Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

УКРАИНСКАЯ ГРУППА

Она была создана в нашем отделении в 1948 году. Необходимость ее создания диктовалась следующими соображениями: к: концу сорок восьмого (помнится, дело было в сентябре, после моего возвращения из отпуска) в Читинскую область начали прибывать крупные партии ссыльнопоселенцев из Западной Украины. В один из первых же дней после того, как я приступил к работе, меня пригласил к себе тогдашний начальник отдела "В" подполковник Макаров. Одновременно был вызван и начальник отделения «ПК», знакомый уже читателю Новицкий. В присутствии моего непосредственного шефа подполковник сообщил мне о моем новом назначении. Он сказал буквально следующее:

– В связи с прибытием в нашу область большого количества спецпереселенцев из западных областей Украины возникла необходимость создания новой специальной группы, на которую будет возложена политическая проверка их писем…

Учитывая мой опыт работы и, как он выразился, "мою политическую зрелость" (не очень лестный комплиментик, не правда ли?), а также тот отрадный факт, что я знаю не только украинский язык, но и особенности его западного диалекта, – так вот, учитывая все это, руководство отдела "В", по согласованию с начальником "ПК", решило поручить мне чрезвычайно важную и ответственную работу – возложить на меня обязанности руководителя вновь создаваемой "украинской группы". При этом подполковник Макаров не забыл упомянуть, что он лично доволен моей увлеченностью, моей преданностью порученному делу. В знак признания моих заслуг, а также признательности за рвение мне уже назначена денежная премия, а также присвоено офицерское звание. Под конец беседы Макаров выразил надежду и уверенность, что я с честью справлюсь на новом участке деятельности.

Вскоре я узнал, что в Забайкалье, без всякого следствия и суда, были насильно переселены десятки, а может, и сотни тысяч жителей западных областей Украины. Очередная массовая депортация в цепи множества других, осуществленных за годы "благословенной" советской власти!

Как выяснилось, к нам в основном попали жители Тернопольской области – крестьяне и горожане. Их подвергли так называемой административной высылке. Это означало, что никакой конкретной вины за ними не числилось, но советская власть им не доверяла, а одного этого в те годы было предостаточно, чтобы неугодные, независимо от их национальности, вероисповедания, классовой принадлежности и т. д., а также от численности (хоть десять миллионов!), были подняты с насиженных мест и под конвоем транспортированы за десять тысяч километров от родных мест. Мы, работники органов, знали еще кое-что: массовая высылка преследовала еще одну немаловажную цель – напугать строптивых крестьян и горожан, не понимавших своего собственного счастья, заставить их прекратить всякое сопротивление политике ускоренной коллективизации сельского хозяйства в захваченных областях, прекратить всякую поддержку так называемым бандеровцам, то есть борцам украинского национально-освободительного движения. Еще при моем назначении начальник отдела "В" подполковник Макаров подчеркнул, что "политической проверке" должны быть подвергнуты все сто процентов писем отправителей.

Заделавшись начальником, я немедленно занялся укомплектованием группы. По моей просьбе в отделение "ПК" было переведено несколько цензоров из других отделений, владевших украинским языком. Ведь речь шла о проверке не одной сотни писем в день! После подбора соответствующих кадров в украинской группе оказалось двенадцать человек. Спустя месяц определился точно и объем нашей работы. Цифра "несколько сот", оптимистически предполагаемая мною вначале, оказалась страшно заниженной. Две с половиной тысячи и более! Вот истинное количество писем, с которыми нам приходилось ежедневно "работать"!

Перед вступлением на новый пост мой непосредственный начальник Новицкий счел нужным провести со мной дополнительный инструктаж. Беседа в основном касалась вопросов хранения совершенно секретных документов. Новицкий ознакомил меня с секретной инструкцией, касавшейся данного вопроса, и предупредил о необходимости ее неукоснительного выполнения. Отныне после окончания работы я был обязан собрать все оставшиеся непроверенными письма и закрыть их в ящике стола, а ящик опечатать своей именной печатью. Все бумаги и письма, находившиеся на моем столе, считались секретными, даже если на них и не было грифа "Секретно" или "Совершенно секретно". В столе у меня хранился ряд совершенно секретных документов, среди которых были списки и "наблюдательные дела" спецпереселенцев, за перепиской которых наша группа вела особое наблюдение. Это было вызвано тем, что оперативные работники областного управления МГБ не знали украинского языка. Во избежание лишней волокиты до поры, до времени нам и поручили вести наблюдение за перепиской тех людей, враждебно настроенных против советской власти. По истечении определенного времени "наблюдательные дела", с соответствующими препроводилками, переводами текстов и т. д., передавались в областное управление МГБ, где уже решалась дальнейшая судьба "подозрительных" субъектов.

