не слушать их, ибо для цензора – это несолидно. Не гаже для цензора вызвать в компании, чересчур веселиться, танцевать модные танцы. Он – представитель режима – и этим все сказано!

Четвертая заповедь – туповатость. Если человек и приходит в цензуру с живым, пытливым умом, то исполняемая работа через несколько лет непременно должна превратить его в этакое послушное животное, в высшей мере исполнительное, живущее согласно инструкции, не задумывающееся над противоречиями эпохи, не интересующееся передовыми веяниями, вернее, интересующееся ими только с точки зрения своего ремесла, которое диктует ему одну-единственную норму поведения, в свое время удачно выраженную М. Е. Салтыковым-Щедриным: "Не пущать!" Таким образом, цензор, как и режим, охраняемый им, – ретроград, враг прогресса.

И еще одна, пятая заповедь, – безжалостность. Может, по натуре своей, цензор – человек неплохой, даже мягкосердечный, добрый, отзывчивый. Если его отличают такие качества, он обязан их скрывать так, чтобы никто из начальства о них не пронюхал, ибо доброта несовместима с деятельностью советского цензора, более того, в корне противоречит ей. Никаких чувств, когда речь идет о "государственных интересах"! Отца родного не жалеть, если обнаружится, что он пишет враждебные режиму письма или листовки.

Во многих эпизодах, описанных мною на предыдущих страницах, читатель мог видеть, каковы они, цензоры военной цензуры, "ПК", международного отдела, то есть, те люди, которые осуществляют контроль за письмами "трудящихся". Сейчас, несколькими штрихами, я попытаюсь обрисовать обычного гражданского цензора, сотрудника "лита". Была у меня знакомая, долгие годы проработавшая в данном учреждении, а, стало быть, отмеченная всеми пятью заповедями, перечисленными мною выше. Однажды мы столкнулись на улице, разговорились. Разумеется, она стала болтать о своей работе. И вдруг, как обухом по голове, хватила меня такой фразой:

– А знаете, Леопольд Ионасович, позавчера я предотвратила стихотворение…

Я стоял, слушал, улыбался. А про себя думал: "Боже мой! Вот он, во всей красе, наш лексикон, выражающий всю суть нашей деятельности! Мы предотвращаем мысли, чувства, мы предотвращаем произведения литературы и искусства… Был когда-то, лет сто пятьдесят назад, такой "свирепый" царский цензор – А. Никитенко. Он тоже был обязан "предотвращать", а что на самом деле делал, гад? Пропускал, почти все пропускал, в том числе и явно враждебные самодержавию произведения великих русских писателей. И ничего! Никто его за это не покарал. Умер в своей постели, в кругу родных и друзей, и на похоронах за его гробом шли многие прославленные ныне классики… И имя его вошло в историю русской литературы, где он фигурирует отнюдь не как цензор, а как друг, советчик, помощник пишущей братии. А среди нас, советских цензоров, есть хоть один, кто войдет в историю? Черта с два! Цензуры-то ведь в СССР нет, есть только всякие там невинные "ПК", "международные отделения", "литы", которые существуют и вроде бы не существуют. А цензоры – разве есть у них свое лицо? Нет, великих людей среди нас нет и никогда не будет!"

НЕИЗБЕЖНЫЙ ФИНАЛ

Первая грозная вспышка государственного антисемитизма в СССР, борьба с «безродными космополитами», казалось бы, должна была насторожить нас, евреев. Да, насторожила. Но как? Мы еще ревностнее выполняли свои обязанности, стремясь доказать советской власти свою верность, свою приверженность идеалам коммунизма. «Гляди, родная партия, какие мы хорошие, верные твои сыновья, как стараемся тебе угодить! Пойми свою ошибку и не повторяй ее!» – что-то в этом роде, наверное, бродило в те грозные дни в еврейских сердцах и умах.

И действительно, грозная волна накатилась и вроде бы отхлынула. Все мы облегченно вздохнули: партия поняла, партия никогда не ошибается, а если и допускает перегибы, то тут же немедленно исправляет их. Да здравствует партия!

Но вот наступил 1952 год. Вновь распоясались антисемиты на страницах газет и журналов, вновь запахло жареным! Что ж, думали мы, и эту волну пронесет, уж партия нас в обиду не даст!

Лично я так верил партии, чувствовал себя настолько твердо и уверенно, что летом 1952 года вместе с женой поехал отдыхать на черноморское побережье, в санаторий "Евпатория". С благословенного запада страны, такого уютного, теплого, культурного, мне никогда не хотелось возвращаться на восток – дикий, холодный, неприветливый, в Читу, где уже в сентябре приходилось облачаться в полушубок, валенки и шапку-ушанку, а в течение трех летних месяцев глотать носящиеся в воздухе пыль и песок. Давно уже лелеял я в душе дерзкую мыслишку попытать счастье, попросить перевод в одну из областей Западной Украины, поближе к родные местам.

Вернувшись домой, я решил действовать. У меня были все основания рассчитывать на поддержку отдела кадров и лично его начальника подполковника Бугая. Мы с ним были друзья, насколько возможна дружба в условиях нашего ведомства: частенько с женой бывали у него дома, куда нас приглашала его жена, работавшая вместе со мной в "украинской группе" "ПК".

И вот деловая встреча у него дома (кстати, последняя в истории нашей "дружбы"). Принял он меня дружелюбно, надавал массу полезных советов – как написать заявление, как оформить все документы, необходимые для получения перевода по собственному желанию.

Понятно, мы выпили за успех моего предприятия и, будучи под градусом, Вера Галицкая, жена Бугая, даже сказала: "Когда будем на западе в отпуску, обязательно заедем к вам".

С обещанной поддержкой начальника отдела кадров, следуя его мудрым советам, я обратился к своему непосредственному начальству, начальнику отдела "В" подполковнику Семакову с просьбой выдать мне характеристику вместе с согласием на перевод. Я рассуждал так: семь лет самоотверженной работы в отдаленных местах дают мне полное право для перевода, а, стало быть, и для разговора с начальником. И вот я сижу напротив него в его кабинете и "убалты-ваю" его. Я прочувствованно говорил о своей тоске по родным местам, о своем желании находиться рядом с оставшимися в живых родными и близкими мне людьми, о вреде забайкальского климата для моего пошатнувшегося здоровья и прочее, что принято говорить в подобных случаях. Что же ответил мне подполковник Семаков?

– Вы прежде всего коммунист, товарищ Авзе-гер, поэтому не имеете право ставить личные интересы выше государственных. Мало ли где я хотел бы работать! Возможно, мне хочется жить в Москве. Но интересы государства и партии требуют, чтобы я находился здесь, и я нахожусь здесь. И вы… именно здесь вы приносите больше пользы органам, чем сможете принести в каком-либо другом месте, и я лично вашей работой доволен. Конечно, незаменимых людей у нас нет, но как начальник отдела я должен сказать, что в данный момент не вижу человека, который мог бы руководить "украинской группой" вместо вас. Кроме того, вы переводчик в "международном отделении", ваша помощь бывает необходима и областному управлению. Скажите сами, где я в Чите найду сейчас такого человека, как вы? Если вы настаиваете, я характеристику вам дам, конечно, хорошую. А вот согласия на перевод дать не могу. Вы мне нужны.

Двойственное чувство владело мной, когда я выходил из кабинета Семакова: с одной стороны, было ужасно обидно, что после семи лет работы в органах начальство отказывается удовлетворить мою, в общем-то, вполне понятную, законную просьбу; с другой же стороны, меня прямо-таки распирало от гордости, что меня так высоко ценят, что без меня не могут обойтись. Вот как высоко я взлетел в глазах начальства! Ай да я!

Пыжась, как индюк, я вернулся домой и рассказал, не без гордости, разумеется, о состоявшемся разговоре жене, которая мудро решила, что первый блин всегда бывает комом. Мог ли я тогда предвидеть, что произойдет со мной и такими, как я, несколько месяцев спустя, когда буквально в один день все мы взашей были выброшены на улицу без всяких мотивировок и объяснений. А все из-за пятого пункта".

Во все время моей работы в органах госбезопасности жизнь как-то странно ограждала меня от столкновений с национальным вопросом, и прежде всего – с антисемитизмом. Можно сказать, я был почти ассимилированным евреем, образцовым продуктом ленинской национальной политики. Еврейскими делами я почти не интересовался, и только редко-редко, как в сорок девятом, какие-то смутные предчувствия, урызения совести на минуту-другую отравляли мне бездумное существование. Моей ассимиляции способствовали мой смешанный брак, партийная принадлежность, окружение.

Когда в послевоенные годы началась борьба с космополитами, я воспринял ее как обычную кампанию против проникновения чуждых нашему обществу идеалов, как борьбу с безыдейностью, формализмом, низкопоклонством перед гнилым Западом. Помню, нам был зачитан специальный "совершенно секретный" приказ МГБ. Смысл его сводился к тому, что органы МГБ обязаны повысить бдительность, ибо космополиты обманным путем пробрались в партию, причем на руководящие должности, чтобы успешнее разлагать ее изнутри. В общем, обычная комдребедень. А я, вместе с миллионами других, верил тогда в правдивость этой лжи и в необходимость всевозможных предупредительных мер для спасения советской демократии, социализма от посягательств извне при помощи подлых пособников внутри страны. Только где-то в самых-самых глубоких глубинах". Но сомнения, вернее, тени сомнения я героически отгонял прочь".