Кроме того, в моем столе хранились чистые бланки совершенно секретных "меморандумов" (о них пойдет речь ниже), которые я также был обязан направлять в управление МГБ, а также разнообразная деловая переписка с родственными отделениями нашего министерства, "задержанные" цензорами письма, их переводы на русский язык и другие материалы, конечно же, тоже невероятно секретные.

Уж на что другое, но на отсутствие секретности нам жаловаться не приходилось!

Для меня, как и для всех других оперативных работников, была заказана специальная металлическая печать, которая на восковой лепешке вытискивала мою фамилию и инициалы. Вскользь уже было упомянуто, что в помещение "ПК" посторонние никоим образом проникнуть не могли, поэтому вся процедура с опечатыванием столов и сейфов выглядела исключительно как мера предосторожности против своих же товарищей, людей, с которыми вместе приходилось работать. Поистине в органах отцу родному не доверяли! Бдительность (читай – недоверие, подозрительность) была настоящим "пунктиком" чекистов, прекрасно информированных о ненависти народа к нам и принимавших поэтому не только все необходимые меры предосторожности, но и абсолютно абсурдные, я бы сказал даже, истеричные. Впрочем, не было ли и тут коварного расчета? Ведь сея недоверие друг к другу среди своих работников, высшие мастера интриг и козней в МГБ тем самым лишний раз страховали себя от всяких неожиданностей, по принципу: "Лучше переборщить, речь ведь идет не о фунте изюма, а о такой материи, как власть. Упустишь ее, – больше не поймаешь!" Секретность доходила до того, что даже рядом сидящий товарищ не смел знать, чем ты занимаешься.

Конечно, имея постоянно дело с письмами людей, сосланных за какую-то действительную (так я думал тогда) вину в дальние края, я не мог не призадуматься над тем, кто же они такие и чем насолили родной партии, родному государству. Мне было известно, что все они сосланы на вечное поселение на основе проскрипционных "списков" МГБ. Их считали социально опасным элементом (каких только ярлыков не было в те смутные времена! Впрочем, их предостаточно и во дни нонешние), то есть людьми, не проявлявшими должной лояльности к властям. На этом основании их лишили всех политических и гражданских прав и взяли под строжайший надзор. Им было категорически запрещено возвращаться в родные края, откуда они были высланы, им не давали разрешения даже на право выезда за пределы поселка, определенного для них в качестве постоянного места жительства. Разумеется, не пользовались они правом избирать, быть избранными, занимать ответственные должности. Тяжкая физическая работа – добывание в шахтах столь нужного стране угля – вот каков был их удел. И приходилось благодарить Господа, если вместо копей милостивое начальство определяло тебя на "легкую" работу – валить лес в леспромхозах.

Вспоминаются их первые письма. Все, как один, с болью, с негодованием описывали ужасную картину переселения. В те годы была принята практика выселения целыми семьями, нередко даже деревнями. Взрослых, стариков, детей погружали в "теплушки", товарные вагоны, независимо от времени года, и под усиленной охраной доставляли к месту поселения. Работа, как я уже говорил, поручалась им самая тяжелая, неблагодарная – в шахтах, рудниках, на лесоповале. Особенно ужасные условия существовали на шахтах "Кадила" и "Черновские копи".