Сегодня всему миру известно, что кампания против "космополитов" была острием своим направлена исключительно против евреев, обвиненных в антипатриотизме, в еврейском буржуазном национализме, в попытках подрыва советской власти… Именно в то время были ликвидированы все учреждения еврейской культуры и искусства, начались дикие преследования еврейской интеллигенции, писателей. Практически эта кампания уже не прекращалась вплоть до провокационного дела "убийц в белых халатах".

Хотя много времени прошло с тех пор, тогдашние события, помнится, явились для меня полной неожиданностью. Не хотелось верить. А продуманность акции прямо-таки вопила о себе. Невозможно ж было поверить, что без санкции политбюро ЦК КПСС центральные, а вслед за ними и местные газеты развяжут разнузданную антисемитскую кампанию против евреев вообще и "врачей-убийц" в частности. Хотя еврейское население Читы было крайне малочисленным, на улицах, в общественных местах города можно было услышать враждебные, злобные антисемитские высказывания. Оскорбление евреев перестало считаться преступлением, как записано в той же пресловутой конституции, которая гарантирует и тайну переписки граждан. Под руководством партийных руководителей организованно проходили многочисленные собрания и митинги протеста против происков сионизма, империализма и реакции. Заранее заготовленные письма протеста, осуждающие "проклятых убийц", бездумно, с каким-то даже удовольствием подписывали десятки, сотни тысяч советских людей, "воспитанных в духе интернационализма и дружбы народов". Искусственно вызванный "народный гнев" грозил перерасти в откровенный погром. Искусственно ли? Не дремал ли зверь антисемитизма в душах советских людей испокон веков? Ему не давали рычать, показывать когти, поэтому до поры, до времени он молчал. Но вот сняли с него цепи, спустили с цепи, и он заговорил во весь свой отвратительный голос."

Советский народ призывали к бдительности его вожди, откровенно разлагольствовавшие о выводах, которые необходимо сделать из потрясающего разоблачения "убийц в белых халатах". Так велась психологическая подготовка к "окончательному решению еврейского вопроса". Лавры Гитлера и Гиммлера не давали покоя Сталину и Берии. Но, замышляя свое черное дело, они упустили из виду конец нацистской авантюры…

Конечно, все зто нам известно сейчас. Тогда же никто или почти никто не догадывался, что вся кампания, развязанная партией против евреев, должна была увенчаться их принудительной высылкой в Сибирь, в Биробиджан и другие глухие места для массовой ликвидации. Опыт в проведении подобных крупных операций у МГБ имелся немалый: вспомним высылки других народов и народностей, проведенные органами с блеском, которому наверняка бы позавидовали СС и гестапо.

Я обратил внимание на интересную деталь: в те мрачные дни ни в одной советской газете, ни в одном журнале не пережевывалась привычная советская жвачка о равноправии всех наций, о дружбе народов СССР, о пролетарском интернационализме. Когда нужно было, партия умела "забывать" свои самые боевые, самые привлекательные лозунги.

В потоке событий и информации о них мне вначале не удалось разобраться. Я мучительно старался постичь смысл происходящего. Невозможно было такому преданному коммунисту, как я, поверить в какие-то злодейские замыслы кумира, сидевшего в Кремле, "светоча коммунизма", "отца народов", "корифея всех наук". Нет, думал я, что-то тут не так, кто-то от Его имени мутит воду, но Он-то ведь все видит и слышит. Он, конечно же, хочет посмотреть, кто именно занимается черными делами, чтобы взять его за жабры и казнить позорной смертью Амана.

Я уже слышал грохот рушившихся стен веры в партию, в Сталина в моей смятенной душе. Но нужен был еще один, решительный толчок…

Кстати, интересно, как реагировали на те события советские люди, письма которых проходили через мои руки. Последние чужие письма, проштудированные мною.

Надо отдать должное подавляющему большинству моих милых сограждан. Дружно выражая недовольство многими мероприятиями партии и правительства, не соглашаясь с генеральной линией и со многими линиями, далекими от генеральности, ругая коммунистов, облаивая колхозы, матеря начальство, охаивая торговлю и т. д. и т. п., в еврейском вопросе они проявили удивительное единодушие с партийными установками. Оказалось, что даже кровные враги могут стать братьями, когда речь заходит о преследовании евреев.