Жизнь переселенцев на новых местах представляла собой нечто невообразимое для благополучных граждан свободного мира. Их селили в землянках, бараках, хибарах, сараях. Мороз в тех краях доходит до 50° по Цельсию, а отапливать "жилые" помещения нечем. Самое страшное заключалось в том, что почти все переселенцы абсолютно не были подготовлены к тамошним условиям, ведь им не говорили, куда их везут и что необходимо прихватить с собой. Поэтому чаще всего они и не брали теплых вещей, продовольствия. Собственно говоря, такова и была "политика" властей: держать "врагов" в неведении, пускай дохнут, как тараканы, чем меньше их останется в живых, тем меньше с ними будет хлопот! И, представьте, мечта идиотов сбывалась. От тяжкого физического труда, голода, истощения, болезней люди мерли, как мухи. Подавленные, раздавленные обрушившимися на них несчастьями, потеряв всякую надежду на какое-либо просветление их судьбы, многие приходили в отчаяние и кончали жизнь самоубийством. По примерным подсчетам, за пять лет (1948–1953) в одной только Читинской области погибло не менее тридцати тысяч спецпереселенцев из Западной Украины. Только чего стоят подсчеты, не основанные на точной документации!? Не исключено, что число погибших было в три или пять раз выше. Это великая тайна органов, а они, будьте уверены, вовсе не заинтересованы сделать ее достоянием широкой общественности.

Конечно же, среди ссыльных имелось определенное количество настоящих, лютых врагов советской власти (может ли у такой власти не быть лютых врагов?). Но подавляющее большинство из них были обыкновенными простыми людьми, ничем перед родиной не провинившимися, и если со временем они становились-таки отчаянными врагами КПСС и социализма, то, поверьте, не без активнейшего содействия этой самой партии убийц и ее цепных псов – чекистов, делавших все возможное и невозможное, чтобы завоевать ненависть народа.

Люди бесхитростные, не наученные еще советской властью "нормам" поведения в социалистической стране, они в своих письмах и писали все, что на душе скапливалось. Не скрывали своей ненависти к палачам, своего недовольства жизнью, полагая, что все самое ужасное они уже познали, что ничего худшего с ними уже произойти не может. Интересно отметить, что во многих письмах они сравнивали свое положение с положением евреев в гитлеровских лагерях смерти и даже утверждали, что их ждет та же участь, которая постигла евреев, попавших в лапы к фашистам (вот когда появилось сочувствие к "жидам"). Немалое количество писем свидетельствовало о том, что отчаявшиеся ссыльные искали утешение в молитвах, обращались к Богу, полагая, что только Он один в состоянии им помочь.

Все поселенцы без исключения живописали то, что творилось на местах их нового жительства. Сообщали родственникам о длинных очередях за хлебом в магазинах, о хронической нехватке молока и других продуктов питания, а также промышленных товаров первой необходимости, о непосильном труде на шахтах и на лесоповале, о холоде, голоде, высокой смертности и других лишениях и бедах. Они умоляли близких прислать им побольше продовольствия, теплую одежду и деньги, подчеркивая, что без всего этого они обречены на медленную смерть. Не было писем, не орошенных горькими слезами.

Как всегда и везде, были и среди несчастных "западников" идеалисты, которые искали справедливость в Москве. Они отправляли слезные послания различным высокопоставленным партийным и государственным советским деятелям, наивно полагая, что можно тронуть их сердца описанием бед своих и доказательствами своей невиновности. Им предстояло очень быстро убедиться в том, что их жалобами никто не занимается. Еще бы! Кто осмелится оспаривать мудрость, справедливость решения "отца народов"! Поток таких писем иссякал сам собой по мере того, как несчастные осознавали тщетность своих усилий и надежд.

Наряду с правдоискателями были среди поселенцев и отчаянные головы, прекрасно понимавшие, что спасение придет не от коммунистов. Такие смельчаки в своих письмах открыто призывали к борьбе с советской властью, с коммунистами, клялись отомстить своим мучителям.

Особенно усилился поток таких "агиток" во время войны в Корее. На эту войну поселенцы, цеплявшиеся, как утопающие за любую соломинку, возлагали большие надежды, свято веря, что она принесет им желанное избавление. Виновниками своих страданий они считали всех русских без исключения, называли их "оккупантами", "супостатами", "мучителями" и не скрывали своей ненависти к ним. Надо признать, что преступные действия советских властей, партийных чиновников, чекистов только утверждали их в своей правоте.

Итак, я был старшим группы цензоров, проверявших письма сосланных в Забайкалье западных украинцев. По сути дела, я и "мои" люди решали судьбу их писем. Думается мне, что не я один, а и мои коллеги призадумывались над тем, что за каждым письмом стоит живой человек, которого силой вырвали из родного дома и, ни в чем не повинного, сослали туда, куда Макар телят не гонял. Но что могли сделать мы, за которыми также следило "недреманное око" органов? Ничегошеньки! Даже по-человечески обменяться мнениями с коллегой на эту тему было невозможно, так как взаимное недоверие постоянно культивировалось среди нас, и всякое "лишнее" слово грозило непоправимой бедой. Получалось так: скажешь или предпримешь что-нибудь, – и им не поможешь, и себя погубишь. Вот и приходилось молчать, воды в рот набравши…

А доблестных чекистов плачевная судьба ссыльных нисколько не волновала. Органы, в том числе и наш отдел "В" вместе с его отделением "ПК", бдительно следили за тем, чтоб производилась соответствующая фильтрация писем переселенцев. А фильтрация эта имела одну цель: препятствовать, пресекать распространение сведений о тяжкой доле несчастных, попавших под жернова МГБ.

Согласно инструкции, которой я был обязан руководствоваться в работе, и которую мы обычно называли "перечень", разрешалась только такая переписка, которая подпадала под понятия "семейная", "бытовая", "интимная" или "дружеская". Без рассуждений, наблюдений, выводов, вредных для советской власти!

На наше "еврейское счастье", подавляющее большинство писем как раз и относились к той категории, которая не подходила ни под одно из перечисленных выше понятий. А это означало, что их надо "подвергнуть конфискации". Мало того, это также означало, что на их авторов следует завести "наблюдательные дела". Мы такие дела и заводили. И накапливались у нас груды папок, в которых содержались аккуратно подшитые "документы", неопровержимо свидетельствовавшие о злокозненности взятых под наблюдение лиц. В справках, которые нам приходилось строчить во множестве, высказывания "безответственных" сыльных получали стандартные определения: "антисоветские выпады", "клеветнические измышления" и т. д. Письма, естественно, подлежали безоговорочной конфис кации.

Помню, однажды я попытался "трепыхнуться". Зашел к моему непосредственному начальнику Новицкому и прямо и открыто изложил ему пришедшую мне в голову "гениальную" мысль. Я сказал ему, что чересчур уж массовая конфискация писем является несомненным нарушением нашей конспирации и может привести к самым печальным для нас последствиям. Увы, я не был понят. Новицкий вежливо, но твердо отклонил мой демарш, сославшись на тот же великий принцип органов: "Лучше переборщить."

И перебарщивали. Да еще как! Хотя очень скоро ссыльнопоселенцы поняли, что и как надо писать, чтобы их письма доходили до адресатов, нередко все-таки нам приходилось свирепствовать вовсю. Типичным, стандартным было такое положение: из двух с половиной тысяч проверяемых за день писем больше половины мы вынуждены были "подвергать конфискации". Не только Новицкого, но и более высокое начальство не волновало такое ненормальное положение вещей. Наоборот, это считалось признаком хорошей работы, проявлением революционной бдительности. Поистине, "чем хуже, – тем лучше".

Начальство, в частности подполковник Макаров, продолжало пичкать нас фразеологией: мы, дескать, являемся органами государственной безопасности, стоим на страже завоеваний социалистической революции и поэтому должны быть твердыми с врагами Советской власти и т. д. Он лишь требовал еще большего усиления бдительности, ссылаясь на письма переселенцев, которые-де являются неопровержимым доказательством их враждебности социализму и советской власти, он доказывал на этом примере, что эти люди не заслуживают ни жалости, ни снисхождения, а уж о каком-либо доверии к ним и говорить не приходится, ибо все они, как один, изменники родины.

Кстати, все свои черные дела чекисты старались доводить до логического конца, порой до абсурда. Прекрасно зная о ненависти к ним со стороны несчастных своих жертв, они не только сами "отыгрывались" на них как хотели, а это было им под силу, ибо власть целиком и полностью находилась в их кровавых руках. Они еще обрабатывали местное население, и ему стараясь привить чувство ненависти, недоверия, подозрительности к спецпереселенцам, вдалбливая в замороченные головы обывателей все те же тезисы о их враждебности партии и советскому государству. Нельзя сказать, что это им не удавалось. Если уж мы, искушенные в делах МГБ службисты, поддавались этой разнузданной пропаганде, то чего же требовать от бедных работяг или колхозников, которым ничего не оставалось, кроме как принимать на веру любое "правдивое слово" родной коммунистической партии, от имени которой и обращались к населению чекисты.