Не было почти письма, в котором не упоминалось бы о деле еврейских врачей и их преступных диагнозах в лечении "дорогих" вождей. Поток оскорблений в адрес евреев вообще лился обильно, как вешние воды. Злорадство, наигранный гнев, возмущение, злопыхательство – разнообразный букет низменных чувств и мыслей – все это посвящалось нам, евреям, имевшим несчастье вызвать гнев усатого вождя. Как бы угадывая Его сокровенные желания, намерения, авторы многих писем призывали сослать всех без исключения "жидов" в Биробиджан, "где им всем место". Многие прямо призывали к физической расправе с евреями – "доделать то, что не успел завершить Гитлер". Более "гуманные" ограничивались требованиями отказать евреям в доверии, не назначать их на ответственные должности, ибо "все они мошенники, спекулянты, воры". Понятно, что в годы войны евреи воевали "на пятом украинском фронте" (то есть, отсиживались в благополучных городах и селах Средней Азии), в то время как русские, украинцы и другие "кровь за них проливали". Наиболее полное отношение "народа" к презренному иудиному племени выражено в сочиненной в годы войны или сразу же после войны частушке, запомнившейся мне потому, что она приводилась не в одном письме. Вот этот шедевр:

 
Чайнички!".
Все евреи – начальнички,
Русские на войне,
А цыгане в стороне."
 

Что ж, спасибо за компанионов-цыган, хотя последние, как отчетливо явствует из текста частушки, все-таки не столь одиозные людишки, как евреи.

Справедливости ради, должен сказать, что изредка попадались иного сорта послания. Их авторы к евреям, в общем-то, никаких претензий не предъявляли, хотя, впрочем, и симпатий не выражали, может быть, чувствуя, что всякое солидаризирование с "убийцами" чревато опасностью. Зато о их подлинных настроениях говорили строки, где выражалось недовольство тем, что после рабочего дня их насильно гонят на собрания и митинги, где они должны, вместе со всем коллективом, выражать возмущение наглыми действиями сионистов, клеймить позором "зарвавшихся евреев".

Писем, выражающих сочувствие опальному еврейскому народу, было не так много.

Но это еще что! Нам ли, евреям, удивляться или возмущаться антисемитизмом?! Страшнее оказалось другое. К моему величайшему удивлению, для "оперативной разработки" нам было велено отправлять не "меморандумы" откровенных антисемитов, а как раз тех немногочисленных "протестантов", которые проявляли недовольство или сомнение в целесообразности проводимой кампании. Как нам было сказано, антиеврейские письма, выражавшие точку зрения партии и правительства, следует считать патриотическими.

Времени на горестные размышления о том, что бы все зто могло означать, мне не дали.

Выше я неоднократно подчеркивал, что мое политическое лицо, с точки зрения начальства, было безупречным. Прочность занимаемого мною положения в "ПК" казалась незыблемой, начальство относилось более чем благожелательно, кроме того, у меня имелись солидные родственные связи в "дружной чекистской семье". Все оказалось липой. Все мои "заслуги", как выяснилось, не стоили ломаного гроша, как и моя верность партии и коммунистическим идеалам.

Неожиданно, 25 февраля 1953-го года (за восемь дней до смерти Сталина) мне позвонили и попросили в семь часов вечера явиться в отдел кадров. Ничего не подозревая, я, старый служака, явился на вызов точно в назначенное время.

В отделе кадров разговор длился не более минуты. Тот же инспектор Иванов, всегда встречавший меня с дружеской улыбкой на устах, сейчас посмотрел на меня холодно и равнодушно. Без тени приветливости он несколько секунд как бы изучал меня, затем, уставившись мне прямо в глаза, твердым голосом сообщил, что с 23 февраля меня увольняют с работы "на основании сокращения штатов". Тут же мне было предложено в течение одного дня сдать все дела и явиться за расчетом. И все.

Работая в "ПК", я всегда находился в курсе событий, происходящих в городе и области. Из перлюстрированных писем я знал, что многих евреев увольняют с работы только на основании пятого пункта. Вот почему я не мог не почувствовать, что меня постигла та же судьба, то есть, что я уволен в рамках все той же кампании расправы с евреями. Вот тут-то я и понял, каково им, тем, которых выгнали раньше меня, вне всякого сомнения, столь же невинных, как я. Боль, обида, протест – Господи, да о чем тут говорить, всем известно, что испытывает человек в подобной ситуации, особенно когда знает, что истинную причину увольнения от него скрывают. Как никогда я был убежден, что Иванов лгал, говоря об увольнении по "сокращении штатов". Я тогда еще не подозревал, что не одного меня "обидели", что такова участь всех евреев, работавших в МГБ.