Сейчас, спустя много лет прокручивая ленту прошлого, я часто задумываюсь над своей деятельностью на посту тайного цензора. Вывод неизменно один: советские "черные кабинеты" выполняли преступную миссию, возложенную на них преступной партией.

Единственным утешением невинно сосланных и затравленных страхом людей были письма от родных и близких. Мне известно, что при получении письма "из дому" они радовались, как малые дети, плясали, читали и перечитывали захватанные листки в кругу соседей. На час-другой людям удавалось забыть о своем горе. Конечно же, с ответом они не задерживались. Но так как в ответе чаще всего содержались "недозволенные" сведения, мы, цензоры, задерживали эти послания. И связь ссыльного с родиной надолго обрывалась, ибо, не получив ответа, далекий родич ждал и ждал его, и лишь спустя долгое время вновь брался за перо. В общем, всем нам известно, как бывает в подобных случаях.

Все письма спецпереселенцев, задержанные цензорами украинской группы, шли к моему заместителю Филиппу Чалому. Его задача заключалась в том, чтобы по возможности точнее перевести на русский язык содержавшиеся в тех письмах так называемые антисоветские высказывания. Переведенный текст писался на специальном бланке с грифом "Совершенно секретно". У нас в "ПК" эти бланки назывались "меморандумами". За красивым, звучным иностранным словечком скрывалась уродливая суть названных "документов": они на самом деле являлись ничем иным, как доносам и тайной цензуры на людей, чьи письма она перлюстрировала. На основании этих доносов, посылаемых в оперативные отделы читинского МГБ, людей "разрабатывали оперативно", иными словам и говоря, – репрессировали. Вот тут-то переселенцы и убеждались воочию, что в чекистском аду, в который они попали, имеется еще несколько кругов – пострашнее того, в котором они до сих пор принимали муку смертную. Перед ними широко и гостеприимно распахивались ворота следующего круга – исправительно-трудовых лагерей ГУЛага. Там многие из них и находили себе могилу.

Излишне, наверное, говорить, сколько таких "меморандумов" было состряпано тайными цензорами по всей стране, сколько, благодаря им, было искалечено человеческих судеб.

Что же представлял собой наш "меморандум"?

То был обыкновенный печатный бланк с не совсем обыкновенным содержанием. Его графки недвусмысленно требовали от цензора указывать именно те данные, которые только и были нужны оперативникам, чтобы схватить и скрутить в бараний рог очередного "врага народа". Разумеется, прежде всего необходимо было указать фамилию адрес отправителя, а также все данные о получателе письма. После изложения так называемого "антисоветского содержания" письма указывался номер цензора, задержавшего данный "документ", а также номер переводчика, переложившего его на русский язык. Фамилии двух последних сохранялись в тайне даже от оперативных работников областного управления МГБ. Вот бланк "меморандума":

Совершенно секретно

МИНИСТЕРСТВО Государственной безопасности СССР

Управление государственной безопасности по Читинской области

№………….

ПОЛУЧАТЕЛЬ: Черный Василий Иванович

Тернопольская обл., Копычинецкий район.

ОТПРАВИТЕЛЬ: Черный Дмитро Васильевич

Черновские копи, рудник Кадала, Читинская область

МЕМОРАНДУМ

"Дорогой брат!

…В скором времени у нас будет большая свадьба, уже началась подготовка к ней. Мы с нетерпением ждем приезда на эту свадьбу нашего любимого дяди. Он живет далеко от нас, но мы все надеемся, что он приедет на эту свадьбу. Тогда мы зарежем красного бугая и все вместе будем гулять!.. "

Перевел: № 041

РЕШЕНИЕ

А. (пропустить по адресу)

К. (конфисковать)

1. Оформить наблюдательное дело/н/д

2. Информировать 5-й отдел УМГБ

3. Информировать 2-й отдел УМГБ

4. Использовать в спецсообшении

5. Снять фотокопию

6. Сделать хим. лабораторные анализы

Согласен

Нач. отделения: /подпись/

Утверждаю

нач. отдела:

/подпись/

Примерный образец заполненного меморандума

Если, например, письмо было задержано одним из цензоров украинской группы, то после составления на него «меморандума» мы, вместе с начальником отделения Новицким, принимали по нему решение. Прежде всего нам следовало решить, какой ход дать этому «документу». В данном вопросе существовало два закодированных варианта. Вариант "А": письмо возвращалось на почтамт для отправки его по адресу. И вариант "К": письмо конфисковывалось. Относительно задержанного письма, в зависимости от его содержания, следовало принять уже более конкретное решение. Например: завести на отправителя «наблюдательное дело», сообщить о нем в пятый или во второй отдел управления МГБ. Объясняю: пятый отдел считался внутренним, а второй – международным. С некоторых писем нам рекомендовалось снимать фотокопии. Наконец, в особо важных случаях о выловленных высказываниях полагалось информировать само управление МГБ, с каковой целью туда направлялось так называемое спецсообщение. Принятое по каждому в отдельности «документу» решение начальника отделения не считалось еще окончательным. Необходима была также подпись начальника отдела, с нею спецсообщение принимало уже окончательный вид, и принятое решение вступал о в силу.

Если на человека зародилось "наблюдательное дело", то все его письма, а также следующие в его адрес тщательно проверялись. По сути дела, судьба этого индивидуума была уже предрешена. Основания для обвинения и осуждения такого человека у органов всегда находились, что же касается "самого справедливого в мире советского народного суда", то можно было не сомневаться, что он, как попугай, лишь прочитает заранее вынесенный в МГБ приговор.

Выше я упоминал о кодированных названиях "А" (отправить по адресу) и "К" (конфисковать). Хочу добавить к сказанному, что в органах вообще обожают кодированные названия. Например, военная цензура – это в/ц, отделение тайной цензуры – "ПК", наблюдательные дела – н.д., международное отделение письменной проверки – м/ж, меморандум – м/м, совершенно секретно – с/с и т. д.

Повторяю, у меня хранились все "наблюдательные дела" на спецпереселенцев, а также списки их фамилий. Когда по истечении определенного времени накапливалось достаточное количество "меморандумов", эти дела передавались в оперативные отделы МГБ для дальнейшей "оперативной разработки". Я заметил закономерность: вскоре после такой передачи – письма от лиц, фигурировавших в "меморандумах", переставали к нам поступать. О чем говорит такой факт, догадаться совсем не трудно.

Спецпереселенцы, как правило, писали по многим адресам и от своих корреспондентов получали ответы. Через мои руки прошли десятки тысяч всевозможных, разнообразнейших посланий, и сегодня мне нелегко восстановить в памяти их содержание. Однако в потоке корреспонденции попадались такие письма, которые почему-то навсегда запоминались. Может быть, потому, что именно по ним удавалось проследить судьбы их авторов. Поверьте, нелегко это было в том водовороте, в котором я находился. К тому же надо учесть, что в те годы я даже не подозревал, что когда-либо буду писать вот эти мемуары, поэтому вовсе не старался что-либо запоминать. О том, чтобы что-то записывать, и речи быть не могло, – как вы помните, любые записи категорически запрещались инструкцией. И все-таки, все-таки!

Запали в сердце почему-то письма выселенного в Читинскую область бывшего жителя Копычинецкого района Тернопольской области Дмитро Черного. Может, потому, что его судьба уже с первого письма была предрешена.

Работал Дмитро на шахте "Кадала", трудился очень тяжело, по его собственному признанию, он к таким "зарядкам" не привык. Судя по его письмам, был он человек грамотный и довольно развитый. Живо интересовался международным положением, особенно внимательно следил за ходом войны в Корее, связывал с ней кое-какие личные расчеты. Он полагал, что именно с той войны начнется третья мировая, которой и суждено принести свободу украинскому народу. В своих письмах Дмитро совершенно открыто высказывал о советской власти все, что он о ней думает. Слова ненависти к ней и к коммунизму занимали чуть ли не половину каждого его письма. Иногда он пытался зашифровать свои мысли, однако делал это столь неумело, что не стоило труда разгадать его хитрости. Некоторые фразы память мне услужливо подсказывает даже сегодня: "В скором времени у нас ожидается большая свадьба, и сейчас идет подготовка к ней. Мы с нетерпением ждем приезда на свадьбу нашего дорогого дяди. Он живет далеко от нас, но мы все надеемся, что он приедет на наше торжество, и возлагаем на этот приезд большие надежды. Тогда мы зарежем красного бугая и будем все вместе гулять!.."

Ну как, читатель, ты уже разгадал эту наивную "тайнопись"?