Узнал я это наутро. Всех выгнали. До единого. Как последних негодяев. Как преступников. Ни с чем не считаясь – ни с заслугами, ни с опытом работы, ни со стажем. Всех. Под гребенку. За одну-единственную вину – за еврейство. Не пощадили даже вернейшую, трудолюбивейшую старшего оперуполномоченного отдела "В" капитана Риву Львовну Гольденберг, проработавшую в органах 22 года. До пенсии ей оставалось "трубить" всего три года, а ее вымели, как мусор…

Спустя несколько дней стали выясняться обстоятельства. Так мы, уволенные, узнали, что наши предположения верны, что не по сокращению штатов, а совсем по другой причине с нами разделались вчистую: пришел, оказывается, совершенно секретный приказ № 17, который и предписывал органам избавиться от всех сотрудников еврейской национальности, независимо от их звания, возраста, заслуг. Так в моей трудовой книжке и появилась запись о том, что я освобожден от занимаемой должности на основании "с/с № 17". К русским женам опальных евреев в соответствии с пунктом приказа № 17 была проявлена снисходительность: они были чистой крови и их не тронули. Так, помимо моей супруги, в органах продолжали трудиться жены уволенных капитана Барзиловского, старшего лейтенанта Кислова и других. Моя жена вскоре уволилась по собственному желанию в связи с нашим выездом из Читы.

Вот когда я окончательно проснулся от летаргического сна, в который был погружен столько лет! Вот когда, не без помощи товарища Сталина и его органов, я почувствовал себя евреем! Ну конечно, если это не мой дом, не моя Родина, если я лишний за их столом, то почему бы мне не осознать свое истинное место на земле, то место, которое мне указано пресловутым секретным приказом № 17?

Как-то вмиг погасла яркая звезда, манившая меня прежде. Мне отказывают в доме, в праве на работу, в равноправии, во всем том, что привело меня в ряды КПСС, в органы. Что ж, я буду евреем! Точно так же, как я беззаветно служил своей бывшей партии, я отныне постараюсь беззаветно служить своему народу. Никаких половинчатых решений! Никаких компромиссов! Отрезано! Раз и навсегда!

Я никогда не был сионистом, не мечтал об Израиле. Моя коммунистическая партия помогла мне пересмотреть все прежние убеждения. Своими действиями она способствовала в прозрении многих евреев, даже ассимилированных, каким в это время был и я. Спасибо тебе, партия, что просветила меня, незрячего!

Здесь хочется повторить слова Михаила Хейфеца:

"Спасибо, большое спасибо коммунистам за это – они сняли с нашего народа не только тяжелое моральное бремя, но и способствовали его национальному самопознанию" ("Место и время", стр. 61).

Коротко и ясно. Лучше не скажешь.

Итак, бесповоротное решение покинуть страну я принял еще там, в Чите. Оставалось его осуществить, что было совсем не просто.

Прежде всего следовало выбраться из Читы – куда-нибудь поближе к западным границам страны. Таков был первый этап задуманного предприятия. Привести в исполнение эту задумку не составляло трудности, в пределах Союза я мог передвигаться куда угодно.

Любой порядочный человек перед отъездом старается проститься с друзьями, товарищами по работе. Поскольку я себя считал таковым, я и решил пожать им всем на прощание руку.

И еще одно страшное разочарование! Те самые люди, которые вчера еще улыбались мне, хлопали по плечу, советовались, брали взаймы десятку или просили рекомендацию для вступления в партию, – сегодня смотрели на меня как на пустое место. Я видел: никакого восторга от встречи со мной они не испытывают, напротив, она им крайне неприятна, что они и демонстрируют своим подчеркнуто официальным ко мне отношением, нескрываемым желанием удалиться побыстрее, ни слова не сказав по существу моего несправедливого увольнения из органов. В этот день я увидел безразличие, низость, трусость, отсутствие чести или человеческого достоинства. Вот так коммунисты! Все ж они отлично знали, что евреев увольняют исключительно за то, что они евреи, почему же никто из них не сказал хотя бы слова утешения? Не на партийном собрании, нет, а наедине, с глазу на глаз! Никто! Что, ничего человеческого партия не разрешала своим членам хранить в сердцах? Именно так! Это было мне известно, вот почему я и не осуждаю их. Генеральная линия партии не дает возможности коммунистам отклоняться от нее. Тот, кто нарушит это основополагающее правило, дорого заплатит за самовольство. Но что в Советском Союзе означает понятие "единодушие", "полное единство взглядов! " или "железная партийная дисциплина".