Хорошо помню: после первого же его письма был составлен "меморандум", сам он, бедняга Дмитро Черный, попал под особое наблюдение. По следующим его письмам также выписывались "меморандумы", затем из отделения "ПК" было отправлено спецсообщение в МГБ, после чего последовал обычный в таких случаях финал: письма от Дмитро перестали к нам поступать. Так и закончилось мое заочное знакомство с ним, знакомство, о котором он никогда понятия не имел.

А вот трагическая судьба другого переселенца из Западной Украины – некоего Михаила Флиса. Он был женат. Во время войны был угнан нацистами в Германию, а после разгрома гитлеровской Германии вместе с сотнями тысяч других "неблагонадежных", оказавшихся – добровольно ли или же по принуждению – во вражеской стране, был сослан в Читинскую область. Ничего не зная о судьбе мужа, полагая, что его давно нет в живых, его супруга, подобно многим другим, после окончания войны уехала в Польшу. И вот родственники Флиса, проживавшие в Станиславской области (ныне Ивано-Франковская), сообщили ей, что муж жив и здоров и находится в Забайкалье. Она, разумеется, тотчас же ему написала слезное письмо с заверениями в своей любви и верности, с уверениями, что и она, и дети, с нетерпением ждут его возвращения домой. Разумеется, Михаил Флис тут же откликнулся. Однако, согласно действовавшей тогда инструкции, все письма спецпереселенцев, а также репрессированных, которые направлялись за пределы Советского Союза, подвергались конфискации. По этой причине письма Флиса, несмотря на их совершенно невинный с политической точки зрения характер, подлежали немедленному изъятию. Так возникла односторонняя связь – муж от жены письма получал, жена от мужа никаких вестей не имела. Понятно, Флис не знал, что его письма конфискуются. Читая все новые и новые весточки от своей супруги, в которых содержались, среди прочего, и упреки за упорное молчание, он приходил в отчаяние и, проклиная почтовых работников, все писал и писал… В конце концов, заподозрив неладное, он решил пересылать письма жене через своих родственников, проживавших в Станиславской области, ведь их письма она получала! что же? Первое же такое письмо беспрепятственно дошло до адресата. Вот вам наглядный пример, как можно было обмануть, обойти международное отделение читинской цензуры. На этом и кончился его "успех". Очень быстро цензором международного отделения было установлено, что Михаил Флис в своей переписке с заграницей пользуется услугами посредников. Он был взят под наблюдение нашим "ПК", и с тех пор ни одно его послание услужливым родственникам не ускользало от внимательного ока наших работников. Листки, предназначенные только для родственников, они пропускали, а вот вложения для передачи за границу беспощадно конфисковывали. Так в его переписке с женой вновь наступил длительный перерыв.

Он испробовал еще одну "хитрость": стал писать на польском языке. Эти его письма проходили через мои руки. Конечно же, я их задерживал. А жена Флиса буквально с ума сходила, подозревая все, что угодно, вплоть до супружеской измены, но абсолютно не догадываясь об истинной причине упорного молчания Михаила. На моих глазах между супругами возник разлад. Начались взаимные упреки, обвинения, и вскоре восстановившаяся было семья навсегда распалась.

Но кого волновали подобные человеческие трагедии? Уж, конечно, не железных чекистов, видавших виды и похуже. Действовала слепая, жестокая, безжалостная политическая машина, калечившая, перемалывавшая судьбы миллионов. Что значил для нее один человек?

Я хочу привести еще одну историю из той же "оперы" – как тайная цензура калечила людей. На этот раз, как ни странно, речь пойдет о милиционере по имени Никита Васинюк, который по прихоти судьбы оказался в Чите.

В те годы министерство внутренних дел ощущало острую нехватку милицейских кадров. Зарплата милиционера была мизерной, а служба – тяжелой, сопряженной с опасностью для жизни. Вот почему добровольцев, желавших исполнять рядовую работу в милиции, найти было нелегко. Однако известно, что для советской власти неразрешимых задач нет. Выход быстро был найден. На службу в милицию стали направлять солдат, проходивших действительную службу в советской армии. Никита Васинюк служил в Забайкальском военном округе. Перст судьбы указал на него. Вместе со многими другими солдатами он получил милицейское обмундирование, прошел ускоренный курс обучения "тонкостям" новой профессии и стал советским милиционером.